Глава 11. Море.

Пальцы медленно скользнули к губам, словно желали стереть, забыть, отменить прикосновение, которого не должно было быть. Или хотя бы сделать вид, что ничего не случилось. Эвелин лежала на спине, не двигаясь. Одеяло сбилось, но она не замечала — кожа уже остыла, и холод не тревожил. Было какое-то странное ощущение — будто время больше не шло вперёд, а зависло между вчера и завтра, позволяя оставаться в этой промежуточной пустоте столько, сколько нужно. Он назвал её невыносимой. И обременительной. Он поцеловал. И проводил до дома.  Это было ошибкой.  Эвелин закрыла глаза. Она не чувствовала себя желанной. Не чувствовала себя влюблённой. Не чувствовала ничего, что подходило бы под определение влечения. Майкрофт был из тех, кто держит под руку, когда скользко, кто своеобразно любит заботиться. Он был не тот, с кем бегут, сбившись с дыхания. Не тот, кому пишут среди ночи. С ним не падали — но и не летали.  Она вспомнила Джима. Его запах, его голос. И те мгновения, когда границы между ними стирались быстрее, чем огонь сжигал спичку. Поцелуй с Майкрофтом — был ли он изменой? Изменяют тем, с кем состоят в отношениях. А у них с Джимом — не было отношений. Как не было их и с Майкрофтом. Ни с кем не было. Просто мгновение. На грани. Недоразумение, из которого нельзя — и не нужно — делать выводов. Она убрала руку от лица, взглянула на потолок, которого не было видно. Ночь казалась бесконечной. Ей нужен был Джим. Не ради чувств. Не ради возвращения. Не ради прошлого. А ради помощи. Только помощи. Ничего большего.  Но нельзя было просто взять и встретиться с Джимом. Или даже позвонить. Дом — пусть и тихий, почти уютный — наверняка прослушивался. Как и её телефон. Конюшня, куда она ходила почти каждый день, вероятно тоже стала местом для повышенного наблюдения. Звонить оттуда теперь было рискованно.  Пляж — вот где могла быть свобода. Или хотя бы её подобие. Майкрофт разрешил ей его посещать. Первые поездки были осторожными — для всех. Она старалась не задерживаться, не давать поводов. Но сам пляж… Первый раз, когда она увидела белые отвесные скалы, врезающиеся в воду, у неё на миг перехватило дыхание. И когда огромные волны разбивались о каменные основания, как глухо и тяжело сотрясался воздух от удара воды о камень — всё это заглушало мысли. Брызги иногда поднимались выше, касались лица — оставляя невесомые кристаллы соли. Это было… не покоем, нет. Но чем-то, ради чего стоило приезжать. К воде вела почти бесконечная лестница: сотни каменных ступеней, уходящих вниз, словно в другую жизнь, к другому ритму дыхания, к той тишине, что бывает только у моря. Один раз она просто гуляла вдоль берега, оглядываясь — нет ли за ней слежки. Другой раз — пришла с книгой и пледом, оделась теплее и устроилась на камнях, читая. Она приезжала в разное время — на рассвете, в начале сумерек, даже в лёгкий моросящий дождь. Никто не следил. По крайней мере, открыто. И тогда она решилась. Она остановила случайного прохожего на улице и, мягко улыбнувшись, попросила телефон: — Простите, мой разрядился. Мне просто нужно сделать один звонок. Он без лишних вопросов протянул свой смартфон. И в ту же секунду дышать стало сложнее, пальцы стали чуть менее послушными, а в голове промелькнули сразу десятки вариантов — все неутешительные.  А если он сменил номер? Если увидит звонок с чужого телефона и не возьмёт? Если услышит мой голос — и рассмеётся? Скажет что-то уничижительное или просто молча сбросит вызов? Владелец телефона терпеливо ждал, но она чувствовала, как уходит время — как становится всё труднее нажать вызов. Но она нажала. Тишина между гудками казалась гуще самого воздуха. Как будто каждый из них — отсчёт до разочарования. До того самого «нет», которое она боялась услышать. Автооветчик. Она не придумала заранее, что скажет.  «Привет, Джим»? «Это я»? «Мне нужна твоя помощь»? Голос не слушался. Язык словно стал деревянным. Что бы она ни сказала — всё прозвучит не так. Всё будет слишком… уязвимым. Восемь секунд нелепого молчания и она всё же выдавила из себя почти спокойным голосом: — Я буду ждать на пляже Писхейвен. В десять вечера. Эвелин сбросила звонок и, поблагодарив, вернула телефон владельцу. Спустя пару шагов она закатила глаза. Она даже не знала, остался ли у него этот номер. Слушает ли он автоответчик. Захочет ли прийти. Что, в конце концов, она могла ошибиться. Могла позвонить не Джиму. А теперь будет стоять на пляже, как идиотка, выжидая в пустоте, без ответа, без гарантий. И если он не придёт — она даже не будет знать причину. Потому что не услышал? Или потому что услышал? Весь день Эвелин пыталась быть обычной. Заставляла себя пить кофе в уже знакомой кофейне, хмурясь на ценник и мысленно ругая себя за расточительность — будто можно было купить спокойствие дешевле. Зашла в магазин, набрала продуктов, схватила банку маринованных артишоков — и только на выходе поняла, что терпеть их не может. — Это просто необходимость, — шептала она себе. И снова: — Ты позвонила не потому, что хочешь его видеть. А потому что он может помочь. Только помочь. И ещё раз: — Рациональное решение. Стратегия. Всё под контролем. Контроля не было. Когда она раз десятый проверила время, а потом ещё трижды уточнила прогноз погоды — на случай, если Джим вдруг не выносит дождя, — стало ясно: дело плохо. Эвелин пыталась отвлечься работой.  Нужно было всего лишь просчитать выстрел для снайпера. Не совершить его — всего лишь рассчитать: угол, плотность воздуха, гравитацию. Но именно в этот момент — в какой-то абсурдной, извращённой шутке от подсознания — она вспомнила как стреляла в Джима в их последнюю встречу. Лоб с грохотом опустился на стол, совершенно забыв о недавнем сотрясении.  Я пригласила его. Сама. На пляж. После того, как прострелила ему руку. Я… что вообще со мной? Она прикрыла глаза, ощущая, как пульс стучит в висках. Гениально. Просто превосходно. Позвала на встречу того, кого чуть не убила. Можно сразу заказывать надгробие — пусть на нём будет написано: «Умерла от собственной тупости». Эвелин вздохнула. Долго, медленно. Потом, не поднимая головы, провела пальцем по баллистической таблице. Цель: человек. Дистанция: слишком близко. Попадание: в прошлое. Она решила, что не будет наряжаться. Это не свидание. Это необходимость. Встреча. Без каблуков, без макияжа, без… всего этого. Но когда подошла к зеркалу, рука всё-таки потянулась к помаде. Совсем чуть-чуть. Потом — к карандашу для глаз. Совсем тонкая линия. Брови — быстро, непринуждённо, чтоб просто очертить. Немного румян. Совсем немного. И тушь.  Она сказала себе, что не будет делать укладку. И действительно не стала. Но только потому, что боялась смыть макияж, когда намочит волосы. Вместо этого взяла сухой шампунь, взбила пряди пальцами, придавая им лёгкую, почти спонтанную небрежность — ту самую, что выглядит естественной, но требует тщательной имитации небрежности. Бросила взгляд на часы — и сердце кольнуло. Почти опаздывает. Почти та самая минута, когда это всё ещё можно отменить, остаться дома, стереть с губ этот намёк на дерзость и просто лечь спать. Но она уже стояла перед открытым шкафом. И платье, и брюки, и куртка, и всё остальное казались либо слишком вызывающими, либо слишком нейтральными — как будто каждая ткань несла на себе ярлык: «слишком красиво», «недостаточно красиво», «слишком ты». Она не знала, какой ей нужно быть сегодня. Красивой? Безразличной? Ироничной? Даже актёрское образование не подсказывало — или подсказывало слишком цинично: «сегодня твоя роль — шут». Или хуже — душевно больная. Нацепив синий свитер и простые джинсы Эвелин спустилась. Накинула пальто, надела кроссовки. Пальцы потянулись к ключам от арендованной машина и в последний момент остановились. В таком состоянии за руль нельзя.  Такси приехало быстро. Всю дорогу она молчала. Смотрела в окно, но ничего не видела. Она уже жалела. Уже злилась. Уже боялась. И всё равно ехала. На месте — ни секунды на раздумья, она и так опаздывала на двадцать минут. Расплатилась и выскочила, даже не подумав попросить водителя остаться. Почти побежала. Камни скользили под кроссовками, пальто било по ногам, сердце било по рёбрам.  Белая скала резко обрывалась вниз, в темнеющую воду. И, на миг, ей показалось: проще сделать шаг — чем остаться ждать. Но она остановилась. Конечно, остановилась. Медленно подошла к самому краю, заглянула вниз. Привычного ветра не было, солёные брызги не долетали до губ. Вода была удивительно спокойной.  Джима нигде не было. Никого не было. Он как эти скалы. Прыгать не хочется. Но к обрыву всё равно тянет. Она ещё несколько минут постояла, наблюдая за пляжем с высоты. Ни один силуэт так и не появился, но ей всё равно захотелось спуститься.  Каждая ступень давалась легче, чем ожидалось. Словно с каждым шагом психика соглашалась: всё, опасность миновала. Встречи не будет. Или она опоздала. Или он… просто не пришёл. Эта мысль — что его здесь никогда и не было — удивительно не ранила. Напротив. Внутри что-то обмякло, отпустило. Сердце сбросило лишние удары, дыхание стало ровнее. Паника — растворялась. И хорошо. Так даже лучше. На пляже её встретили только чёрные камни, вымытые волнами, хруст песка под ногами и глухой ритм прибоя. Эвелин подошла ближе к воде. Остановилась, позволив слабой волне чуть коснуться подошв. Посмотрела вниз — и, почти машинально, начала искать плоские камешки. Нашла несколько, прикинула вес. И бросила. Камень шлёпнулся в воду, едва коснувшись поверхности, и сразу ушёл ко дну. Эвелин нахмурилась. Взяла другой. Попробовала снова. Тот же результат. У неё никогда не получалось.

***

Она подъехала на такси. Поздно. Минут на двадцать позже, чем он ожидал. Джим приехал заранее — за полчаса — и всё это время сидел в машине, на обочине у безлюдной дороги, немного выше. Отсюда открывался вид на скалу, на тропу, ведущую к обрыву. Он не включал музыку. Не отвлекался на телефон. Просто сидел, прислонившись виском к холодному стеклу, и ждал. Спокойно, как будто бы всё уже случилось — а теперь можно просто насладиться последствиями. Когда такси остановилось, она буквально вылетела наружу. Кроссовки скользили по мокрым камням, пальто билось о ноги, волосы развевались — почти красиво, если бы не было таким предсказуемым. Она бежала — не просто спешила. Бежала, как от чего-то. Или к чему-то. Он смотрел, как она взлетает по тропе, не разбирая дороги, с этой своей раздражающей, благородной,  идиотской решимостью. И не вышел из машины. Он хотел видеть её прежде, чем она увидит его. Хотел уловить — будет ли в этом бегстве к скале страх, вина, ненависть или надежда. Она остановилась у края. Задержалась там, на грани — так, будто в другой жизни могла бы и сделать этот шаг. И только тогда, впервые за день, он позволил себе вспомнить, как получил её сообщение. Это было утром. Или в полдень. Джим не смотрел на часы. Не следил за временем. Не следил за ней — впервые. Он пытался дать ей пространство.  Потому что иначе нельзя. Потому что так было правильно — дать ей право не выбирать его. Сообщение пришло с неизвестного номера. Голос — её. — Я буду ждать на пляже Писхейвен. В десять вечера. Он прослушал один раз. Этого хватило. Он не стал сохранять, не стал переслушивать, не искал подтекст.  Но и не удивился. Знал, что она появится. Не обязательно сегодня. Не обязательно так. Но рано или поздно — непременно. Потому что все возвращаются. Особенно те, кто клянётся, что не вернётся никогда. Рука всё ещё ныла.  Он почти забыл каково это — жить без боли.  После операции были недели на грани: обезболивающие, бессонницы, бесконечные перевязки.  Теперь — месяцы в гипсе. Жёстком, как она в тот день. Неудобном, как вся их история. Пальцы почти не работали. Хорошо, что у машины автоматическая коробка — иначе пришлось бы ехать с водителем. А он не хотел свидетелей. Эвелин медленно пошла вдоль края, в сторону лестницы, скрытой от его обзора. Джим расправил плечи, словно сбрасывая излишнее напряжение, открыл дверь — и не торопясь пошёл за ней. Он не знал, что скажет. Да и, по-честному, говорить ему, пожалуй, не стоило вовсе. Его слова вечно всё портили. Может, ей стоило прострелить ему не руку, а язык. Был бы толк. Он шёл медленно, не стараясь прятаться. Но ступени были скользкими, обувь — удобной, и потому шаги всё равно звучали тихо. Эвелин стояла у воды, бросала в море плоские камешки. Как будто ей пять. Как будто не стоит быть настороже. Как будто за её спиной не может появиться кто угодно. Он качнул головой, чуть усмехнулся. Раньше он всегда подходил к ней со спины. Это было почти привычкой — нет, игрой. Снайперы, со своей паранойей, этого особенно не выносят. Подкрасться к ней, почувствовать, как за долю секунды напрягается её тело, как срабатывает инстинкт — это было… забавно. А теперь он снова оказался за её спиной. Не намеренно. Или не совсем намеренно.  Он считал, что Эвелин сама виновата — стоит у моря, бросает камни, будто на пикнике. Даже не оглядывается.  Словно не боится. Он остановился в нескольких шагах от неё. Секунду колебался, мысленно перебирая варианты. Эффектный выход? Или страдальческий? Может, кривой намёк на раскаяние? Он выдохнул. И, конечно, выбрал худшую из возможных реплик: — Это был не блинчик. Это была нелепая попытка убийства воды. Уголки губ дёрнулись. Следующий камень, скорее всего, полетит в него.  Что ж… Это будет означать, что ей не всё равно.  Она не повернулась. Не бросила в него камень. Просто продолжила смотреть на воду, как будто он всё ещё не подошёл.  — Я никогда не умела, — сказала Эвелин почти равнодушно. Джим ожидал реакции. Вспышки. Взгляда через плечо. Что угодно — только не это спокойствие. — Этому учат года в четыре, — отозвался он с оттенком презрения. — Камень должен быть плоским. Бросать — из-под кисти, по касательной. Не в воду, а вдоль неё. Низко. И с хорошим вращением. Он посмотрел на её профиль. Никакой реакции. — Элементарно, — добавил он и подобрал подходящий камешек левой рукой.  Плавный бросок — камень отскакивает от воды раз, два, три, четыре… Не рекорд, но эффектный результат. Краем глаза он видел — Эвелин смотрит, но по-прежнему безэмоционально. Ни удивления. Ни иронии. Ни зависти. Ничего. Джим повернулся к ней. — Хочешь, научу? — спросил неожиданно мягко.  Она кивнула.  Он снова наклонился, поднял два камешка. Один протянул ей. Сделал пару шагов в сторону, чтобы встать сбоку от неё, на безопасной дистанции. — Держи не кулаком, а между указательным и большим. Остальные пальцы — расслаблены. Она повторила. Почти верно. Он потянулся, чтобы поправить её хват, но рука зависла в воздухе. После всего, она, вероятно, не оценит прикосновений. Он убрал руку. — Вот так. Хорошо. Теперь — движение. Не вверх, не вперёд, а почти вбок. Представь, что хочешь срезать поверхность воды. Он медленно показал жест.  — Не бойся испортить. Первые десять всё равно провал. Он выдержал паузу. — …Я тоже не сразу умел, — добавил чуть тише, не глядя на неё. Эвелин бросила. Камешек подпрыгнул над водой один-единственный раз и с тихим шлепком ушёл ко дну. — Один, — сказал Джим, чуть наклоняя голову, словно оценивая результат на воображаемой шкале. Он вытянул губы, с трудом сдерживая выражение снисходительного триумфа — и всё же не удержался: — Это… уже прогресс. Поздравляю. Эвелин впервые за всё время посмотрела на него. А он смотрел на неё с тем самым выражением, будто только что поставил галочку в своём внутреннем списке: непрошеная язвительность — выполнено, уничижительно-весёлое лицо — прилагается. Но это выражение исчезло за долю секунды. Его сменило то самое лицо, с которым он когда-то произносил кого-то убить. И уже почти шепотом, голосом, от которого замирало всё живое, сказал: — Надеюсь, повод, ради которого ты меня позвала, действительно стоит… отмены рейса в Корею. Всего на секунду Эвелин задержала дыхание.  Но Джим заметил.  И — да — ему это понравилось. Понравилось, как раньше. Понравилось слишком сильно. Он чуть повёл плечами, будто сбрасывая с себя соблазн остаться таким. Но в следующий момент её взгляд стал другим — нарочито уверенным. — Ты… взломал МИ6, — сказала она, и голос звучал слишком спокойно, чтобы быть просто упрёком. — Хочешь меня арестовать? — сказал он так, будто не спрашивал, а предлагал.  Она молчала секунду не сводя с него взгляда. А потом вдруг сделала короткий шаг в его сторону. Не слишком близко, но достаточно, чтобы это было решением. — Ты можешь взломать мои настоящие счета в банке? — спросила спокойно.  Он чуть приподнял бровь, и уголки губ дёрнулись — не от язвительности, нет. От… почти наслаждения. От того, что она пришла за этим к нему. — Тебе что, не платят в МИ6? — выдохнул он, уже с этим своим наигранно-ироничным тоном. — Платят, просто… — начала она. Он не дал ей договорить. Потому что уже наслаждался. Потому что в этом «просто» было всё: — Просто не столько, сколько ты привыкла? — перебил он, с нажимом на каждое слово. Эвелин чуть склонила голову, как будто собиралась согласиться — но вдруг её взгляд стал ледяным. — Ты вообще мне не платил, помнишь? Боже. Вот она. Своевольная, ехидная, прекрасная. Цепляющаяся за власть, даже когда просит. И всё ещё умеющая укусить так, что дыхание срывается. — Вот уж неблагодарность, — проговорил он, понизив голос. — Я, между прочим, предоставил тебе жильё, еду из ресторанов, ночные развлечения — и целый мир, где ты могла быть собой. Он знал, что нарывается. ​​Но чёрт побери — это она. Она раздирала в нём это желание. Не банальное влечение — нет. А то самое, дикое, которое всегда приходило после слов, а не прикосновений. Её губы чуть дрогнули. Дыхание — стало тяжелее. Она сделала шаг к нему. — Ты говоришь, что дал мне мир, — продолжила она.  — Так почему хотел, чтобы всё закончилось моей смертью? Джим хотел, чтобы она уже просто позволила ему сорваться. Хватать её за талию, уронить в этот холодный песок, вжаться в неё всей тяжестью, чтобы она перестала говорить, перестала дразнить — и задыхалась не от слов, а от него. Но она не дала. Она задала этот вопрос, захотела правду. Джим не выдержал — сделал шаг назад и отвернулся, чтобы не навредить. Смотрел в тёмную воду, словно именно в ней можно было утопить то, что гнало его к ней и одновременно — от неё. Он наслаждался тем фактом, что её можно было втянуть в свои игры. Она могла разделить с ним убийства, не как обычная наёмница, выполнившая работу за деньги, а как истинная психопатка, получающая кайф от чужой смерти.  Это совпадение инстинктов значило для него слишком много. А значит, легче было представить, что её не станет. Тогда всё снова будет управляемым. Тогда никто не узнал бы, что в нём вообще было это смятение. Он всё ещё смотрел на море. Когда заговорил, голос был абсолютно спокойным. — Я не хотел твоей смерти, Эвелин. — Я хотел… контроля. Молчание было долгим. Он почти пожалел, что сказал. Почти. А потом услышал дыхание. Тихий вдох. Как будто ей вдруг стало трудно дышать. Он повернулся. Эвелин стояла неподвижно. Глаза были опущены, взгляд цеплялся за грань где-то между песком и морем. Лицо ничего не выражало. Слишком спокойное. Слишком контролируемое, чтобы быть настоящим. — Это было почти возбуждающе. Он вскинул брови. — Ты возбуждаешься от признаний в эмоциональной недееспособности? — Нет, — сказала Эвелин. Сделала шаг ближе. Словно хотела, чтобы он почувствовал — она рядом. Или ему так просто показалось.  — От того, как ты извиваешься, когда не можешь соврать. Он задержал взгляд на её губах. — Взаимно, — отозвался он чуть ниже, чуть тише. — Мне тоже нравится, как ты извиваешься. Эвелин демонстративно закатила глаза. И только потом, будто бы вовсе не реагируя на его реплику спросила: — Так ты поможешь мне с финансами? Он усмехнулся — почти одобрительно. — Твои финансы начинают заставлять меня жалеть, что я отложил поездку.  — Вот видишь, — произнесла она. — В твоих интересах что-то с этим сделать. Он засмеялся. И не сразу заметил, как её взгляд скользнул к его правой руке, скрытой гипсом. — Как твоя рука?  — Думаю, ты и так знаешь. Ты ведь просчитала все последствия заранее, да? Чтобы я не умер, но хорошо запомнил. Она опустила взгляд, губы дрогнули в лёгкой улыбке. Но она тут же спрятала её. — Не скрывай, — сказал он серьёзно. — Если тебе понравилось — признай это. Мы оба любим причинять боль.  Она не ответила. Просто повернулась к морю, словно там, в этом шорохе и холодной глади, было что-то более понятное, чем он. Джим усмехнулся. Они оба ищут ответы в море, когда пытаются отрицать очевидное. Он изучал её профиль и вдруг заметил, как на шее выступили мурашки. Кожа покрылась лёгкой рябью — от ветра. Её пальто было слишком тонким для пляжа в одиннадцать вечера. И тогда он спросил. Совсем не так, как обычно. — Ты не замёрзла? Она повернула голову. Глаза были чуть скрыты непослушными прядями волос, а губы — приоткрыты. Совсем немного. Но достаточно, чтобы он не мог смотреть никуда больше. Он не был уверен, ответила ли она. Наверное, да. Но он не услышал. Надо было остановиться. Надо было сказать что-то обыденное. Откатиться назад, пока всё снова не сорвалось. — Пойдём в машину, — произнёс он спокойно. Она кивнула. Они шли по пляжу почти плечом к плечу, не проронив больше ни слова. На лестнице он жестом пропустил её вперёд. В этом не было галантности. Просто ему нужно было видеть её спину. Её походку. Её возможные реакции.  Он не знал, что она чувствует. И, если быть честным, это было не особо важно. Важно, что он снова управляет контекстом. Важно, что она снова рядом. И если для этого пришлось вывернуть наизнанку себя — ну что ж. У машины он не пошёл к водительской двери.  Остановился у багажника, бросил взгляд через плечо, будто проверяя, следует ли она за ним.  Внутри лежала сумка с оружием. Её оружием.  — Возвращаешь мне вещи после расставания? — Спросила она, скользя взглядом по винтовке, которую он когда-то ей подарил. Слова не были колкими. Не были язвительными, не звучали как обвинение. Наоборот — произнесены спокойно, как констатация. Будто она уже успела пережить расставание. А он был уверен, что всё прошло хорошо. Что встретил её на нужной ноте — не слишком жёстко, не слишком мягко. Что вернул ей не просто оружие, а часть самой себя. Сделал жест доверия. Заявил: ты можешь быть собой рядом со мной. Ты в безопасности. А она… она увидела в этом конец. Прощание. — Хотел, чтобы у тебя было оружие. Чтобы, если вдруг опять окажешься с двумя мужиками в замкнутом пространстве, не пришлось доказывать свою компетентность шариковой ручкой в чьей-то сонной артерии. Он едва успел осознать, что сказал, едва начал смаковать эффект — как вдруг она резко обернулась. И в следующее мгновение — сталь пистолета коснулась его челюсти снизу. Его левая рука всё ещё лежала на багажнике. Эвелин оказалась ближе, чем следовало — практически зажата между ним и машиной. — Если ты ещё раз упомянешь лифт — её голос был тихим, почти бархатным, — я застрелю тебя.  Почти в то же мгновение, как её пальцы напряглись на спусковом крючке, его губы накрыли её. Не поцелуй — вторжение. Язык сразу скользнул внутрь, грубо, как будто это было не про близость. Она застонала, но не от удовольствия, а от того, как много было всего в этом прикосновении. Рука с пистолетом дрогнула. Другая — упёрлась в его грудь. Она попыталась оттолкнуть — но движение вышло неуверенным. Он почувствовал это. И отстранился сам. Её глаза были расширены, губы чуть влажные, всё ещё манящие. — Прости, — сказал он, низко, почти искренне. — Ты слишком хороша, когда угрожаешь чьей-либо жизни. Пистолет чуть сильнее прижался к его челюсти, взгляд скользнул к его левой руке. Он позволил ключам оказаться в её пальцах. — Я поведу, — сказала она таким же низким голосом. Он знал, что контролировал каждый момент, мог остановить это в любую секунду. Знал каждый её шаг, каждый рывок, каждую возможную реакцию. Мог перехватить пистолет одним движением. Мог достать свой быстрее, чем она моргнёт. Но он позволил ей быть собой.  Она убрала пистолет за пояс, как будто и не угрожала ему только что. Взяла второй. Коробку патронов и метательные ножи. И направилась к водительскому сидению.  Джим смотрел ей вслед, закрывая багажник. Он хотел сломать её когда-то. Сделать своей. До конца. Без остатка. А теперь — хотел, чтобы она осталась именно такой. Опасной. Уверенной. Идущей вперёд даже тогда, когда все думают, что она уже проиграла. Заняв пассажирское сидение Джим с нескрываемым интересом наблюдал, как она подстраивает машину под себя: регулирует положение кресла, поправляет зеркала.  — Не поможешь с ремнём?  Эвелин бросила на него взгляд — почти без эмоций, но он знал, что внутри у неё всё кипит. Чувство вины — её слабость. — Мне неудобно, — добавил он с лёгкой жалобной нотой. Джим мог справиться сам, но дразнить её было куда интереснее. Эвелин медлила, но всё-таки развернувшись к нему, наклонилась. Тянулась к его ремню безопасности, почти не дыша. Но он чувствовал как её тёплое, чуть прерывистое дыхание скользило по щеке, по губам. Она старалась не смотреть ему в глаза — и это было восхитительно. Её пальцы касались его груди — аккуратно, деликатно. Он чуть приподнял подбородок, глядя прямо на неё. Ухмыльнулся. Пошло. Нагло. Потому что знал: если она всё же посмотрит — не выдержит. Потому что она не умеет сдерживаться рядом с ним. Никогда не умела. Ремень щёлкнул в креплении. Через секунду она снова оказалась на своём месте, откинулась на спинку, пристегнулась сама. — Когда ты научилась водить? — спросил он почти ласково.  Эвелин не сразу ответила. Кажется, всё её внимание было направлено на аккуратное выруливание на дорогу. — У меня было достаточно времени, — произнесла она наконец. — Чтобы научиться чему-то новому. Эвелин вела машину с непривычной резкостью. Уверенно. Резко. Почти опасно. Словно это доставляло ей удовольствие.  Повороты проходила с минимальной потерей скорости. Ускорения — с коротким нажимом, будто проверяла предел. На губах не играла улыбка, но в ней чувствовалась сдержанная радость. Наслаждение контролем. И его новеньким ягуаром.  Джим заметил — и не смог не отметить: — Нравится машина? Эвелин бросила на него короткий взгляд — короткий, но достаточный, чтобы в нём отразилось всё: и подозрение, и ирония, и эта её врождённая холодность, которой она будто бы пыталась компенсировать любое удовольствие. — Хорошие технические характеристики, — сказала спокойно. — Агрессивная подвеска, резкий отклик руля, стабильность на высоких скоростях. Он усмехнулся. — Я спросил не об этом.  Эвелин едва заметно закатила глаза. На этот раз не раздражённо — скорее с оттенком того надменного кокетства, которое всегда было у неё на грани: — Да, нравится, — признала она и добавила, будто между прочим: — Может, куплю себе такую же.  — В Льюисе? — уточнил он. — Эвелин, в твоей деревне таких не продают. Он засмеялся чуть громче. Почти с удовольствием. — Тебе бы больше подошёл пикап. Или конь. Она сделала вид, что сосредоточена на дороге, пальцы крепче сжали руль, но через секунду её плечи едва заметно дрогнули. И вдруг — впервые за весь вечер — Эвелин улыбнулась. Настояще. Не снисходительно, не колко. А, кажется, искренне. Даже засмеялась.  — Я почти каждое утро катаюсь на лошадях, — сказала Эвелин, не глядя на него.  Лошади. Конюшни. Утро. Бог ты мой. Мы говорим об этом. Мы. Я и Эвелин. Я, Джим Мориарти, интересуюсь, как проходят её утренние выезды. И я не знаю, на какой лошади она ездит. Не знаю имени хозяев. Не видел фото с камер. Не запрашивал спутник.  Так выглядит доверие? Или потеря контроля? И есть ли вообще разница? — Скука. — Констатировал Джим.  Эвелин снова улыбнулась.  — Обесценивание. Классическая реакция. Нарциссическая. Она бросила на него заинтересованный взгляд.  — Потому что если признать, что что-то значимо — придётся почувствовать, да? Когда она стала такой невыносимой? И когда — такой… Проницательной? Он прищурился.  — Не думал, что в твоей терапевтической деревне так хорошо обучают дерьмовой популярной психологии. Или ты уже сама читаешь лекции перед овцами? Машина резко затормозила. Он даже чуть качнулся вперёд — ремень ловко удержал. Эвелин остановилась на обочине и, включив аварийку, повернулась к нему. — Не надо так, Джим. — Серьёзно. То ты спрашиваешь, не замёрзла ли я. То срываешься на поцелуй. То снова… — Эмоциональные качели, да? — перебил он спокойно. — Выучила это выражение у своего психотерапевта? Его взгляд стал жёстче. — Стандартная схема, правда? «Ты — нарцисс, я — жертва. У тебя — расстройство привязанности, у меня — травма». Он чуть усмехнулся. — Проблема в том, что эта схема срабатывает только на тех, кто правда был жертвой. — Ты тоже ведёшь игру, Эвелин. Просто твоя менее смелая. — Ты тоже пытаешься контролировать. Хочешь, чтобы тебя боялись, но не слишком. Чтобы восхищались, а не осуждали за аморальные поступки.  — Не притворяйся, что ты вся из света. Тебе просто нужен партнёр, который будет достаточно монстром, чтобы ты могла остаться человеком на его фоне. Она резко отвернулась — как будто само его присутствие стало невыносимым. Откинулась на подголовник, стукнула ладонями по рулю. Один раз. Второй. Джим смотрел на неё не скрывая удовольствия. Она прикрыла глаза, её лицо на мгновение стало неподвижным, как маска. Потом он шумно выдохнула. — Ты прав, — сказала наконец.  — Я не жертва. — Но в отличие от тебя, я не хочу убивать тех, кто выбрал быть со мной. Он не пошевелился.  — Может, мне и нужен монстр, — продолжила она, не открывая глаз. — Но точно не тот, кто становится особенно жестоким… чтобы наказать меня за мой выбор. Или за свои чувства ко мне. — Так пистолет у моей челюсти и твоё желание сесть за руль — это, конечно, не попытка контроля, да? — проговорил он, глядя на неё. Голос был ядовито-ироничным, как всегда.  — Я не обещаю быть другим, Эвелин. — Я вообще ничего не обещаю. Но на этот раз… мне бы хотелось наслаждаться игрой не в одиночку.  Она не сдвинулась с места. Всё так же полулежала в водительском кресле, как будто силы покинули её. Но через несколько секунд — медленно, не отрывая затылка от подголовника — повернула голову в его сторону. Глаза были спокойными, почти пустыми.  — Можешь сделать для меня ещё кое-что? Он чуть вскинул бровь.  Вот так? Я предложил ей наслаждаться этой жизнью вместе  — и тут же просьба.  Хладнокровие? Манипуляция? — Вторая просьба за вечер? — Ты бы не мог. — Она запнулась на секунду. — Узнать, как мой брат? — Я знаю, что он жив, — продолжила Эвелин. — Но… я не знаю, как он справился. И справился ли. Со смертью отца. И с тем, что я для него теперь практически мертва. Она не говорила «пожалуйста». И это было не важно. Потому что прозвучало так, будто это — единственное, что ей сейчас нужно. — Ладно, — сказал он тихо. ​​Она медленно вырулила обратно на дорогу. Снова поглощённая движением.  Вскоре они прибыли. Побережье находилось всего в двадцати пяти минутах езды от Льюиса — а на этой машине, по ночной пустой трассе, Эвелин справилась бы и за пятнадцать, если бы не остановка. Она свернула с главной дороги, но не подъехала к дому. Это было разумно. Даже… предусмотрительно. — Не хочешь подвезти меня до дома? Эвелин бросила на него короткий, внимательный взгляд. Губы дрогнули, и на них появилась лёгкая, небрежная улыбка. — Чтобы весь МИ6 узнал, где ты теперь живёшь? С этими словами она чуть приподняла край джинсов, обнажая щиколотку. На правой лодыжке красовался чёрный трекер. — Я мог бы его снять. — Заманчиво, — отозвалась она. — Но тогда меня будут искать.  Она на секунду задумалась, чуть наклонив голову. — МИ6? Интерпол? ЦРУ? — Вероятно, сразу все. Я бы на их месте и Ватикан подключил — на всякий случай. Они почти одновременно открыли двери и вышли из машины. Ночь выдалась холодной. Он вспомнил её мурашки на шее, снял с себя шарф и протянул ей. Она удивилась, но отказываться не стала. — Спокойной ночи, Джим, — сказала она, кутаясь в его шарф. Он лишь кивнул и проводил её взглядом.  Через пару секунд Джим, заняв место за рулём, посмотрел в зеркало заднего вида: обзор сбит, отражение скошено. Сидение слишком близко к педалям. Из-за неё всё стало неудобным. Тонкий, почти неуловимый аромат её духов всё ещё витал в салоне.  Джим поймал себя на мысли о… семейной психотерапии. Сама идея была настолько абсурдной, что сначала вызвала усмешку. Но чем дольше он о ней думал — тем реалистичнее казалась сцена. Он комфортно усядется в кресле и будет говорить о том, как она манипулирует, как провоцирует, как пытается строить из себя жертву. И он бы доказывал это. Аргументами. Примерами. Стратегиями. Убедительно. Безупречно. Она сначала будет молчать. Как всегда. Потом — тихо, почти мягко — скажет, что он не способен на близость. Что у него эмоциональная недееспособность. Что он не человек. А социопат с манией контроля и комплексом Бога. Он улыбнулся, позволяя себе насладиться нелепостью собственной мысли, а затем потянулся к телефону.  Пальцы скользнули по экрану, набирая просьбу узнать всё об Эрике Девере.  Джим слегка покачал головой, не то усмехаясь, не то поражаясь её второй просьбе. В его жизни были женщины, просившие о многом.  Но, кажется, впервые кто-то — после угрозы убийством и обвинений в нарциссическом контроле — попросил его взломать международную банковскую систему. Чтобы купить себе машину.