Глава 9. Осень в Льюисе.

Майкрофт на миг задержал взгляд на собственной ладони — той самой, что минуту назад коснулась её локтя. Ничего примечательного: жест из разряда обязательных. Поддержка, приличие… возможно, даже забота. Хотя и это — часть игры. Ему приходилось изображать участие, чтобы быть рядом. Чтобы наблюдать за ней не через отчёты и расшифровки сессий, а лично.  Он сдвинул брови, достал из кармана безупречно сложенный платок и аккуратно провёл по коже, стирая нечто лишнее. Никакой спешки. Только методичность. Закончив, опустился в кресло. Его подбородок был вздёрнут, пальцы сжимали подлокотники. Он вдохнул — коротко, почти незаметно — и взял со стола зажигалку. Щелчок. Пламя дрожало. Майкрофт смотрел на него пристально, словно в огне мог найти порядок, которого лишился. Он не злился. Нет. Злость была бы слишком человеческой. Он был раздражён. Холодно, почти философски. Так, как раздражается архитектор, узнав, что кто-то вырвал фундамент — и здание устояло. Джеймс Мориарти. Жив. Идеально скрывался весь этот проклятый год. Пока весь Лондон строил теории о смерти Шерлока, Джеймс готовил удар. И когда нанёс — попал точно. Списки агентов, половина иностранных миссий, химическая программа в Северной Корее. В его руках всё превращалось в давление. И, в довершение, Эвелин Девере. Свобода, которую она получила, была не актом милости. А результатом ультимативной сделки, зашитой в угрозы, за которыми стояли миллионы жизней. Он был вынужден уступить. Признать поражение, если говорить откровенно. Пусть и не окончательное. Пусть и временное. Джеймс был хаосом, но хаосом, способным ждать. Умел вживаться в структуру, чтобы потом разрушить её изнутри — как вирус. И всё же… раздражало не только это. Раздражала она. Её образованность — манифестированная тонко и точно, знание этики, привычка к изысканности — и то, как она легко, почти с вызовом, скатывалась в намеренно грубые словесные провокации. Как будто испытывала его. Или себя. Как будто смешение возвышенного и вульгарного было её оружием. И, что хуже всего, оно действовало. Он замечал это. Чаще, чем следовало. ​​Слишком много внимания. Слишком много мыслей. Она не заслуживала ни того, ни другого. Иногда Майкрофт думал, что проще было бы отдать приказ. Ликвидировать.  Но расчёт был холоднее. Если Мориарти действительно к ней неравнодушен — а сам факт требования свободы говорил об этом громче любых жестов — она становилась уязвимостью. Петлёй на его горле. А значит — рычагом давления. Её исчезновение развяжет ему руки. Сорвёт ограничитель. Превратит петлю в спущенный поводок. И тогда он уже не будет выдвигать условия — он будет действовать. Хладнокровно.  Пламя всё ещё дрожало. Майкрофт погасил его и снова щёлкнул зажигалкой, как будто проверял, не утратил ли контроль хотя бы над этим. Он чувствовал не только раздражение. Он чувствовал — опасность. Стратегическую. Личную. И ту особую, липкую интонацию поражения, которую ненавидел всей душой: Мориарти переиграл его.

***

Спустя полторы недели ей действительно стало лучше. Ушла ватность в ногах, больше не звенело в ушах при каждом резком движении. Позавчера она впервые отжималась без паузы на середине, вчера — сделала растяжку и не почувствовала подступающего обморока при наклоне. Она начала собирать вещи.  Их было обидно мало. Пара футболок, одна толстовка, спортивные штаны, топы, форма для миссий — и всё. Когда она перебиралась сюда, ей разрешили взять только самое необходимое. И «необходимое» в терминологии разведки означало — всё, что не содержит запаха, воспоминаний и следов прежней жизни. Остальное осталось за дверью: её аромат, полотенце, простыни, даже баночка любимого геля для душа с нежным ароматом граната. Она не замечала, как скучала. Но теперь, собирая немногочисленные вещи, она поймала себя на странной тяге. — Шёлковые простыни, — пробормотала она с лёгкой улыбкой. — Вот что я хочу первым делом. — И, может быть, баночку того самого геля. Мелочь. Но именно такие мелочи делают человека — собой. Утром ей выдали документы — на имя Мишель Дени. Паспорт, банковскую карту, аккуратный конверт с бумагами. Эвелин пролистала выписку — и, не сдержавшись, хмыкнула. — Щедрость разведки, — проговорила она вполголоса. — Почти трогательная. Сумма отражала не столько оплату за миссии, сколько отношение к ней. На эти деньги можно было жить, если не пытаться восстановить утраченный вкус к жизни. Или вкус к винам, которые она раньше заказывала, не глядя на цену. Не хватило бы и на то, что когда-то казалось необходимым: коробку боеприпасов к привычному калибру, новую оптику. Она подбирала их так, как другие выбирают комплекты украшений  — под настроение, под обстановку, под цель. Теперь это было в прошлом. И впервые в жизни задумалась: а хватит ли? — Возможно, — сказала она себе, чуть прищурившись, — стоит запросить у мистера Холмса экспресс-лекцию по финансовой грамотности. С графиками, конечно. Желательно — на фоне джаза. Мысль была дерзкой. Возможно, именно поэтому — приятной. Эвелин задумалась: сколько бы стоили её услуги, работай она на него? Хотя… она ведь работала. Только он не платил. Странно, что раньше это не казалось важным. Странно, что она не подумала об этом. Среди бумаг нашёлся ещё один документ — водительское удостоверение. Фальшивка, но хорошая. И всё же — настоящее. Потому что вождение было первым, чему она решилась учиться здесь. Долго откладывала.  Она плохо чувствовала габариты машины, один раз даже сложила боковое зеркало об столб — нелепо, с глухим щелчком, от которого щёки жгло сильнее, чем от провала на стрельбах. Мотоцикл был ещё коварнее: тяжёлый, упрямый. Вес она удерживала за счёт физической подготовки, но роста не хватало — и каждый раз при остановке приходилось перехватываться, искать опору. И это — при том, что её даже не выпускали в город. Только полигоны. Асфальт, конусы, упражнения. Контроль. Скорость. Предсказуемость. Она цеплялась за это. И потому — справилась. Права казались ей чем-то почти интимным. Как доказательство: она не просто жила здесь. Она училась. Она двигалась — вперёд.  Утром она обошла тех немногих, с кем могла — и хотела — попрощаться. Куратор выдал ей короткую, сухую речь о дисциплине и будущем, которую завершил неожиданным жестом: пожал ей руку.  С Ризой прощание вышло почти тёплым. Та как-то раз принесла ей чай в медблок и осталась — не по долгу, а по-человечески. В другой жизни они, возможно, даже могли бы подружиться. Хейла она не нашла. Возможно, он нарочно не пришёл. Возможно — был на задании. Она не стала выяснять.  Пара часов — и машина с затемнёнными окнами мягко притормозила у небольшого дома в Льюисе. Водитель не вышел, лишь коротко кивнул. В пути она узнала, что жильё оплачено только на месяц. — Дальше — самостоятельно, — нейтрально произнёс сопровождающий. Эвелин снова подумала — на какие такие деньги. Всё, что у неё было, — банковская карта с символической суммой и навыки, которые сложно монетизировать без винтовки. Дом оказался скромным, но приятным: кухня, совмещённая с гостиной, на первом этаже; спальня и ванная — на втором. Спальня стала настоящей неожиданностью.  Скошенный потолок с чёрными балками, светлые стены и кровать — широкая, с мягким покрывалом молочного цвета, аккуратными подушками и ощущением уюта, которого она не чувствовала уже давно. Эвелин остановилась в дверях.  Из окна падал тёплый, живой свет. Настоящий. Он ложился на подушки, стекал по краю покрывала, касался её ладони. И вдруг — мысль: она могла бы не дожить до этого дня. Она не стала разбирать вещи. Скинула одежду — небрежно, по пути — и почти вбежала в ванную. Повернула ручку крана. Опёрлась руками о край ванны и долго смотрела, как она наполняется. Пар мягко поднимался вверх, стекал по плитке, заполнял воздух едва уловимым обещанием покоя. У неё перехватило дыхание — от самого ощущения, что всё это можно. Она практически коснулась ступнёй воды — и только тогда вспомнила о браслете. Тонкий, чёрный, плотно обхватывающий щиколотку. Тусклый металл, мерцающий индикатор. Можно ли с ним в воду? Она не уточняла. Но душ ведь никто не отменял. И всё же, когда погрузилась в ванну, правую ногу — ту, что с браслетом, — вытянула на керамический бортик. Глаза сами собой закрылись. Уголки губ дрогнули — и она вдруг улыбнулась.  Это было… невероятно приятно. Мышцы плеч, спины начали расслабляться. Мир сужался до одного — до ощущения воды, до едва слышного плеска и почти полного безмолвия в голове. Но одна мысль отказывалась исчезнуть. Джим мог появиться в любой момент. Она вздрогнула. Чуть не ушла с головой под воду, резко подалась назад, упёрлась лопатками в край ванны. Покой — всегда иллюзия. Особенно, когда ты знаешь, кто умеет его разрушать. Но Джим не появился.  Ни тогда, в ванной, ни позже. Ни на следующий день, ни через три, ни через семь. Эвелин почти не выходила на улицу. Ей не хотелось — и было немного страшно. Год в изоляции оставляет на человеке след — невидимый, но ощутимый. Простое желание пойти в супермаркет превращается в испытание. А мимо проходящий силуэт — в угрозу. Она знала, как легко можно увидеть не того. Или — того. Она не хотела его видеть. Но сегодня утром что-то изменилось. Ей хотелось выйти. Купить те самые шёлковые простыни. Может, мягкие полотенца. Или одежду — не форму. Что-нибудь простое. Домашнее. Или даже красивое. Сегодня было 28 сентября. Пасмурный, холодный день, но без дождя. Без ветра, пронизывающего до костей.  Льюис утопал в осенних листьях — рыжих, жёлтых, изредка алых. Никто не торопился их убирать: они покрывали тротуары, застревали в решётках, ложились на лавочки и капоты машин. Эвелин вошла в уютное кафе в старом здании, заказала кофе в бумажном стаканчике и уже собиралась уйти — но передумала. Осталась. Села у окна. Обхватила тёплый стакан ладонями. И смотрела. Прохожие шли по своим делам: кто-то выгуливал небольшую собаку — кажется, корги, — кто-то нёс пакеты с покупками, кто-то поправлял шарф, смеясь в телефон. Жизнь. Настоящая. Простая. Она наблюдала — и ловила себя на странном, непривычном вопросе: а могла бы она стать её частью? Сидеть в этом же кафе через неделю, через месяц. Узнавать лица. Делать заказ по привычке. Спрашивать у официантки: «Как ваш сын? Может, ему помочь с физикой?» Знать, что в субботу будет ярмарка. Или концерт в старом зале. Кофе остыл быстрее, чем хотелось бы. Эвелин всё же допила его, не торопясь. Выбросила стаканчик и вышла на улицу. Тонкие облака ползли по небу, мягко приглушая свет. Льюис не спешил понравиться — но всё равно западал в душу. Она шла по улице, похожей на открытку: каменные фасады, старая церковь, резной знак с часами, как на старом фото.  Перед одной из витрин Эвелин остановилась. Магазин одежды — не изысканный, но с вкусом. Внутри пахло деревом, новой тканью и чем-то уютным, едва уловимым — может, лавандой. Она выбрала пару вещей, не раздумывая: свободные клетчатые брюки, белую рубашку,  мягкий, синий свитер с косами. В таких особенно приятно согреваться осенью. А потом — бельё. Его не было в списке покупок. Но когда пальцы скользнули по тонкому, мягкому трикотажу, когда она заметила эти крошечные цветы — неловко рассыпанные по ткани, не смогла устоять. Это бельё не было создано соблазнять. И не было создано для спорта. Она бы не хотела, чтобы кто-то его видел. Но очень хотела бы проснуться в нём утром. Кассир аккуратно сложила покупки в бумажный пакет.  Эвелин заплатила и вышла обратно на улицу. В другом магазине она купила постельное бельё. Бордовое. Шёлковое. Выбор казался немного избыточным, даже капризным — но ей очень хотелось, чтобы к телу прикасалось нечто холодное. Скользящее. Город был маленький. Поэтому покупки она отнесла домой — закинула пакеты, даже не разуваясь, — и снова вышла. Спустя час бессмысленного шуршания листвой под ботинками, Эвелин набрела на конюшню на самой окраине города. Забор в щербинках краски, открытые ворота, запах сена и звуки — ржание, фырканье. Лошади паслись неподалёку: тёмные, светлые, лоснящиеся, с ленивыми взмахами хвостов. Она просто стояла и смотрела. Их движения были медленными, уверенными. Почти медитативными. — Любите лошадей? — услышала она за спиной. Обернулась. Пожилой мужчина — в тёплом свитере, с прямой спиной и усталыми, но добрыми глазами. — Да, — коротко ответила она. — С детства. — Хотите покататься? — предложил он просто. Эвелин чуть усмехнулась. — В другой раз. Сегодня… хочется просто побыть рядом. Он понимающе кивнул. — Могу принести морковки, если хотите угостить. — Можно я куплю? — Купите? — Он усмехнулся. — Пойдёмте, «купите». Он позвал её с собой — за морковью. Выдал целое ведро, ссылаясь на хороший урожай в этом году. Из-за лакомства лошади приняли Эвелин с интересом. Несколько подошли сразу. Одна — гнедая с белой отметиной на лбу — ткнулась в плечо. Эвелин протянула ей кусочек, и та взяла его аккуратно, почти нежно.  Кроме лошадей на конюшне были ещё овцы — смешные, кудрявые — и куры, и две большие собаки, одна из которых охраняла вход, а другая предпочитала спать на соломе, лениво кося глаз. Мужчина — его звали Артур — позже пригласил Эвелин на чай. — Моя жена будет рада. Всё думает, что нам не хватает новых лиц, — сказал он. Дом стоял в двух минутах от конюшни. Низкий, очень ухоженный, с садом, в котором ещё цвели поздние розы. Жену звали Маргарет. — Мишель, — представилась Эвелин. — Я недавно сюда переехала. — Из Лондона? — Да. Маргарет подала чай в винтажных фарфоровых чашках, которые наверняка бы понравились Майкрофту, и выложила печенье на тонкую тарелку. — Почему вы решили перебраться из столицы? — спросил Артур. — Обычно в вашем возрасте люди как раз туда и стремятся. Эвелин на секунду задумалась, выбирая ответ. — Я не очень люблю суету. Шум, постоянную спешку. Мне ближе тишина. Она сделала глоток, затем добавила: — А ещё… Льюис недалеко от моря. Маргарет понимающе кивнула. — Красивое у нас побережье. Особенно осенью. Эвелин улыбнулась в ответ. Жаль только, что море — за пределами города. А значит, мне туда нельзя. Во всяком случае без разрешения. Мысль легла тонкой тенью. Не болью — но напоминанием. О свободе, которая казалась почти настоящей, если не заглядывать слишком далеко. — Простите… Можно от вас позвонить? Пожалуйста.  Ей разрешили. Показали, где телефон — стационарный, с длинным витым проводом, как в старых фильмах. Она набирала номер медленно, словно каждое нажатие приносило боль, но помогало сдерживать слёзы. Ей хотелось позвонить одному человеку. Самому близкому. По которому скучала весь этот год. Которого оттолкнула. На третьем гудке трубку подняли. — Алло? Знакомый голос. Тот самый. Безошибочный. — Кто это? Эвелин молчала. Ей вообще нельзя было звонить. — Кто это? — повторил Эрик. Голос стал настороженным. И чужим. Через секунду он сбросил вызов. Эвелин прижала трубку к груди, опустила голову. Слёзы не катились. Она не позволяла. Если бы он знал, что звонила его сестра, — бросил бы трубку быстрее или медленнее? Всё это время он был единственным, о ком она сожалела. В детстве он говорил, что будет её защищать, когда вырастет. Не знал, что однажды его надо будет защищать от неё самой. Она хотела позвонить ему ещё в день смерти Джима. В его День Рождения. И на Рождество. Но не имела права. Эрику сказали, что она под защитой свидетелей. Что живёт где-то в США, без права контактов — ради их же безопасности. Ей потребовалось две минуты и тишина, в которой набатом билось сердце, чтобы снова стать Мишель и вернуться к чаепитию.  — А у вас есть дети? Или… внуки? — спросила. — Есть, — с улыбкой кивнул Артур. — Дочка с мужем, и трое внуков. Но живут в Португалии. — Видимся редко, — добавила Маргарет, поджимая губы. — Но они счастливы, и это главное. Возникла короткая, но тёплая тишина.  — А вы, Мишель? — спросила Маргарет. — Простите, если это слишком личное. Эвелин медленно покачала головой. — Нет. Ни семьи, ни… ничего такого.  Она вдруг улыбнулась: — Если вам нужна помощь на конюшне — я с радостью.  Это ведь и правда хорошая нагрузка. Пахота на свежем воздухе. Лучше тренажёров. Артур удивлённо поднял брови, а потом с тем же мягким добродушием кивнул: — Мы будем только рады. Приходите в любое время, Мишель.  Почувствовав, что для первого раза — достаточно, Эвелин уже собиралась уходить, но хозяйка конюшни вдруг вздохнула и, глядя в окно, пробормотала: — Только бы куница опять не пришла этой ночью. — Куница? — переспросила Эвелин. — Повадилась, мерзавка, душить кур, — буркнул Артур. — Уже третью ночь подряд. Лазает, как тень. Клетки закрыты, сетка цела, а всё равно находит, как пролезть. — Надо звонить охотнику, — добавила Маргарет.  Эвелин хотела предложить свою помощь. Подумала, что попасть в куницу — не самая сложная задача. Мелкое, юркое существо, но предсказуемое. Особенно если наблюдать.  Она уже приоткрыла рот — и тут же закрыла. Мысль о прицеле, наведённом на куницу, вдруг показалась… неестественной. В неё не хотелось стрелять. И ни в какое другое животное тоже. Может, дело было в том, что оно просто следовало своей природе. Куница не убивала ради власти. Не манипулировала. Просто была и Эвелин нечего было ей предъявить. — Простите, — сказала она чуть тише. — Боюсь, с этим я не смогу помочь. Эвелин поднялась и добавила: — Спасибо за чай. И за беседу. — Осторожнее по дороге, уже темнеет, — напомнила Маргарет, проводив её до порога. Лёгкая улыбка стала ответом, но, выйдя за калитку, она хмыкнула. Осторожнее…  В этом городе, похоже, нет убийц. Кроме меня.  Эвелин зашагала прочь, вглубь сгущающихся сумерек. Город стягивался вечерним холодом. Фонари ещё не зажглись, но небо уже ныло — серым, томным, усталым. И, кажется, вот-вот должен был пойти дождь. Она ускорила шаг — зонта у неё не было.  Уже недалеко от дома, запоздало вспомнившие о своих обязанностях, вспыхнули уличные фонари — мягкие, рассеянные. На ступеньках у входа что-то лежало. Сначала она подумала — пакет. Или развёрнутая газета. Но, подойдя ближе, остановилась. Букет. Чёрные калы — строгие, безупречные — в чёрной матовой бумаге, перевязанной белой лентой. Она долго стояла, не решаясь прикоснуться. Словно прикосновение могло что-то изменить. Подтвердить. Разрушить. А потом всё-таки подняла. Щёлкнул замок. Над головой вспыхнул свет. Эвелин разулась почти автоматически, прошла к лестнице, села на ступеньку, всё ещё не выпуская букет из рук. Среди необычных цветов была открытка. Она осторожно вытянула её, развернула и прочла: «33 — красивое число. В нумерологии — завершение цикла. В религии — смерть. В моей системе — возраст, когда ты всё ещё вкусна, но уже начинаешь думать, что не обязана быть съеденной. Как трогательно. С Днём Рождения.» Подписи не было. Но в ней не было нужды — каждая буква говорила за себя. Почерк — знакомый. Левша. Её никто не поздравил сегодня. Никто. Кроме него. Она опустила открытку на колени. Невыносимая тишина наполнила дом — и её саму. И только за окном, словно по команде, начался дождь. Медленно. Осторожно. Словно и он знал: слишком резкое прикосновение — разобьёт.