Глава 12. Доверие.

Ягуар вписался в поворот так, словно знал маршрут лучше водителя. Джим не смотрел по сторонам. Эти улицы были одинаковые — до отвращения. Аккуратные живые изгороди, подстриженные с такой маниакальной точностью, будто от этого зависела национальная безопасность. Приглушённый свет из окон, одинаковые фонари, одинаковые дорожки.  Амершэм. Дорогой. Тихий. Осторожный. Он притормозил у дома. Красный кирпич, белые наличники, чёрный садовый фонарь. Всё — из брошюры о «британской мечте». Фальшь, которую он купил за наличные. Машина заглохла. Глубокие, тёмно-карие глаза поймали собственное отражение в зеркале заднего вида, заставив задержаться, не спеша выходить в эту декорацию приличной жизни.  В этом взгляде, как и в этой встрече было всё: острое удовольствие, которое он не мог отрицать, раздражение — от того, что стало сложно. Что теперь нельзя просто наслаждаться, как он привык. Теперь всё требовало внимания. А внимание — утомительно. Он вошёл в дом и захлопнул за собой дверь без привычной точности. Сбросив ботинки на ходу, он швырнул пальто на спинку кресла — грубо, небрежно, с тем самым безразличием, которое всегда прикрывает раздражение. На кухне сразу достал бутылку — почти полную.  Первый стакан выпил почти залпом. И сразу же налил ещё, как будто вторая порция могла заглушить вкус первой, а вместе с ним — и те мысли, которые он не успел оттолкнуть. Он стоял, прислонившись к мраморной столешнице, глядя сквозь темноту — не на что-то конкретное, просто в никуда. Он знал, как устроен. Понимал себя до мельчайшего механизма. У него было много женщин. Все они были… полезны. В нужные моменты. В нужных позах. Они приходили, когда он звал. И уходили, когда он терял к ним интерес. Тонкие, уверенные руки обвили его, скользнув под ткань рубашки, как будто им там было место. Он не вздрогнул, но лицо на секунду перекосилось — ему не нравилось, что его тронули без разрешения. Джим не обернулся. И не остановил её, когда руки скользнули чуть ниже. Сначала легко — поверх ткани. Пальцы аккуратно прошлись вдоль ширинки. — Всё нормально? — шепнула она, медленно проводя ладонью по его животу, останавливаясь у края брюк. Тепло её дыхания скользнуло по шее. — Не люблю менять планы, — ответил он, глядя в темноту. Она расстегнула пряжку его ремня, потом пуговицу, молнию. На этот раз пальцы оказались ближе, скользнули по тонкой ткани белья. — Никто не любит, — выдохнула она. — У меня, кстати, тоже были планы. Он резко развернулся, будто насладился сполна этими размеренными движениями. Рука крепко сжала подбородок девушки. Джим впился в губы — жадно, требовательно. Прикусил нижнюю, чуть оттянул. Так делала она. Эвелин. Мгновенно взорвался раздражением. Он отстранился, грубо развернул девушку лицом к столешнице, прижал к мрамору, зажав запястья одной рукой. Контроль. Давление. Но… правая рука. Гипс. Раздражение вспыхнуло снова — почти физически. Он резко отдёрнул руку. Отшатнулся. Девушка повернулась, озадаченная. Но почти сразу осознала, быстро избавила его от рубашки, потянулась к брюкам. На ней было что-то вроде пижамы, шелковая ткань, мгновенно соскользнувшая. Её тело — без изъянов, как глянцевая картинка. Но подсознание, как назло, обрезало ей волосы. Каре. Он толкнул её к стене. Та чуть пошатнулась, упёрлась ладонями, выгнулась. Грудью коснулась холодной краски и шершвой текстуры модной декоративной штукатурки, которая раздражала кожу — и возбуждала нервы. Он оказался сзади, скользнул вниз — провёл пальцами, проверил. Готова. Он вошёл сразу. Грубо. Резко. Алкоголь растворял наваждение, смывал ассоциации, оставлял только наслаждение. Настоящее.  Он развернул её — уверенно, почти плавно. Прижал спиной к стене, на груди остались следы — причудливые узоры от краски, от текстуры, нежно-красные. Он смотрел на них. И они ему нравились. Губы коснулись её шеи — низко, почти у ключицы. Оттянули мочку уха. Она выдохнула и прижалась сильнее. Руки скользнули вниз, ногти впились в его бёдра, требовательно.  Он ответил ритмом — быстрее, глубже, ровно настолько, насколько хотел сам. Оргазм не подкрался — вырвался, как импульс, как разряд. Он напрягся всем телом, рывком вдавив её в стену, а потом — замер, чуть дрожа, ощущая, как пульсация вымывает остатки мыслей. Она что-то выдохнула — вопрос, комплимент, неважно. Он уже был не здесь — отстранившись, забрал рубашку, брюки. Движения были чёткие. Холодные. Всё встало на свои места. Он не оглянулся. Пошёл в душ, уже прокручивая в голове планировку объекта под Пхеньяном. Следующий шаг требовал точности. И он был готов.

***

Майкрофт Холмс сидел чуть в тени. Он не желал скрываться, однако освещение в зале было выставлено так, что свет точечно падал исключительно на документы, лежащие на столе перед каждым участником брифинга, оставляя лица в полумраке, словно подчёркивая, что здесь важны не личности, а информация. Каждый участник, включая леди Смолвуд, которая изначально ставила под сомнение идею оставить мисс Девере в программе, внимательно изучал экран, на котором медленно менялись данные, похищенные Мориарти.  — Должна признать, ваше решение оставить её было… предусмотрительным. — Смолву оторвалась от экрана и взглянула на Майкрофта. — Сейчас мисс Девере действительно может быть нам полезна. Он не шелохнулся, лишь удостоил её многозначительным взглядом, приглашающим к пояснению её новой позиции. — Она будет отправлена на объект в Северной Корее. — Смолвуд чуть ухмыльнулась. — В составе технической группы. Без доступа к данным. Без роли в оперативном плане. Сопровождение и охрана. Не более. — Вы хотите, чтобы она была управляемой, но сами делаете всё, чтобы это было невозможным. — Вмешался в разговор психиатр Эвелин. — Вам не кажется, что было бы правильнее сказать ей правду о её миссии? — Вам что, её жаль? — усмехнулась Смолвуд.  — Она стала такой именно благодаря таким, как мы, — ответил Итан, вглядываясь в лицо Алисии. Майкрофт взглянул на психиатра и позволил себе обдумать эту мысль. Мисс Девере действительно стала такой из-за таких как они, но ведь именно это и сделало её полезной. Она нарушала протоколы не от глупости, а от чистого, ледяного расчёта. Тестировала систему, проверяла, как далеко может зайти, и кто первым дрогнет. Иногда — это оказывался он сам. Эвелин могла быть очаровательной в своих манерах. Не только из-за своего актёрского образования, но и из-за аристократического воспитания, которое действительно позволяло ей чувствовать нюансы. Иногда её мягкость действовала разрушительнее любого шантажа. Он знал, что это стратегия. И всё же… однажды оступился. Поцеловал. Потому что на миг решил, что, назвав его обсессивность безупречностью, она увидела не отклонение, а силу. Это было наивно — жаждать понимания человека, которого сам же вытащил с края ради пользы, а не ради спасения. Сделал ставку, когда было выгодно. Он знал это. Они все знали.  — Предлагаю начать жалеть убийц. Особенно тех, у кого было трудное детство. Они же не виноваты, правда?  Пальцы Итана на секунду сжались, сдерживая первую, менее профессиональную реакцию. — Вы просили оценить лояльность. Лояльность — плавающая. Пока она считает, что её не предали — она с вами. Но если почувствует, что ей снова лгут вы получите врага. Очень тихого. Очень способного. Смолвуд чуть склонила голову и с невозмутимостью, в которой чувствовался опыт не одного десятка расчётливых решений, ответила: — Не беспокойтесь. Она даже не успеет осознать, что стала врагом. Мы умеем работать на упреждение.  Майкрофт мельком взглянул на Смолвуд. Холодно, чуть сверху вниз — как на устаревшую систему, всё ещё способную выполнять приказы, но давно утратившую тонкость. Затем чуть приподнял подбородок — едва заметным жестом, который мог бы сойти за согласие. Он не любил смерти. Они вносили шум. Вызывали вопросы. Поднимали пыль. Но он умел её планировать. И, при необходимости, подписывать.

***

Воздух был густым, почти влажным — туман поднимался от земли и стлался между домами, цепляясь за ветви деревьев, перила и углы старых зданий. Свет фонарей рассеивался в этой влажной мгле, превращаясь в размытые ореолы, без источника, без направления. Эвелин двигалась медленно, размеренно. Она не кралась, но и не шагала как обычный человек, стараясь стать частью этой ночи. Пальто под тяжестью прихваченного оружия тянуло плечи вниз. Зато шею приятно согревал шарф.  Кашемир был мягким, соблазнительным, не оставляющим ни шанса на сопротивление. От ткани исходил тонкий, но упрямо въедливый аромат модного нынче табака с тёплой ноткой ванили. Джим наверняка понимал насколько точен был этот подарок, ведь шарф мог как согреть, так и задушить. Эвелин знала, как это бывает: нити тянутся, обвивают, подчиняют, а потом внезапно сжимают горло, когда ты уже не сможешь освободиться. Она не жалела, что пришла. Жалеть — значит признать, что ошиблась.  С Джимом не нужно было подбирать слов. Не приходилось оборачивать настоящую мысль в двусмысленную фразу. С ним можно было говорить о чём она не рискнула бы заговорить даже на терапии.  Иногда он заставлял её смеяться — по-настоящему. Если бы она не знала слишком хорошо, чем всё это заканчивается… Если бы в ней не жила память о сгоревших мостах — она, возможно, позволила бы себе назвать то, что происходило между ними, влюблённостью. И ведь это чувство действительно было — в отдельных фразах, в полуулыбках, в интонациях, от которых становилось теплее. Но Эвелин не позволяла себе даже думать об этом. Потому что стоило допустить — и в памяти тут же всплывали другие вещи. Как ускользало сознание от панической атаки. Как стучали зубы, когда он обливал ледяной водой. Как он сделал её зрителем сцены близости с другой женщиной. Как сильно бил ветер на крыше, с которой её собирались сбросить. И как грудь сдавило от выстрела в бронежилет.  Нет, она не позволяла себе этого чувства. Потому что влюблённость — это про уязвимость. А уязвимость с ним всегда оборачивалась болью. Остановившись возле мусорного бака, она сняла шарф. Порыв ветра тут же прошёлся по шее, залез под ворот пальто — холодно, ощутимо. Рука уже поднималась, чтобы выбросить его. Избавиться.   А вдруг он и правда изменился? Мысль вспыхнула коротко.  Нет. Джим не меняется. Он просто примеряет новую роль. Ровно настолько, насколько это нужно, чтобы получить своё. Пальцы так и не разжались.  Шарф не был виноват. Ни в чём.  Она отошла от мусорки, тяжело вздохнула и намотала кашемир обратно.  До дома дошла быстро. Дверь закрылась за спиной беззвучно. Кроссовки небрежно остались на коврике, будто сброшенные в спешке, хотя никакой спешки не было. Единственное, на что хватило сил — дойти до дивана, опуститься в его привычную, уже примятую форму и лечь — прямо в пальто и шарфе. Правая рука осталась в кармане. Пальцы сжимали пистолет — на случай, если мир вдруг окажется враждебным. Ни о подушке, ни о пледе, ни о переодевании она не подумала. Просто позволила себе закрыть глаза — и исчезнуть. Она уснула. А проснулась — с болью. В первые секунды пробуждения тело напомнило о себе невыносимо тщательно: тянущая ноющая боль в пояснице, затёкшая шея и тупое, давящее ощущение в левом плече, словно кто-то всю ночь удерживал его в неправильном положении. На этом фоне мысль о том, что можно было дойти до кровати, показалась почти оскорбительной. Но боль — не самое мучительное. Мучительным было другое. Желание. После Джима это случалось часто. Слишком часто. В его взгляде, в тембре голоса, в манере приближаться и отступать, в манере касаться и избегать прикосновений — было что-то, что будоражило на уровне первичного инстинкта. Он возбуждал. Само его присутствие возбуждало. И если встреча не заканчивалась сексом — если они не срывали друг с друга остатки самоконтроля — потом становилось хуже. Шарф. Он сбился во сне и, запутавшись в вороте пальто, неприятно обвивал шею. Эвелин сдёрнула его, не заботясь о движении — резко, с неожиданной злостью, будто в мягком кашемире было всё её раздражение, всё недосказанное, всё, что она не позволяла себе прожить. Ткань упала на пол. Но легче не стало. Эвелин встала, хрипло простонав от неожиданно резкой боли в пояснице. Сняла пальто, небрежно бросила его рядом. Сделала пару кругов плечами, медленно повернула шею — мышцы отзывались ноющим протестом. Прошлась по комнате, размягчая тело движением, потом вернулась к дивану, прихватив со стола ноутбук. Открыла. Одно новое сообщение. Метка приоритета — внутренняя. От МИ6. «Прибудьте на базу сегодня после 14:00. Захватите одежду и личные вещи на 3–5 дней. Подробности — при встрече». Эвелин нахмурилась. Она не работала в поле с тех пор, как выстрелила в Джима.  Мысль оборвалась, вытесненная другим. Образом. Влажный вечер в Льюисе, поцелуй под зонтом. Неловкий, осторожный. Но всё же — не случайный. И на который она ответила.  Шумный выдох сорвался с губ. Ладони тут же стыдливо прикрыли лицо — словно этим жестом могли стереть воспоминание, или хотя бы вернуть дистанцию. Хоть бы не пересеклись. Хоть бы бумаги для задания выдал кто-нибудь другой. Хоть бы просто отправили — в очередную дыру в заднице мира, без связи, но с приказом держаться ниже линии горизонта. Душ не помог. Ни с раздражением, ни с возбуждением. Хотя, вероятно, второе и было причиной первого. Завтрак она даже не заметила. Что-то пожевала, что-то подогрела — всё было безвкусным. Когда чашка кофе почти опустела — раздался звонок в дверь. Она никого не ждала. И ещё не успела спрятать то, что в её положении — да и законодательно — однозначно было запрещено. Судорожно подойдя к дивану быстро, почти на автомате, начала засовывать оружие под подушки.  Если Майкрофт узнает… Если узнает о наличии оружия… Что? Рассердится? Снова отчитает? Отшлёпает? Последняя мысль возникла, прежде чем она успела её отфильтровать. Глупая, беспардонная, неприличная. Эвелин выругалась и мысленно прокляла саму себя — за то, что мозг, даже под угрозой, умудряется соскальзывать туда. Она выпрямилась, провела рукой по волосам, вздохнула — и пошла открывать дверь. Незваным гостем оказался курьер.  Он передал ей кадку. Достаточно тяжёлую, чтобы пришлось перехватить обеими руками: влажная земля, глиняный горшок, и… зелёная масса, больше похожая на недоразумение, чем на подарок.  Листья — мелкие, кружевные, расползающиеся каскадом, слегка колыхнулись от её движения. Растение было не цветущее, неяркое. Почти жалкое.  Эвелин уставилась на него с выражением лёгкой недоверчивости. Удивительно невзрачное. Даже некрасивое. Как будто его выбирали не глазами, а… чем-то другим. Она поставила кадку в гостиной, дотронулась до одного из листиков — тот вздрогнул и сложился, заставляя палец замереть в воздухе. — Что ты такое? — пробормотала она, приподняв бровь. Осторожно провела рукой возле другого побега — и тот тоже сжался. Она сделала шаг — и несколько нижних листьев дрогнули, будто почувствовали её. Эвелин не знала названия. Она вообще плохо разбиралась в растениях. Возможно, мама настояла бы на изучении языка цветов, но практичный отец считал, что в современном мире в этом нет необходимости.  Единственное, в чём была уверена Эвелин  — растение не простое. И наверняка ядовитое. Или как минимум коварное.  Конечно, это Джим. Кто ещё подарит такое? Растение, которое можно испугать. Или возбудить. Живое, как нервная система. — Психопат. Извращенец, — тихо выдохнула она, отвернувшись. И тут же подумала: а что с ним теперь делать? Она ведь уезжает. Сегодня.  Растение требовало ухода, а она точно не вернётся к вечеру. Эвелин поднялась наверх. Сумка лежала в шкафу, дожидаясь момента, когда всё снова начнётся. Начала с очевидного: спортивная форма, тёплая термокуртка, баллистическая толстовка. Бельё. Затем — форма для выстрелов.  Аптечка. Обязательно. Она не доверяла стандартным наборам. Свою собирала сама: от перевязочного пакета до антигистаминов и активированного угля. От болеутоляющего — до парочки инъекций, которые могли спасти жизнь. Мало ли. Носки. Эвелин остановилась у ящика и на мгновение задумалась. Потом взяла целую стопку — и ещё сверху. После подвала со зловонной жижей, сухие носки переместились в категорию священного. Иногда спасало не оружие. И даже не умение им пользоваться. А именно это: тепло, которое не нужно заслуживать. И которое можно надеть. Она взглянула на своё отражение — щёки заметно горели.  Румяна, похоже, были не нужны. Или наоборот — стоило нанести ещё, чтобы этот натуральный румянец не бросался в глаза. Выбрала второе. Консилер под глаза, немного цвета на губы, лёкгая укладка бровей.  На первом этаже она остановилась возле дивана, приподняла подушки. Один пистолет отправился в выдвижной ящик под духовкой — туда редко заглядывали даже хозяева. Второй — вместе с патронами — уложила в пластиковый контейнер и спрятала на втором этаже, в нишу под ванной. — Жаль, — пробормотала, выпрямляясь. — Что нельзя вас взять. Но ножи — можно. Их не было в списке запрещённого, они даже не вызвали бы вопросов.  Она кинула их в сумку.  Взяла ключи от арендованной машины. Вышла. Сумку положила в багажник. Вернулась в дом. Накинула пальто. Остановилась. Растение. Торчало в кадке с таким видом, будто знало, что за ним сейчас вернутся. Эвелин закатила глаза, поморщилась от досадной мягкости, и всё же взяла его в руки. — Чудовище, — пробормотала она в его адрес. Или в адрес Джима.  Донесла до машины, немного повозилась — сперва оно никак не влезало. Пришлось отодвинуть переднее сиденье назад, почти до упора. Поставила кадку аккуратно — так, чтобы не опрокинулось. Листья дрогнули, будто одобрили. Она хлопнула дверью, но не сильно. И пошла заводить мотор. Двигатель завёлся не с первого раза — машина, как назло, закапризничала. Эвелин выдохнула, дождалась, пока звук стабилизируется, и вывела автомобиль на дорогу, ведущую к конюшне.  Руки лежали на руле крепко, нога осторожно нажимала педаль газа. Но всё было… не так. — У него в машине было удобнее, — почти с упрёком, себе под нос. Всего через семь минут она была на месте. Знакомая дорожка, знакомые деревья, и старый пикап Артура, стоящий чуть в стороне, как всегда припаркованный наискосок. Эвелин заглушила двигатель и выбралась наружу. Забрала растение.  Дверь открыла Маргарет — в переднике, с мукой на пальцах и тёплым, слегка удивлённым взглядом. — Мишель! Мы как раз собирались на веранде пить чай. — Я только на минуту, — Эвелин кивнула, слегка улыбнувшись. — Уезжаю, к сожалению. И не смогу помогать какое-то время. Но… — она протянула вперёд горшок. — Очень прошу вас присмотреть за этим. — Это… — Маргарет осторожно взглянула на листву. — Цветок? — Наверное, — вздохнула Эвелин.  — Какой необычный. — Я подозреваю, что он ядовитый. Или коварный. Или оба варианта сразу. — Будем держать подальше от животных, — с тонкой улыбкой произнесла Маргарет. — Спасибо. Я правда буду спокойнее, если он будет у вас. — Тогда поставим его в угол у окна, там свет хороший, — Маргарет уже шла вперёд, словно странные чувствительные растения были для неё обыденностью. Эвелин улыбнулась краем губ и проследовала за ней в дом. Горшок аккуратно водрузили на подставку возле окна.  — Может всё же останешься на чай? — спросила Маргарет, повернувшись. — Не успею, к сожалению, — покачала головой Эвелин. — Тогда подожди. Женщина скрылась на кухне и через пару минут вернулась со свёртком. От него ощутимо пахло тестом, специями и чем-то ещё. — С курицей и сыром. Только что из духовки.  — Это… — Эвелин растерялась, не зная, как выразить охватившее её тепло. — Спасибо. В груди что-то дрогнуло, на короткий миг лишая дыхания. Глаза защипало. По-настоящему. Словно от дыма или ветра — только это был не дым. И не ветер. Это была благодарность. За заботу. Настоящую. К которой её никто не приучал. Она не знала, что это чувство может быть таким прекрасным. И таким невыносимым. Но теперь точно знала: искреннюю заботу не спутаешь ни с чьей манипуляцией. — Передайте привет Артуру. И… спасибо вам обоим. За то, что присмотрите за… этим, — она кивнула в сторону растения. Эвелин вышла на улицу, села в машину и, аккуратно захлопнув дверь, направилась туда, где существовала последний год. Дорога заняла чуть больше часа. Она включила музыку — чтобы не думать, не вспоминать. Но плейлист, как назло, оказался полон песен с полунамёками, томными голосами, строчками о коже, дыхании, чужих ладонях. ​​Одна из них звучала почти неприлично — будто из динамика кто-то дышал прямо ей в шею. Пальцы скользнули к кнопке на двери — окно чуть опустилось, позволив холодному ветру ударить по вискам, по щекам, по шее.  Спина, которая и без того ныла после сна на диване, начала буквально пульсировать по всей дуге — от лопаток до крестца, будто сиденье в машине точечно нажимало на каждую мышцу. Хотелось лечь на тёплую поверхность, чтобы кто-то сильными ладонями выжал из неё боль. Хотелось на массаж. На подземной парковке почти не было машин. Эвелин нарочно оставила сумку в багажнике. В ней были ножи. А вопросы сейчас были не к месту. У входа её уже ждали. Сухо кивнули, сверили имя, проводили внутрь. Куратор ждал в комнате без окон. За столом, в рубашке без галстука, с аккуратно разложенными папками и свежей распечаткой маршрута. — Вылет сегодня. В составе проверочной группы, — коротко сказал он, не поднимая взгляда. — Северная Корея. Проверочной группы? Не мой профиль. Совершенно. В голове тут же всплыла вчерашняя фраза Джима. «Надеюсь, повод, ради которого ты меня позвала, действительно стоит отмены рейса в Корею.». И тот обрывок разговора на стрельбище: про утечку и, опять же, про Корею. Значит, он нашёл что-то действительно важное. Что-то, из-за чего МИ6 теперь отправляет «проверку». Куратор продолжал: — Стандартная проверка, ничего нового. Объект — закрытый. Доступ строго по пропускам. Ну да, как же.  Интересно, что это за объект. Чем мог заинтересоваться Джим? Северная Корея известна не гуманизмом. Ядерное оружие? Слишком громко. Слишком опасно. Значит, вполне в его вкусе. — И ещё, — добавил куратор, протягивая ей бумаги. — Майкрофт Холмс хотел с вами поговорить. Вас проводят. Эвелин кивнула с привычной сдержанностью. — Благодарю.  Она вышла за дверь — и только там позволила себе выдох. Какого чёрта. Эвелин закатила глаза от бессилия бороться с тем, что не поддаётся контролю. Женщина в деловом костюме, ожидавшая её за порогом, сделала шаг вперёд и кивнула, приглашая следовать за собой. Несколько этажей на лифте. Пара узких коридоров, одинаковые двери. Наконец, остановка у знакомой двери.  Не кабинет. Опять.  Значит, не деловая встреча. Или — не только деловая.  За дверью располагалась та самая гостиная в викторианском стиле.  Эвелин вошла. Майкрофта не было. Она опустилась на край дивана. И стала ждать.  Прошло восемь минут. Тяжёлых. Тягучих. Майкрофт так и не появился. Эвелин сменила позу уже трижды, в какой-то момент даже поднялась и прошлась вдоль книжного шкафа, скользя пальцами по корешкам, но не запоминая ни одного названия. Глаза и мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Папка. Тонкая, светло-серая, с загнутым краем, она лежала на журнальном столике ближе к креслу Майкрофта. Как будто нарочно — не спрятанная, но и не поданная в руки. Открытая приманка. Или небрежность. Скорее первое. Он не из тех, кто оставляет вещи просто так. Эвелин прикусила губу. Камеры? Нет, вряд ли. Здесь слишком… интимно, слишком личное пространство. Майкрофт не стал бы ставить камеры туда, где сам привык быть настоящим. Она снова села, будто притормозила себя. Это неэтично. Это вторжение. Если там что-то важное — он сам расскажет. Усмехнулась.  — Конечно расскажет, — прошептала она. — Как же. Собственное доверие звучало смешно.  Если хочешь что-то знать — узнай. Не жди. Не надейся. Никто здесь не ставил на честность. Никто не ставил на меня. Значит, и я не буду. Она встала. Подошла к столику. Протянула руку. Пальцы на долю секунды повисли в воздухе — будто мозг всё ещё цеплялся за ту мысль, что можно просто не знать. Что ещё есть шанс отступить. Но рука уже легла на папку. И развернула обложку. Внутри — несколько листов, плотно вложенные справки, фото. И имя. Эрик Девере. Брат. Эвелин замерла. Мир сузился до бумаги и звона в ушах. Но пальцы продолжали листать. Мозг — отрешённый, хищный — уже работал: быстро, точно, без права на эмоции. Женился. С бизнесом всё стабильно.  Психоэмоциональное состояние: затяжной эпизод после смерти отца. Диагноз не указан, но слова «под наблюдением» и «устойчивая ремиссия» сказали больше, чем хотелось бы. Эвелин моргнула. Раз — и снова взгляд на страницы. Фотографии свежие. Брат выглядел взрослее, словно постарел за этот год.  Она захлопнула папку быстрее, чем следовало. Резко встала и на шаг отступила — будто от ожога. Подошла к книжному шкафу. Там, в тени от резных полок, остановилась и выровняла плечи. Прошло ещё четыре минуты. Эвелин успела восстановить дыхание и почти вернуть себе видимость спокойствия, когда дверь с щелчком распахнулась. Он вошёл. Не говоря ни слова, запер дверь. Щелчок замка прозвучал слишком отчётливо. Внутри что-то дёрнулось. Не совсем страх — скорее, острейшее внимание. Он что, не оставляет мне возможности уйти? Рука Майкрофта медленно опустилась в карман пиджака, лицо оставалось бесстрастным, как всегда, но Эвелин уже сделала мысленный шаг назад. До бара — метра два. Там хрустальные бутылки, стаканы, узкие ножки бокалов. Теоретически… можно схватить что-то острое или тяжёлое. Пальцы незаметно сжались. Нет, это глупо. Майкрофт не станет нападать.  Он не спеша шагнул в комнату, окинул взглядом обстановку — и задержался на ней. — Какой томик вам больше пришёлся по вкусу? — небрежно спросил он, подходя чуть ближе. — Конрад? Форстер? Или, быть может, Джером Джером? Хотя это было бы неожиданно. Он говорил спокойно, даже чуть лениво. Но его глаза были внимательны. Слишком внимательны. — Форстер, пожалуй, — ответила она после короткой паузы. Майкрофт сделал медленный, но целенаправленный шаг в её сторону — с тем избыточным контролем, который почему-то пугал сильнее, чем открытая угроза. — Какой абсурдный выбор, — произнёс он с лёгкой, почти избыточной иронией. — Жаль, что его нет на этих полках. Живот невольно втянулся, мышцы пресса напряглись. Из-за разоблачения — из-за этого шага. Из-за ключа, повернувшегося в замке. Из-за их положения: она — у стены, он — ближе к выходу. — Вы заглянули в папку. Разумеется. Он не ждал признания. Он констатировал. — Двенадцать минут. Этого более чем достаточно, чтобы побороть сомнение, стыд, приличие — и вернуться к тому, что всегда работает: к недоверию. Эвелин затаила дыхание. Сердце билось медленно, глухо — как будто тело пыталось замаскировать само себя. — Спина, — спокойно добавил он, скользя взглядом по её плечам, пояснице, ниже. — Боль не острая — ноющая. Выдержка в осанке, лёгкое перенапряжение в плечах, чуть изменённый баланс веса — всё говорит о том, что вы неудачно спали. Он позволил себе ещё шаг. — Диван, не так ли? Шаг. — Физиология — вещь упрямая.  Она почти перестала дышать. — Избыток румян. Нанесены не потому, что были нужны. Чтобы скрыть. Натуральный румянец. Сильный. — Лёгкий блеск кожи вдоль линии шеи.  Он приблизился почти вплотную, между ними уже не было безопасного пространства. Эвелин невольно отступила — и лопатки коснулись книжного стеллажа. — Губы… — его голос стал тише, вкрадчивее. — Вы их кусали. Почти незаметно, но всё же: по нижней кромке — лёгкая отёчность, тонкий след. Привычка, чтобы сдержать реакцию.  Он склонил голову чуть набок, его голос стал ещё тише: — Я бы порекомендовал душ. Впрочем… сомневаюсь, что он поможет.  Жар вспыхнул в животе, будто чиркнули спичкой. Майкрофт был слишком близко.  Его голос — сухой, британский, отстранённый — почему-то обжигал сильнее, чем любой намёк. Запах табака и кожи — тонкий, ненавязчивый — добивал. Эта его дедукция, превращённая в оружие. Он распоряжался ей точно, хладнокровно, без тени смущения. Безукоризненная логика. Безукоризненная надменность. Она не ожидала от него этого. Не ожидала, что чопорность может быть такой чувственной. И что он — именно он — заставит её едва не потянуться ближе. — Так, может, вы поможете? — бросила она нарочито вульгарно.  Вопреки её ожиданиям он не отпрянул. Даже не моргнул. — Вы виделись с ним, — сказал Майкрофт спокойно. Эвелин поймала себя на желании оправдаться — и мгновенно это желание раздавила. К тому же Майкрофт знал, что встреча с Джимом всего лишь вопрос времени. И всё же она надеялась, что он не узнает, кто был инициатором. — И это я, по-вашему, не умею ценить моменты? — Я не из тех, кто ценит моменты чужой слабости. Тем более — пользуется ими. Эвелин усмехнулась. — Правда? — голос мягкий, но с хищной нотой. — А чему тогда вообще учат в вашей разведке, если не искусству подбираться ближе, когда человек уязвим? Он выглядел невозмутимым. Чересчур невозмутимым — как будто её слова не касались его. Но дыхание Эвелин уже сбилось, и она чувствовала это сама: в груди, в шее, в напряжённом животе, который будто знал — ещё шаг, и станет опасно. Майкрофт не ответил. Лишь отступил — спокойно, размеренно — и направился к мини-бару.  Эвелин проводила его взглядом. Он открыл дверцу бара, достал графин и налил воды в тонкий стакан. Вернулся. Протянул ей воду. — Я хотел пойти вам навстречу, — сказал он так же спокойно, глядя ей в глаза. — Рассказать, как живёт ваш брат. Как он справляется.  Эвелин замерла с этим стаканом в руках. Холодное стекло — как будто обожгло. — Если вы всё же хотите знать, — добавил он с лёгкой, почти невесомой иронией, — можете забрать папку со стола. Она ваша. На одно, совсем короткое мгновение внутри что-то кольнуло — стыд, тонкий, острый, от которого хотелось отвести взгляд. Она не собиралась… хотя, нет. Она всё прекрасно понимала. Просто надеялась, что никто не заметит. Эта надежда рухнула. Но позволить себе сожаление? Нет. Она сделала глоток воды.  — Северная Корея — не лучшее место для импульсивности. Будьте благоразумны, — произнёс он с привычной хладнокровной вежливостью. И снова протянул руку — положил в её ладонь ключ. Обычный, металлический, немного тёплый от его пальцев. — Оставьте его в замке. Эвелин допила воду и, не глядя на Майкрофта направилась к мягкому гарнитуру.  Стакан вернула не на место — а на столик с папкой. Поставила не по центру: слишком близко к краю, слишком неаккуратно. Она не смотрела на Майкрофта, но почти ощущала, как его мозг судорожно корректирует воображаемую симметрию. Она уже дошла до двери, когда на секунду обернулась через плечо: — А вы, Майкрофт, опаснее, чем кажетесь. Особенно вблизи. Жаль только, что доверия вы ждёте больше, чем отдаёте. И вышла, не дожидаясь ответа.