Глава 10. Границы дозволенного.

Помимо документов, ей выдали ноутбук — строгий, чёрный, без наклеек. Рабочий. Без особого доступа. Без выхода в мир, где кто-то знал её имя. И — телефон. Обрезанный по функциям, но с защищённой связью. На днях пришло первое письмо: баллистическая экспертиза, пара файлов, стандартная формулировка. Работа была несложной, даже механической. Но она оплачивалась. А значит — была важна.  В копии письма стояла фамилия Майкрофта. Пальцы сами собой коснулись тачпада. Эвелин кликнула по имени. Открылось окно: пустое, ожидающее. Она смотрела на него слишком долго. Писать казалось глупым. Она хотела связаться не из сентиментальности. У неё были вопросы. И пара просьб. Но она не знала с чего начать.  «Мистер Холмс, проведёте мне лекцию о финансовой грамотности?» «Хотите взглянуть на моё жилище?» «Знаете, бордовое шёлковое бельё оказалось не таким уж расточительством». Один за другим, варианты рушились под тяжестью неловкости. Ей вдруг показалось, что все эти слова отзовутся в нём только лёгким раздражением. Или, что хуже, — равнодушием. Она привычно закатила глаза и закрыла ноутбук. Взгляд скользнул по столу. Цветы всё ещё стояли в вазе — чёрные калы, остро контрастные на фоне мягкой обстановки. Джим. Так и не появился. Это было странно. Он исчез. А исчезновение — не в его духе. Он держит дистанцию? Или ждёт? Или… снова играет? Эвелин потянулась, встала, ощутила, как в мышцах приятно отозвался вчерашний бег. Зевнула, не скрывая этого от самой себя, и пошла переодеваться. Выбрала тёплую спортивную форму — не слишком новую, но мягкую, немного потерявшую цвет от стирок. Уже накидывая толстовку, вспомнила: сегодня она обещала Артуру помочь на конюшне. Эвелин шагала быстро, обходя лужи, и всё чаще ловила себя на том, что этого не хватит. Прямых улиц было мало. Узкие тротуары, машины, чужие взгляды. Это не давало разогнаться — ни телу, ни мыслям. Но на конюшне — другое дело. Поле, огороженное для заготовки сена, пустовало в это время года. По его краям тянулись колеи от техники — широкие, вытоптанные, почти идеально ровные. Эвелин предпочитала бегать там, а потому стала частой гостьей и помощницей Артуру и Маргарет. Подносила сено животным, рассыпала корм, убирала, когда просили. Иногда — и когда не просили. Ей нравилось. В этом было что-то правильное. Понятное. Честное. Тело работало. Мышцы отзывались.  Иногда, в этих утренних пробежках по вытоптанной дорожке, Эвелин чувствовала, как в ней что-то восстанавливается. Простая, предсказуемая цикличность — шаг, вдох, выдох, шаг — успокаивала сильнее, чем разговоры с психиатром. Но сегодня ей хотелось большего. Не просто бега. Не просто нагрузки. Она хотела проверить границы. И браслет. Увидеть — где заканчивается дозволенное. Эвелин сама вывела лошадь. Чёрную, высокую, с сухими ногами и чуть нервными ушами. Проверила копыта, расчистила, почистила боковины щёткой, надела подпругу, затянула туго, как учила когда-то тренер в юности. Затем седло, капсюль, уздечку. Всё в ней сегодня было сосредоточенным. Они вышли в поле шагом. Лошадь бодро кивала головой, прислушиваясь к её рукам. Эвелин дала повод, чуть скользнула пальцами по гриве, чтобы успокоить — да и себя тоже. Они разминались вместе. Как пара. На рысь перешли легко — с того самого лёгкого сигнала, от которого зависит гармония. Плавно, без рывков. Без лишнего усилия. Она слышала только стук копыт, дыхание, ветер в ушах. И потом, почти не думая, послала лошадь вперёд. Галоп. Тело оторвалось от седла. Подъём, посадка, полёт. Поляна, лёгкий наклон, затем вверх. И снова: копыта как барабаны, сердце — в такт. Она не кричала от восторга, но вся внутри светилась им. Лошадь мчалась мощно, но под контролем. Шлем надёжно удерживал волосы, но лицо ловило воздух — почти как в детстве. Они отдалялись. Конюшня и уютный Льюис исчезали, оставляя только поле, небо и линию деревьев впереди. И тут — дрожь. Навязчивая, чужая. В щиколотке. Вибрация. Один раз. Второй. Дольше. Резче. Сигнал браслета был настойчивым. Едва ли не раздражённым. Её свобода заканчивалась здесь. Она потянула повод, замедлилась. Лошадь нехотя сбавила ход. Ещё один шаг — и они остановились. Эвелин выдохнула. Погладила лошадь по шее — будто извиняясь. И развернула назад. В этот момент где-то в кармане на молнии завибрировал телефон. Она достала его, оставаясь в седле. Майкрофт Холмс. Её брови чуть приподнялись. Почему у неё вообще есть его номер? И вдруг поняла, что с момента получения телефона так ни разу и не заглянула в список контактов. Она посмотрела на экран несколько секунд, словно взвешивала — отвечать или нет. Потом всё же коснулась кнопки. — Да? — Здравствуйте, мисс Девере, — начал он, — надеюсь, вы сохраняете благоразумие и не пытаетесь пересечь установленные границы. Она вздохнула — чуть слышно, почти себе. Отчитывает. Конечно. Он не может не отчитывать.  — Я просто хотела понять, где заканчивается «в пределах Льюиса». — Спокойно ответила Эвелин. — И сразу повернула назад. Лошадь может подтвердить. Никакого раскаяния в голосе. И ни тени привычной провокации.  — Рад, что вы нашли себе развлечение, — бросил он устало.  ​​— Вас раздражает, что я не сбежала? ​​— мягко уточнила она. ​​— Или что не дала повода наказать? Ну вот зачем я снова его провоцирую.  — Вас, как я вижу,  неизменно тянет проверять границы дозволенного. — Произнёс он после паузы. Эвелин невольно усмехнулась. Он это сейчас о чём? О браслете и попытке ускакать за периметр — или… о том, что я приняла звонок и разговариваю с ним, будто между нами нет границ? Она почти ответила — остро, двусмысленно. Но передумала. И уже совсем другим тоном сказала: — Верно, мистер Холмс. Может… поужинаем?  На том конце повисла пауза. Долгая. Эвелин улыбнулась краешком губ. — Вдруг и вы сумеете найти развлечение в Льюисе? — добавила она невинным тоном. Почти как будто заботилась. Почти. — Вас забавляет мысль, будто я способен пожертвовать вечером ради… досуга? — холодно уточнил он. — Не ради досуга. Ради меня, — парировала Эвелин. Он выдохнул — почти как будто усмехнулся, но слишком сдержанно, чтобы это стало признанием. — Какая самонадеянность. — Уверяю вас, вы не пожалеете.  Она вновь погладила лошадь по шее, но движение получилось рассеянное, словно она искала куда деть напряжение. — Что ж, допустим. — Голос Майкрофта чуть смягчился, но не утратил привычную ироничную отстранённость. — Но при условии: вы воздержитесь от своих привычных провокаций. Пальцы Эвелин на миг сжали гриву. — Обещаю. Ни слова. Даже школьную форму надевать не стану. Лошадь мотнула головой, будто почувствовала, на какой ноте сказана фраза. Между ней и Майкрофтом снова повисла тишина — удивлённая или раздражённая, но не равнодушная. — Я буду ждать вас в старом ресторане в центре. Голос прозвучал чётко, буднично. Эвелин услышала, как он щёлкнул зажигалкой. Хочет закурить. Нервничает.   — Семь часов. Постарайтесь не опаздывать. Он завершил звонок. Она усмехнулась. Майкрофт — как отец. Тот тоже всегда просил её не опаздывать. И всё же было в тоне Майкрофта нечто… не вполне официальное. Словно за формальной строгостью пряталась привычка — не приказать, а просить.  Ему, кажется, действительно нравилось опекать. Это не комплекс Бога. Это скорее… ОКР в костюме от Бриони. Телефон отправился в карман, пальцы вновь нашли поводья. Лошадь двинулась вперёд и легко перешла в галоп. Не к границе, но достаточно близко, чтобы напомнить себе, что свобода — это не только место. А иногда — игра с тем, кто её определяет. Полчаса спустя она вернулась на конюшню — в меру уставшая, но удовлетворённая. В теле приятно отдавало, как после полноценного занятия. Лошадь шагала спокойно, словно тоже приняла этот день как тренировку, а не бунт. Эвелин сняла с неё седло, аккуратно отсоединила уздечку. — Спасибо, — шепнула она, поглаживая животное по шее. И, конечно, достала из кармана заранее припасённую морковку. Лошадь хрустнула с удовольствием. Потом — сено. Ритмичные движения, тёплый запах, устоявшийся порядок в стойлах. Маргарет, проходя мимо, кивнула и проговорила с усмешкой: — Очаровательная ранняя пташка. Скоро начнёшь нас с Артуром опережать. — Успею выполнить всю вашу работу, — с улыбкой отозвалась Эвелин. — Не думаю, что вы сильно расстроитесь.  — Особенно если после этого ты согласишься на завтрак, — с улыбкой подхватила Маргарет. — Яйца с пылу с жару. И Артур вчера принёс новый сыр, овечий. Мягкий, как облачко. Это уже не в первый раз. Эвелин знала: уговаривать её не будут — просто скажут, что завтрак всё равно накрыт, и если она откажется, придётся есть за троих. А потом ещё обязательно сунут в руку кружку с тёплым чаем, как будто она здесь своя. Как будто — всегда была. — Я не откажусь, — сказала Эвелин. — Спасибо. Они вошли в дом через боковую веранду, где пахло старым деревом и хлебом. На кухне уже потрескивал огонь, свистел чайник, а Артур ставил на стол сковороду.  Эвелин села на привычное место у окна и вдруг поймала себя на мысли: Артур и Маргарет — как родители. Не её. Но такие, какие могли бы быть. Спокойные. Добрые. Заботливые. Они ей нравились. Искренне. Без оговорок. После завтрака Эвелин вернулась домой. Лошадей поблизости не было, но запах фермы всё ещё цеплялся к коже, к волосам, к манжетам. Первым делом она отправилась в ванную. Горячая вода, шампунь с ароматом жасмина, мягкое полотенце — и почти стёртая граница между утренней версией себя и той, которая будет нужна вечером. Она сушила волосы с сосредоточенностью снайпера, будто укладка могла стать частью плана. На кончиках остался лёгкий изгиб: не слишком старательный, но достаточно выразительный, чтобы красиво ловить свет. Днём — работа. Её первый полноценный отчёт с пометкой «экспертное мнение». Она закатила глаза, прежде чем принялась за формулировки. Стрелял кто-то другой. А ей достался документ.  Ближе к вечеру она накрасилась — ненавязчиво. Ресницы подчёркнуты, скулы обозначены. На губах — сатиновый ягодный оттенок. Кожа сияла, но не блестела. А ещё ей захотелось добавить невинных розовых румян. В гардеробе долго не колебалась: белая рубашка, высокие клетчатые брюки с лёгкой расклешённостью, длинное чёрное пальто. Манжеты рубашки были отогнуты несимметрично. Намеренно. На сантиметр. Порядок — его слабость, и ей вдруг захотелось в нём пошуршать. Остроносые туфли на каблуке — высоком, призванном хоть немного сократить их разницу в росте. По её прикидкам между ними сантиметров двадцать пять. Почти смешно. Сумочка — маленькая, кожаная, с тонким ремешком. Перед выходом она посмотрела в зеркало. И поймала себя на мысли: с длинными, натуральными волосами ей нравилось больше. На миг захотелось отрастить. Но мысль отсеклась почти автоматически. Потому что длинные волосы нравились Джиму. До ресторана было не больше двадцати минут пешком. Эвелин решила пройтись — Льюис был ещё залит вечерним солнцем. И всё бы было прекрасно, если бы не каблуки. Брусчатка под ногами оказалась не самой дружелюбной поверхностью. Ноги быстро напомнили, что она отвыкла от шпилек. Эвелин почти засмеялась. Выбрала их, чтобы быть ближе к нему ростом. Какое тщеславие. Недалеко от ресторана замедлилась. Часы на экране телефона показывали 18:59. Она пришла вовремя, как он и хотел. Эвелин остановилась у соседнего здания, улыбнулась. Подождала ровно четыре минуты. Чтобы опоздать на три. Потому что это тоже — часть игры. И границ. Она вошла в ресторан с точностью до момента. Ничего вычурного. Старое, добротное заведение, со вкусом и без притязательности. Почти британская версия того, что называют душой. Майкрофт сидел у окна. Костюм-тройка, как всегда. И… галстук — в тон её клетчатым брюкам. Случайность? Он поднялся, когда заметил её. — Мисс Девере. Голос был спокойным, но взгляд скользнул по ней чуть внимательнее, чем позволяла сдержанность. Пальто — с её плеч. Он не спросил — просто помог снять, аккуратно, почти церемонно. Пальцы едва коснулись её руки, и тут же отступили. Глаза зацепились за манжеты.  Он нахмурился. Едва заметно. Но заметно. Не сказал ни слова. Выдвинул перед ней стул. Элегантно. Как будто делал это каждый вечер. А, может, и правда — каждый.  — Благодарю, — спокойно произнесла Эвелин. — Надеюсь, вы не слишком скучали без меня.  Она села, не поправляя рукава. И только уголки её губ чуть дрогнули. — Я почти решил, что вы нарочно. — Ответил Майкрофт, опускаясь на стул напротив. — Зато успел ознакомиться с меню. Эвелин слегка склонила голову. — Что, по-вашему, подошло бы мне из местных блюд? Если исходить из вашей… дедукции. Он взглянул на неё чуть прищурившись. Её вопрос забавлял.  — Вы ведь, вероятно, скажете, что ничего из моего списка не вызывает у вас аппетита. — Зато вызывает интерес, — парировала она. — Удивите. — Утка с апельсиновым соусом и острым перцем.  Майкрофт откинулся чуть назад, сцепил пальцы и продолжил: — Цитрусы — терпкие, яркие, на грани агрессии. Чили — с дозой опасности. Но в целом — блюдо выверенное. Контрастное. Провоцирует, но не теряет изысканности. Как вы. Она улыбнулась — медленно, почти задумчиво. — А вы, оказывается, умеете делать комплименты.  — Это не комплимент. Это наблюдение о котором вы сами попросили, — сухо уточнил он. Но в голосе всё же дрогнула тень удовольствия. Мысль о вине пришла сразу за словами Майкрофта, едва он сказал о блюде. Она колебалась. Не потому что не хотела — как раз наоборот. Просто знала, что совмещение алкоголя и антидепрессантов — идея сомнительная. Но один бокал… Один раз. — К утке идеально подошёл бы шираз.  — Интересно, — отозвался Майкрофт, — я как раз собирался заказать шираз. Он подойдёт и к моему блюду. — А что выбрали вы? — Филе оленины с тимьяном и соусом из красной смородины. — Он бросил взгляд через стол, чуть дольше обычного задержав его на ней. Эвелин чуть прищурилась, внимательно вглядываясь в его лицо. — Вы тонко подбираете блюда. Майкрофт не успел ответить — к ним подошёл официант. — Для дамы — утка с апельсиновым соусом и чили. Мне — филе оленины с тимьяном и соусом из красной смородины. Официант кивнул. — Сырную тарелку — к началу. Бутылку Шираз Пенфолдс и два бокала, пожалуйста. Это была её инициатива. Её приглашение. Значит — её счёт. Так принято. Так справедливо. Так… больно щёлкает по самолюбию, когда вино стоит, как консультация юриста по финансовой безопасности. — Прекрасный выбор, сэр. — Произнёс официант то, о чём думала Эвелин. Приятно, когда угадывают твои мысли. Даже если они — об утекающем бюджете и мужчине в костюме, который выбирает дорогое без тени сомнения. Когда официант удалился, Эвелин чуть выгнула бровь. — Пенфолдс? — Уместен. — Он улыбнулся уголками губ.  — Разумеется. Как будто вы могли выбрать что-то менее изысканное. — Съязвила она.  Словно по сигналу, появился официант. На подносе — изысканная сырная тарелка: пять сортов — от мягкого козьего до выдержанного стилтона. Виноград — белый и тёмный, грецкие орехи, аккуратная пиала с мёдом. Следом — бутылка вина. Красный шираз с глубоким, почти чернильным цветом.  Официант наполнил бокалы, сделал лёгкий поклон и удалился. Майкрофт поднял бокал. — За развлечения. — Голос ровный, почти ленивый. Но в глазах явно мелькнула искра. Эвелин едва не закатила глаза. Разумеется. Он развлекается. Ведёт себя как джентльмен, пьёт вино за семьсот фунтов и смотрит, как я делаю вид, что это не подрывает мой бюджет. Но вслух сказала другое: — За развлечения.  Они чокнулись. Коротко. С глухим стеклянным акцентом. Первый глоток был терпким, с тонкой пряностью и обволакивающей теплотой.  Она взяла кусочек выдержанного сыра, медленно положила его на язык, прикусила виноград. И сделала ещё один глоток — чуть щедрее. Майкрофт, как и всегда, внимательно наблюдал. — О чём вы хотели поговорить? — спросил он, небрежно, будто между делом, но взгляд не отпускал. Эвелин взглянула на него, улыбнулась. — Почему вы решили, что я хотела поговорить? Он не ответил — только чуть приподнял бровь. — Может, я просто хотела приятную компанию для ужина. — Её голос стал мягче, но в нём уже слышалась тень вызова.  Третий глоток. Чуть дольше задержала вино во рту, прочувствовала вкус. От алкоголя начинало становиться легче. Опасно легче. — Я пригласила вас, потому что… — она притворилась задумчивой, как будто подбирала слова, — не представляла себе более подходящей кандидатуры для того, чтобы провести вечер с изысканным мужчиной, склонным к анализу. И, возможно, к лёгкому раздражению. В отличие от Эвелин, Майкрофт предпочитал мягкие сыры — бри, камамбер. Аккуратно отламывал, словно и здесь существовал порядок: в давлении ножа, в количестве мёда, в соотношении текстур. — Мисс Девере… Он сделал глоток и поставил бокал на стол.  — Кажется, вы давали обещание воздержаться от провокаций. Лёгкая улыбка дрогнула на её губах и тут же погасла. — Вы правы. Как и в том, что я действительно хотела поговорить. Он чуть подался вперёд. Словно не ожидал честности. Словно именно её и ждал. — Продолжайте, — сказал он спокойно.  Эвелин опустила взгляд. Пальцы немного нервно провели по ножке бокала.  — Я хотела бы знать, как мой брат. Майкрофт не сразу ответил. Он отвёл взгляд, сделал неторопливый глоток вина. Она почти слышала, как тянутся секунды — …двадцать одна. …двадцать две. …двадцать три. — Вам не положено знать. — произнёс он наконец, спокойно, почти мягко. Эвелин усмехнулась, но уголки губ дрогнули слишком резко. — Конечно. Она не пыталась спорить. Но и скрыть разочарование тоже не пыталась. И прежде чем тишина зазвенит сильнее, Майкрофт добавил: — Это в первую очередь… для его же блага. Эвелин подняла на него взгляд, на щеках появился заметный румянец. И, к своему же удивлению, выдохнула: — Его благо? Она наклонилась чуть вперёд. — Я не собиралась писать ему. Не собиралась звонить. Я бы просто… Молчание на миг пересилило её. — Просто прочла бы. И всё. Он бы ничего не узнал. На секунду она забыла держать маску. Забыла быть мягкой, сдержанной, обтекаемой. — Как именно это могло бы его подставить? — спросила она чуть резче, чем следовало. — Или вас? Майкрофт снова не торопился отвечать. Сделал глоток вина. И лишь потом, спокойно — почти буднично — произнёс: — Вы не в том положении, чтобы задавать такие вопросы. — Вас освободили не для того, чтобы вы вновь вмешивались в жизни других людей. Даже под видом любопытства. Его взгляд стал жёстче: — Вы были инструментом. Стали обременением. Не делайте шаг, после которого превратитесь в угрозу. Глаза защипало. Брови сами изогнулись вверх — как в детстве, когда обида накрывала раньше, чем можно было спрятаться. Даже Джим… Даже Джим не доводил её до слёз вот так — метко, хладнокровно. Она резко моргнула. Потом ещё раз. Пальцы сжались в тонких складках салфетки. Хотелось встать и уйти. Но всё, что она себе позволила — отвернуться. За окном шевелились силуэты прохожих. Эвелин смотрела на них, словно могла оказаться снаружи — если будет достаточно долго молчать. — Я не имел в виду… — начал Майкрофт, и тут же замолчал. — Не все угрозы — вредны, — наконец произнёс он. — Некоторые из них… необходимы, чтобы напоминать, что мы ещё живы. Эвелин не повернулась. Но её дыхание стало чуть ровнее. Официант подошёл почти неслышно — и вовремя. Словно интуитивно чувствовал, когда лучше не мешать, а когда — вмешаться. Перед Эвелин поставили утку: тонкие ломтики на апельсиновом соусе, с пряной золотистой корочкой и декоративной каплей чили по краю тарелки. Эвелин посмотрела на блюдо. Потом подняла взгляд и тихо сказала: — Удивительно, как легко одна фраза может перечеркнуть целый вечер. Она взяла вилку, наколола кусочек. — Или вы считаете это неизбежным? Стратегией? Майкрофт аккуратно положил салфетку на колени, выровнял вилку и нож относительно тарелки — так, чтобы между ними был идеальный угол. Затем отодвинул бокал — на идеальное расстояние: два сантиметра выше края тарелки и чуть правее её середины.  Эвелин наблюдала, не комментируя.  — Если бы это была стратегия, она оказалась бы неожиданно неэффективной.  Он посмотрел прямо на неё. В её глазах читалась усталость — та, что накапливается в человеке годами. Грусть. Меланхолия. Разочарование, которое она даже не пыталась спрятать. — Впрочем, любые иные просьбы — более реалистичные — я рассмотрю с должным вниманием. Вкус утки удивил: сочное мясо, терпкий апельсиновый соус, капля остроты, едва касающаяся нёба — и всё вместе оказалось… Безупречно. Она положила вилку, чуть прикрыла глаза — на секунду — и только потом заговорила, спокойно, почти буднично: — Я бы хотела иногда выбираться на побережье. Мне сказали, что здесь прекрасное море и скалы. Её тон был мягким, не похожий на просьбу. Скорее — он был признанием. Или мечтой, сказанной вслух. — Один единственный пляж. — Она взглянула на него. — Писхейвен. Её просьба не укладывалась в схемы. Не несла скрытых выгод. Не содержала угроз. Она просто хотела — и не притворялась, что не хочет. Майкрофт отвёл взгляд, будто это дало ему несколько лишних секунд, чтобы вернуть привычный порядок внутри. Попытался просчитать: зачем? зачем именно этот пляж? Какая в этом цель? Но всё расползалось в бессмысленное. Пляж не давал влияния. Не менял расклад.  Только… солёный воздух, песок и ощущение, что мир может быть мягким. Сентименты. Он чуть поморщился — еле заметно, больше внутренне. — Я рассмотрю это. — Голос остался ровным, но в нём исчезла привычная сухость. Улыбка едва коснулась его губ и он добавил, почти с иронией — но всё же без насмешки: — Разумеется, это неразумный выбор. Ни один аналитик не поддержал бы вашу просьбу. Он снова посмотрел на её не симметрично отогнутые рукава. — Но, полагаю, именно поэтому он вам и важен. Они молчали несколько минут. Эвелин доела утку — медленно, с удовольствием. Майкрофт ел почти так же. Не торопился. Не суетился. Каждое движение — выверенное, но не напряжённое. Она поставила бокал на стол. Почти пустой. Через мгновение — к ним вновь подошёл официант. Разлил вино в оба бокала.  Эвелин сделала глоток вина. Внутри всё ещё гудело от его слов. «Обременение». «Угроза». Она могла бы уйти. Могла бы бросить что-то резкое. Но… не стала. Она выбрала остаться. Потому что это её вечер. И если уж платить — то развлекаться будет не он. А она. Если он решил играть в холод — она согреет пламенем. Не слабостью. Не жалостью к себе. А силой. Желанием видеть, как дрогнет его идеально поставленный мир. — Почему разведка, а не политика? Майкрофт коснулся бокала. Посмотрел на неё спокойно: — Политики стоят у власти. В то время как разведка — и есть власть. Скрытая, незаметная, но куда более эффективная.  Она сделала очередной глоток. Вино уже чуть мягче размывало границы между наблюдением и исповедью. — Публичная политика требует маски морали. В разведке можно быть циничным, рациональным и жестоким, если это ведёт к нужному результату.  — Вы считаете меня жестоким? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Я считаю, что вы так тщательно контролируете всё вокруг — лишь бы никто не догадался, что под этим идеальным костюмом живой человек.  Она не отвела взгляда. Лишь медленно протянула руку к солонке — и, будто между делом, передвинула её. На пару миллиметров влево. Слегка наискось. Так, чтобы она больше не совпадала по оси с перцем. Нарушение было почти незаметным. Но не для него. — Скажите честно, мистер Холмс… Вы хоть раз позволяли себе быть не безупречным? Майкрофт на мгновение задержал взгляд на солонке. Не выровнял. Только медленно выдохнул через нос. — А вы, мисс Девере… Он подался вперёд, опираясь на локти — расстояние между ними сократилось. — Хоть раз позволяли себе не забывать, что вы — убийца? Он не улыбался. Тон был ровный. Но во взгляде было что-то другое — вызывающее, опасное, почти чувственное. Так смотрят не на врага. Так смотрят на человека, которого боятся… и жаждят. Эвелин не отвела взгляда. Не отшатнулась. Она — наоборот — опёрлась на локти, зеркально, как он. Медленно подалась вперёд. Её голос стал низким, спокойным. Почти интимным. — Вы… боитесь меня? На долю секунды что-то дрогнуло в его взгляде — слишком коротко, чтобы точно сказать, было ли это эмоцией. Но достаточно, чтобы почувствовать — он не ожидал. — Я боюсь только одного, — наконец произнёс он. — Последствий. Эвелин улыбнулась. — Тогда вам действительно не место в политике. Она снова откинулась на спинку стула. Словно ничего и не было. Словно этот диалог не разогрел воздух между ними до точки, после которой остаётся либо сгореть, либо поцеловать. Майкрофт сделал лёгкий жест официанту и попросил счёт.  Эвелин потянулась к сумочке — за картой, не глядя на него. — Мисс Девере, я едва переношу ваши манжеты. Вы правда считаете, что позволю вам оплачивать ужин? ​​— спокойно сказал Майкрофт. Она замерла, всё ещё касаясь застёжки. Улыбнулась уголками губ. И молча убрала руку. Майкрофт оплатил счёт, оставив щедрые чаевые. Эвелин следила за ним краем глаза, не вмешиваясь.  Затем он встал, помог ей надеть пальто. Его жесты были безукоризненно вежливы — и чуть более внимательны, чем должны были быть. Он оделся сам, взял в руку свой зонт — тот самый, который всегда был при нём. Эвелин подняла бровь. — Вы ведь всегда с этим зонтом. У вас там что, пистолет? Он не ответил. Только коротко выдохнул — то ли раздражённо, то ли просто устало. Они вышли на улицу и на мгновение остановились под козырьком. Снаружи шёл дождь — мелкий, но настойчивый. Не буря, не ливень, а раздражающая морось, липкая и безликая. Он казался бессмысленным, как будто бы лил не для пользы, а назло. Как финал этого вечера — неправильный, не тот и не с тем ритмом. Эвелин хотелось вернуть несколько минут назад, сказать что-то другое, ответить иначе. Но вечер уже закончился. Майкрофт снова раздражённо вздохнул. — У вас, разумеется, нет зонта? — Виновата, — с невинной улыбкой отозвалась Эвелин. Он молча раскрыл свой — чёрный, плотный, с деревянной ручкой, безупречно классический — и протянул ей локоть. Она без колебаний взяла его под руку. Майкрофт подстраивался под её шаг, позволяя себе идти не так быстро, как привык. Эвелин, несмотря на каблуки, легко держала темп. И всё равно — он будто ускользал. Не физически, нет. Просто… в нём всегда оставалась дистанция. Даже под одним зонтом. Даже когда она держала его под руку. — Вы всё же нарушили правила, — негромко сказала Эвелин, скользнув взглядом к его запястью, к пальцам, сжимающим ручку зонта. — Этикет? — Я пригласила. Платить должна была я. — Вы ведь сами хотели, чтобы я не был безупречным.  Эвелин задержала взгляд на его профиле. Его светлые, почти ледяные глаза, с тонкой линией усталости под нижним веком были устремлены вперёд. Взгляд — сосредоточенный, чуть прищуренный. Он, возможно, уже мысленно покидал этот город. Уже решал, что больше не приедет в Льюис. Что этот вечер — отклонение от привычного маршрута. Ошибка. И прошептала — почти для себя, как признание, которое не нуждается в адресате: — Этот жест делает тебя ещё более безупречным.  Дождь стучал по ткани зонта — мерно, как метроном, и в этом звуке было что-то убаюкивающее. Эвелин уже хотела снова заговорить — может быть, ещё раз уколоть, ещё раз коснуться той хрупкой грани, за которой этот вечер перестанет быть просто игрой, — как Майкрофт резко остановился. Она едва не споткнулась: каблук соскользнул на мокром камне, ладонь — с его локтя, и ей пришлось сделать лишний шаг, чтобы удержать равновесие. Он повернулся к ней всем корпусом. Без плавности, к которой она привыкла — в этом движении было что-то резкое, совершенно ему не свойственное.  Его холодные пальцы коснулись её подбородка, едва заметно подтолкнули — не принуждая, а направляя её взгляд вверх — к себе. Только разница в росте не сокращала расстояние до считанных миллиметров. И всё же — он стал ближе, чем когда-либо. Эвелин опешила. В ней вспыхнуло сразу всё: удивление, тревога, что-то похожее на стыд — и что-то, отдалённо напоминающее восторг. Она всегда верила: его движения — точные, экономные, исключительно рациональные. Но этот жест был лишним. Думала, что провокации — её оружие, способное сбить его с ритма. Что стоит лишь надавить — и он вернётся в свою крепость из логики и приличий. Но она ошиблась. Майкрофт не отступил. Его голос прозвучал негромко: — Вы совершенно невыносимы.  Голубые глаза смотрели сосредоточенно, как и всегда. Но сейчас словно чуть глубже. Словно в них жило напряжение. — Признаю, что в моей жизни были ужины и более удачные. Но не припомню, чтобы какой-либо из них оставил столь… сомнительное послевкусие. Прежде чем она успела ответить — даже моргнуть, вдохнуть, сообразить, насколько всё это разрушает границы дозволенного — он наклонился и поцеловал её. Его губы были прохладными, твёрдыми в намерении, но почти осторожными в касании — как будто он и сам до конца не верил, что позволяет себе это, что нарушает ту тонкую грань, которую сам же годами выстраивал между собой и любыми желаниями. Сердце резко ударило в рёбра. Она не поняла, от чего — от неожиданности, от жара, расползающегося по лицу или от того, что всё это было совершенно неправильно.  Ты мне не нужен, — хотелось сказать. — Ты не тот. Майкрофт же был… как отец. Или как старший брат.  Опекающий. Контролирующий. Не позволяющий совершать глупости. Она не хотела этого. И всё же она не отпрянула. Не остановила. Наоборот. Тонко, едва заметно — подалась вперёд. Будто хотела убедиться: это действительно происходит. Она не приоткрыла губы. Но и не зажала их в протесте. Просто… позволила.