Глава 13. Реальность.

Незадолго до вылета ей выдали форму. Чёрные классические брюки со стрелками, такого цвета рубашка. Однако обувь Эвелин предпочла оставить свою: проверенную, удобную и бесшумную. На фоне предыдущих заданий это одеяние казалось ей практически светским платьем. Добавить серьги, шпильки и можно смело наслаждаться шампанским в ложе Ковент-Гарден. С её щиколотки сняли браслет — он был ни к чему, вызвал бы лишь недоумение и неудобные вопросы.  Инструктаж занял пятнадцать минут. Её обозначили как охрану, прикомандированную к делегации специалистов. Без лишних уточнений.  Сотрудник выдвинул кейс.  Она молча кивнула, приняв пистолет, привычным движением проверила. Поставила на предохранитель. Убрала в чехол, в отсек сумки, которую сегодня проверяли дольше обычного. С особой тщательностью. Наибольшее внимание вызвал комплект ножей. — Согласовано? — спросил проверяющий. — Да, — ответила она. — Все четыре? — Все четыре. Он закрыл молнию, кивнул. Располагаясь в самолёте, Эвелин медленно оглядела тех, с кем предстояло провести ближайшие дни. Пять человек. Все как на подбор — странные. Не солдаты, не охрана, не киллеры. Их движения были слишком выверенными, а лица — слишком пустыми. Не молчаливыми, а вычищенными. Нейтральность, за которой обычно скрываются те, кто привык жить между ложью и вежливостью. Она почти усмехнулась. Все они чем-то напоминали Майкрофта. Разведка. Точно не техническая группа — уж точно.  Перелёт предстоял долгий.  Эвелин устроилась у прохода и, не найдя занятия лучше, решила развлечься тем, что сегодня раздражало её больше всего — дедукцией в стиле Майкрофта. Она оглядела мужчину, сидевшего через проход. Темноволосый, чуть сутулился, кажется, на одежде несколько шерстинок.  Отлично, шерсть. Умница, Эв. Осталось выяснить, каким образом домашнее животное помогает в анализе оперативника. Может, он невротик? А может — веган? Или аналитик, бегающий с хаски по утрам. Следующий — высокий блондин. Безупречная осанка, нейтральные часы на запястье. Так… судя по мизинцу на левой ноге, которого я даже не вижу, конечно же, профессионально стреляет из лука.  Она чуть склонила голову, пряча улыбку. Всё это было смешно. И совершенно бесполезно. Но на четвёртом пассажире взгляд споткнулся. Женщина. Светлые волосы, аккуратно собранные, лицо без макияжа.  Но… жесты. Точность, которую не выработаешь за неделю. И даже за год.  Она достала салфетку, протёрла подлокотник. Не потому что грязно. А потому что — должно быть чисто. Как проверка перед установкой чего-то хрупкого. Или опасного. Пальцы — почти хирургические. Избыточно точные. Сканирует всё вокруг. Рефлекс, а не страх. Не снайпер — дыхание не замирает. Не хакер — взгляд не вгрызается в экран. Но… кто-то такое, кто любит стабильность и взрывается, когда её нарушают. Эвелин сдвинулась в кресле. Это было первое настоящее наблюдение. Не насмешка, не выдумка. Она ещё не поняла, что именно с женщиной не так, но точно знала — будет смотреть. Пока не поймёт. Самолёт резко повело вниз. Не сильная яма — короткий сбой давления, на грани турбулентности. Кто-то чуть плотнее сжал ремень. Кто-то даже не отвёл взгляда от бумаг. Эвелин не пошевелилась — привычка. Но она — на полсекунды пальцы сжались на подлокотнике. Как будто из привычки стабилизировать. А потом — почти незаметно — проверила крепление ремня, угол спинки, наклон корпуса. Эвелин отвела взгляд, но только для того, чтобы через минуту вернуться. Женщина уже вновь сидела идеально прямо. Словно ничего не случилось. Отличный самоконтроль. Но реакция — была. Эвелин поставила локоть на подлокотник, опёрлась виском на тыльную сторону ладони.  Хорошо, что взяла не только аптечку, но и маленькую косметичку, куда в спешке швырнула пробник духов. Даже не вспомнила, какие. Что-то цветочно-пряное. Обычно бы не воспользовалась, но… сейчас она взяла флакон. Прошла в узкий туалет. Прыснула на запястья, за уши, на линию шеи. Слишком много. Для обычного человека — просто запах. Для того, кто затачивает нос под микрозапахи, — катастрофа. Она вернулась в салон. Медленно прошла мимо женщины. Та не пошевелилась. Но ноздри на мгновение дрогнули, плечи напряжённо приподнялись — и тут же опустились обратно. Ну и зачем нам инженер по взрывчатке на стандартной проверке? Эвелин вытащила папку с описанием миссии и откинулась в кресле. Три страницы. Текст без структуры, без плана, без смысла. Какое-то краткое описание лаборатории. Фамилии без должностей. Указания сопровождать, отслеживать перемещения, обеспечивать безопасность, не вмешиваться. Никакой конечной цели. Никаких ключевых фигур. Ни даже названия вещества, с которым работают. Что ж.  Раз уж никто не считает нужным объяснять — придётся выяснять самой. Эвелин убрала папку обратно в сумку и вспомнила слова Майкрофта. Импульсивность? Эвелин усмехнулась про себя. Она никогда не действовала без расчёта. Даже её резкость — продуманный шаг. Иногда на опережение. Иногда на устрашение. Но не — сгоряча. Быть благоразумной? Благоразумие предполагает осознанность. А не слепое подчинение приказам, составленным, будто для мебели. За иллюминатором мелькало плотное, тёмное небо. Никакой земли. Никакой опоры. Лететь ещё долго — самое время закрыть глаза, пока есть возможность.  Сначала диван, теперь это кресло. Если всё пойдёт по плану, к концу недели позвоночник подаст официальную жалобу. Эвелин проснулась от лёгкого давления в груди. Самолёт снижался. За иллюминатором виднелась сухая равнина, тускло-коричневая, как выцветшее полотно. Ни дорог, ни деревьев. Только редкие серые квадраты зданий — будто оставленные по линейке. Она чуть наклонилась, пригляделась. Что-то похожее на антенны. Плоские ангары. Огороженные зоны — аккуратные, симметричные. Ничего гражданского. Ничего живого. На горизонте перед горами виднелись еле заметные круги на грунте. Не дороги. Полигон? Похож на него. Но они летели не туда. Лаборатория в другом направлении. И, видимо, к ядерным разработкам отношения не имеет. Слишком близко к границе. Слишком открыто. Самолёт сделал резкий манёвр, заложил вираж. Где-то внизу должна быть база. Закрытая зона внутри закрытой страны. Это было хуже, чем лежать с винтовкой в зоне боевых действий. Когда подали трап, военные уже выстроились вдоль полосы — ровно симметрично, в тёмной форме без знаков различия. Но с оружием. Автоматы — массивные, угловатые. Эвелин не знала, как они называются. Не знала — и не чувствовала в этом пробела. Она не стреляла из автоматов. Винтовка и пистолет — этого хватало. Элегантность выстрела важнее огневой мощи. А ещё — контроль. Автомат не про контроль. Автомат — про шум, панику и количество. Взгляд мельком скользнул по лицам. Молодые. Выточенные. Корейцы всегда казались ей красивыми — особенно те, кто носил оружие с таким холодным достоинством. Но ножи она взяла не зря. Эвелин шла в середине группы. На входе в здание — три уровня досмотра. Сначала — скан карточки. Эвелин поднесла выданный в МИ6 пропуск к считывателю. Тот моргнул зелёным. Вторым шёл лицевой скан. На третьем этапе — ручной досмотр. Мужчина в серой форме шагнул ближе, и его ладони, закрытые тонкими перчатками, медленно легли на её тело. Он провёл вдоль рук — от плеч до запястий. Пальцы скользнули по рёбрам, едва касаясь. Опустились к талии, обвели бёдра — неторопливо, тщательно исследуя каждый сантиметр. На миг — всего на миг — захотелось закрыть глаза. Притвориться, что это не чужая рутина, а что-то другое.  Эвелин не шелохнулась. Сумку молча пропустили через сканер. Содержимое, казалось, не вызвало вопросов. Но один из мужчин вдруг прищурился, разглядывая экран. Наклонился к другому. Что-то тихо сказал. — Зачем столько носков? — прозвучало вдруг на английском, но с сильным акцентом.  Эвелин чуть повернула голову. Мокрые ноги портят настроение. — Был один неприятный инцидент. Сухих носков тогда не оказалось. И я сделала выводы. Он кивнул и вернул взгляд к экрану.  Пистолет и ножи вызвали закономерную паузу — потребовали подтверждение допуска. Эвелин предъявила карту согласования. Данные проверили. Система сверила подписи, номера, версию допуска. Через минуту разрешение подтвердилось. Оружие вернули без комментариев. Всю их группу без лишних слов повели вперёд. Не по узким переходам, не по металлическим тоннелям, как она ожидала, а по удивительно широким коридорам. Плитка на полу. Серые стены. Ни одного окна. Пахло чем-то, что маскирует другие запахи. Дорогое средство с дешёвой задачей. У каждой двери — цифровой замок, открывающийся карточкой. Эвелин не спешила заходить, задержалась, запоминая в какие из комнат вошли остальные. И только после шагнула к себе. Закрыла дверь. Проверила замок. Дважды.  Жилое помещение — крохотное, два с половиной на три метра. Кровать. Шкаф. Всё.  Ни одной розетки. Только плафон под потолком и вентиляция. Она опустила сумку на пол, легла на кровать, приятно вытягивая спину. Спустя пару минут перевернулась на живот, вытащила телефон. Связи не было. Ни сигнала, ни точки доступа, ни надежды. Телефон в руке задержался почти на минуту, будто Эвелин надеялась, что связь появится просто от упрямства. Не появилась. Телефон вернулся в сумку. Сидеть здесь оказалось невыносимо — ни задач, ни инструкций. Только стены. И ощущение, что всё важное происходит где-то — но не с ней. Она встала, поправила рубашку, причёску и вышла. Коридор был всё таким же стерильным, как и час назад. Эвелин шагнула в сторону столовой — её показывали по пути. Второй поворот налево, потом прямо. Помещение было почти пустым. Несколько человек в белых халатах сидели за столами — ели, пили, о чём-то говорили, почти шёпотом. Среди них — женщина. Тоже азиатка. Но как будто не совсем такая, как остальные. Что-то в ней… не совпадало: чуть другие черты лица, чуть светлее кожа, чуть другая стрижка, поза — не северокорейская выправка, а чуть больше западной непринуждённости. Мысль мелькнула, как искра: не отсюда. Но Эвелин тут же отогнала её. Мало ли как выглядят кореянки. Мало ли кто здесь вообще работает. Эвелин медленно подошла к стойке с едой. Металлические подносы. Никаких табличек. Несколько плошек с бледным рисом, что-то похожее на квашеную капусту, странного цвета суп, из которого торчал целый стебель какого-то растения. Мелко нарезанное мясо в тёмном соусе — пахло пряно, но подозрительно. Что-то, похожее на варёные куски копыт — или, возможно, это просто была хрящевидная говядина. Она чуть склонилась, разглядывая куриные лапки с когтями. Пальцы едва заметно дёрнулись, словно тело заранее протестовало. — Лучше не начинайте с лапок, — раздалось рядом. Голос был негромкий, вежливый. Мужской. Эвелин чуть вздрогнула от неожиданности. Повернула голову. Мужчина из её группы. Тот самый — с шерстью на пиджаке. — Даже местные не всегда в восторге. — А мясо? — спросила она с надеждой. — Свинина. Вроде бы. Соевый соус, перец, чеснок.  — Копыта? Он усмехнулся. — Я бы не советовал. — Спасибо.  Последовав совету, Эвелин взяла рис, кимчи и мясо. Как и её коллега. — Садитесь со мной? — спросил он. Эвелин кивнула. Они отошли к краю зала, она предпочла занять стул у стены.  Кимчи оказалось съедобным. Рис — спасением. Мясо — на удивление мягким, но с лёгкой нотой, которую не хотелось распознавать. — Вы не впервые здесь, верно? — спросила, ковыряя палочками рис. Он ел спокойно, с той ровной неторопливостью, какая обычно бывает у тех, кто уже свыкся с местом. — Верно. — И как вам? — Эвелин чуть повела плечами. Не вопрос, а формальность. Нейтральная вежливость. Научные сотрудники начали неторопливо расходиться. Она проводила их взглядом, не задерживая внимания.  — Здесь лучше, чем может показаться на первый взгляд. — Также вежливо ответил он.  — Надеюсь, — ответила Эвелин, не вдаваясь в подробности, и опустила взгляд в поднос. Палочки механически мешали рис с соусом. Небрежные движения. Обычный жест — и только ей было известно, какая мысль пряталась за ним. Джим интересовался этим объектом. И почти никогда не работал напрямую. У него всегда был кто-то внутри.  Как, в замкнутом пространстве, среди десятков — а то и сотен — сотрудников, отличить поведение человека Мориарти от просто замкнутого учёного? Эвелин молча доела.  — Ещё раз спасибо за помощь, — сказала она, поднимаясь. — Пожалуйста. — Мужчина едва заметно кивнул.  После ланча её всё же позвали «работать». Никаких инструкций, никаких указаний — просто короткое «сопроводите» той же стерильной вежливостью.  Эвелин шагала чуть позади — два человека из их группы двигались уверенно, не оборачиваясь, словно знали маршрут с детства. Один из них — высокий блондин из самолёта. Второй — темнокожий мужчина с внимательным, но взглядом. Она уловила в нём нечто знакомое: лёгкий разворот головы, как будто он проверял отражения в стекле, хотя окон здесь не было. Привычка тех, кто не доверяет прямому наблюдению. Они дошли до одной из дверей в дальнем крыле. Один из мужчин приложил карточку. Цифровой замок мигнул зелёным. Внутри проходило что-то важное — совещание, передача данных, возможно, экспертиза. Эвелин не знала. И не спрашивала. Её проводили в приёмную — буферную зону между коридором и центральным помещением. Ни окон, ни звуков из переговорной — только тишина и ощущение, что за стеной происходит нечто большее, чем ей позволено видеть. Она села в кресло, не снимая пальцев с подлокотника. Прошло две минуты. Потом ещё три. Дверь слегка скрипнула — вышел мужчина в халате. В очках, за которыми почти не видно глаз. Он лишь на секунду бросил взгляд на Эвелин и, не заинтересовавшись, вышел в коридор. Эвелин медленно выдохнула, села удобнее в кресле. Прислушалась к своим ощущениям: пульс ровный, дыхание спокойное. Но внутри — как будто что-то зудело. Желание сорвать маску. Услышать шаг, которого быть не должно. Увидеть взгляд, который задержится на ней на долю секунды дольше. Найти щель, трещину, заусенец. Как будто кто-то в ней шептал: смотри внимательнее.  Вот бы сейчас сигарету. Или словесную пикировку. Что-то, что зацепит. От чего кровь чуть быстрее побежит по венам. Или голос, от которого хочется одновременно ударить и приблизиться. Эвелин отогнала эти мысли. Мужчина, работающие на Джима, чаще всего безлики. Наёмники. Исполнители. Те, кто умеет делать грязную работу, не задавая вопросов. С женщинами сложнее. Они, скорее всего, будут напоминать… меня?  Не внешне. По структуре. По уязвимости. По тому, как именно умеют подстраиваться. Именно это Джим ценит больше всего: способность быть кем угодно, когда угодно. И при этом оставаться нужным. Большинство его людей — подвержены манипуляциям. Они не глупы. Не обязательно сломлены. Но в них всегда есть потребность в одобрении. Зависимость от признания. И чаще всего — долг перед ним, который уже невозможно выплатить. Или обещание от которого не избавиться. Может, я распознаю таких по акценту. По тому, как едят — не трогают всё подряд, делают выбор. Или вовсе ничего не берут — потому что организму не прикажешь. Особенно если он западный, а на тарелке — нечто отварное с когтями. Или по взгляду, который цепляется за камеры — чуть чаще, чем должен. Спустя почти три часа дверь снова открылась. Мужчины из её группы вышли. Один кивнул ей. Второй ничего не сказал. Они двинулись дальше — и Эвелин снова пошла за ними, на полшага позади. Очередная дверь, очередной цифровой замок. Те же формальности. На этот раз её не проводили в приёмную — просто сказали, что это ненадолго. Даже «ненадолго» здесь ощущалось как навсегда. Эвелин заняла позицию у стены. Свет — ровный, искусственный, такой, от которого стирается ощущение времени. Она смотрела на коридор — ровный, симметричный. Пустой. Шаги. Мужчина в халате. Женщина с планшетом. Кто-то, кого она уже видела — но всё те же пустые взгляды, без намёка на двойное дно. Всё стерильно. Скучно. Потом — тишина. Минуты текли вязко. Когда она уже почти собиралась сменить ногу, на другом конце коридора появились двое. Мужчина и женщина. Эвелин осталась в полутени, не двигаясь. Не из расчёта — скорее, из чувства охотника, который не хочет спугнуть зверя. Хотя, может быть, и из чувства добычи, которая хочет остаться незамеченной. Женщина была та самая. Из столовой. Длинные тёмные волосы убраны в низкий хвост, ровная, спокойная походка, лицо чуть повёрнуто к мужчине.  Они шли близко друг к другу — не нарушая дистанции, но чуть неестественно синхронно, словно репетировали шаги. Мужчина держал в руках папку, но не открывал её. Женщина время от времени бросала короткие взгляды на камеры наблюдения под потолком. Не явно. Не враждебно. Просто… проверяла.  Они не дошли до неё. За несколько шагов до того места, где она стояла в полутени. Мужчина небрежно приложил карту к считывателю. Замок мигнул зелёным. Они вошли внутрь. Их доступ был явно выше, чем у неё. Они не сделали ничего запретного. Но что-то в этом всём не складывалось. На этот раз в коридоре она провела всего шестнадцать минут. Сказали, что будет недолго — и впервые не солгали. Мужчины вышли без комментариев, и вся группа разошлась по комнатам. Душ пришлось принимать в общей женской душевой. Камер внутри не было — только снаружи, на входе. Иное было бы странным.  Внутри оказалось три женщины. Они говорили мало — коротко, но непонятно о чём. Но точно без европейского акцента. Без признаков принадлежности к чему-то большему, чем эта база. На Эвелин косились. Несмотря на чёрные волосы, её лицо вызывало внимание.  Следующие два дня прошли примерно так же. Смена, отсутствие задач, наблюдение. Она выделила четверых. Кто двигался чуть иначе. Кто слишком внимательно слушал. Кто брал еду выборочно — она им явно не нравилась. И почти каждый из них в какой-то момент пересекался с той самой женщиной из столовой. Та, что не совсем вписывалась в корейскую чистоту. Теперь Эвелин знала больше. Знала, за какой стол она предпочитает садиться. Когда выходит. И в каком секторе работает. Информационные технологии — мелкие системы, каналы, управление доступами. Очень в стиле Джима. Если он захочет что-то выудить отсюда — начнёт именно оттуда. Не с лабораторий. Не с оружия. А с инфраструктуры. С того, что управляет тем, кто куда попадает и что видит. И главное — знала, что в душ женщина ходит ближе к полуночи. Когда всё замирает. Когда коридоры пустеют.  Когда стрелка перевалила за одиннадцать сорок, Эвелин поднялась. Как будто просто решила принять душ. Словно это был обычный конец обычного дня. Её маршрут не отклонялся от допустимого. Не вызывал тревоги. Дойдя до нужной двери Эвелин решительно прошла внутрь, вгляделась в отражение в зеркале. Никого. Потом — дальше, к душевым. Остановилась у угла, медленно выглянула. Две женщины — не так, как она планировала.   Эвелин отступила. Вернулась туда, где стояли шкафчики. Закрыты. Безымянные, одинаковые, с простыми кодовыми замками. Она закатила глаза. Сама бы не закрыла. Ей нечего прятать. И вряд ли кто-то здесь рискнёт что-то украсть. Из-за угла донёсся лёгкий скрип — вода в одной из душевых выключилась. Мгновение спустя — шлёпанье шагов по кафелю. Эвелин подошла к зеркалу. Склонилась, как будто разглядывала родинку на шее, или щёку, или просто уставилась на свою отражённую усталость. Из душа вышла не та. Другая женщина — кореянка, высокая, с плотно завязанным полотенцем на голове. Она не обратила внимания на Эвелин, словно та была частью интерьера. Быстро вытерлась, подошла к шкафчику, набрала код, достала одежду. Через две минуты её уже не было. Эвелин дождалась, пока дверь захлопнется, и лишь тогда позволила себе вернуться к своей жертве, вытащив из ботинка нож.  Сквозь завесу горячего пара Эвелин отчётливо видела силуэт. Длинные чёрные волосы — мокрой тяжестью прилипли к спине. Фигура — изящная, без выраженной мускулатуры. Почти хрупкая. Она стояла, чуть закинув голову назад, с закрытыми глазами. Вода стекала по ключицам, по груди, по животу, бёдрам. Дыхание было ровным. Ещё ровным. Она не знала, что рядом кто-то есть.  Это был идеальный момент, чтобы сразу обозначить тон их беседы. Один бросок — в бедро или выше. Но это было бы громко. Слишком дерзко. И кроваво.  Эвелин подошла. Резко сдвинула в сторону душ — струя ушла вправо. И в следующее мгновение — навалилась, вдавив девушку в холодный кафель. Момент был коротким, но точным — и тело под ладонями вздрогнуло от шока. Холод кафеля будоражил кожу — и по спине девушки тут же побежали мурашки. Её губы приоткрылись от внезапного прикосновения — и Эвелин тут же вжала в них ладонь, не дав издать ни звука. Девушка дёрнулась, попыталась вывернуться. Бесполезно. Она не ожидала. Она не была готова. А Эвелин была — каждая мышца в теле знала, как держать, куда давить. Её не возбуждали женщины.  Но этот миг — да. Он вызывал странный трепет. Контроль. Полное подчинение. Власть, которую нельзя оспорить. Тело под ней билось — и это было как музыка. И в этот момент Эвелин поняла, почему Джима это возбуждает. Не голая кожа. Не сбитое дыхание. А беспомощность, в которую ты сам опустил другого. И которую можешь прервать — или продлить. Она наклонилась к уху, чувствуя, как горячее дыхание касается её. Второй рукой — провела лезвием вдоль живота. — У нас есть общий знакомый, — прошептала Эвелин. — Очень капризный. Очень мстительный. И если ты не хочешь, чтобы все узнали, на кого ты работаешь… ты сделаешь, как я скажу. — Одевайся, — продолжила она, проведя кончиком ножа по влажной коже ниже пупка — не царапая, но давая понять, насколько всё близко к грани. — И веди меня в свою комнату. Эвелин на шаг отступила. Дала пространство — ровно столько, чтобы та могла повернуться.  В её взгляде отчётливо читалась неприязнь. Злость. И что-то, что невозможно было не заметить. Порочное, вызывающее возбуждение.  Мысль вспыхнула прежде, чем её можно было остановить: Джим спал с ней. Воображение дорисовало сцены, которых она не видела — и этого оказалось достаточно. Не потому что Эвелин хотела быть на её месте. А потому что когда-то она уже была. И помнила, как он был хорош. Зависть отдавала горечью. Пока она задыхалась от одиночества, он, кажется, жил вполне полноценно. Девушка оделась — движения были ловкими, но с лёгким оттенком вызова, как будто она нарочно делала всё медленнее, чем нужно. Эвелин не реагировала. Но запоминала. Они вышли вместе.  В коридоре шагали рядом — как будто ничего не случилось. Как будто были коллегами. Напарницами. Комната девушки оказалась в конце коридора. Она открыла дверь картой, не оборачиваясь. Эвелин вошла следом. Комната была такой же, как у Эвелин: пустая, нейтральная, стерильная.  — Мы ждали твоей смерти, знаешь? — голос был спокойным, почти ласковым, как у женщины, вспоминающей старую победу.  Она на секунду замолчала, наблюдая за лицом Эвелин. — Ты для него была игрой. Ошибкой. А я была рядом. Всегда. Помогала. Взломы, шифры, каналы — всё, чтобы он мог быть тем, кем он стал. В комнате повисла тишина — и в ней исчезла значимость всех слов. Даже если в этом была доля правды… сейчас это не имело значения. Она подошла к шкафу у стены, открыла, достала изнутри свёрнутое полотенце. Медленно обернулась к девушке, которая всё ещё сидела, как актриса, ждущая аплодисментов. — Манипуляция — плохая, — тихо сказала Эвелин. — И сыграна тоже посредственно. Она подошла ближе, резко развернула девушку, отвела руки за спину. Та громко выдохнула, попыталась вывернуться — но поздно. Эвелин уже стянула запястья, привязала к ножке кровати, быстро, уверенно, будто делала это десятки раз. Вернулась к шкафу. Несколько минут — и телефон уже был у неё в руках. Айфон пятого поколения. Совсем новый — вышел меньше месяца назад. Эвелин никогда не гналась за новинками. Точнее — гналась. Но только за теми, что были полезны снайперу. Она нажала кнопку — экран загорелся. Запаролен. — Ты облажалась. — Тихо сказала Эвелин. Она присела рядом, положив нож на колено.  — Ты знаешь, что Джим делает с теми, кто подводит его? Ответа не последовало. Но её жертва побледнела. Мышцы спины напряглись — резкий, инстинктивный страх. — Знаешь, — продолжила Эвелин чуть склонив голову. Молчание начинало раздражать.  — У меня есть связи. Я могу договориться. Если ты… поможешь. Если ты хочешь жить. Внутри что-то болезненно дёрнулось. Господи, я говорю как Майкрофт. — Я ненавижу близкий контакт, — голос Эвелин стал ниже. — Меня от него выворачивает. Но если ты настаиваешь… Нож скользнул по коже на шее — аккуратно, едва касаясь, не оставляя следа. Девушка не шелохнулась. Только затаила дыхание. — Твой напарник сдался быстрее, — сказала Эвелин ровно. — Когда ты успела?! — выдохнула девушка. Резко. Почти вскрикнула. И этого было достаточно. Эвелин уловила точку. Мягко — почти дружелюбно — она сказала: — Он мне всё сказал. Что всё, что мне нужно — у тебя. А ты всё ещё строишь из себя храбрую. Девушка дрожала, и в этой дрожи было куда больше внутренней паники, чем до этого. Она не знала, что правда. А что — блестящая, ледяная ложь. Эвелин медленно выпрямилось. Начала подбрасывать нож в ладони — это медитативное действие всегда успокаивало. Лезвие мелькало в воздухе, тихо опускаясь обратно в её пальцы. На четвёртый счёт вместо броска вверх нож полетел в сторону. Сталь резко вонзилась в пол в паре сантиметров от босой стопы девушки.  Та вздрогнула. Рефлекторно отдёрнула ногу, но было поздно. — Посмотри на меня. Та подняла глаза. В них играла смесь гнева, унижения и растерянности.  — Ты правда хочешь умереть за мужчину, который трахает тебя, когда удобно… и вычеркивает, как только стало неудобно? В уголках глаз появился блеск. Она попыталась моргнуть, проглотить слёзы, но те всё равно скатились по щекам. Эвелин наклонилась, чтобы забрать нож.  — О, не плачь. Он это ненавидит. — Пообещай, что… поможешь.  Голос дрожал, но цифры пароля прозвучали чётко.  Эвелин прислонилась спиной к стене, не дав никаких обещаний. Разблокировала телефон.  Пальцы быстро заскользили по экрану. Она знала, где искать — за год Джим не поменял структуру.  Последнее сообщение: «Флешка у меня» Здесь работает связь? — Где флешка? — В сумке… — выдохнула девушка. — В носке. Чёрный с жёлтой полоской. Эвелин прошла к шкафу. Сумка была внизу. Носок — действительно чёрный, грубой вязки. Она сунула руку внутрь, выудила маленькую, ничем не примечательную флешку. — Что на ней? Та молчала секунду. Потом, глядя мимо: — Формулы. Химическое оружие. Всё, что нужно, чтобы повторить производство. Эвелин сжала флешку. Секунда — и будто дрожь прошла по ладони. ​​Передать такое по сети — оставить след. Даже если Джим шифрует всё до молекул, он не стал бы рисковать. Особенно тут. Особенно этим. Флешка — старый, надёжный способ. Почти архаика. Но работает. Она почти ощутила, как пульс толкается в горле. Как сердце бьётся от сладкого, обжигающего восторга. Её слегка шатнуло, как от глотка крепкого алкоголя на голодный желудок. Этим можно шантажировать даже Майкрофта.  — Без ключа флешка бесполезна. Всё, что ты получишь — оболочка. Пароль знает только он. Может, ты и была особенной. Но теперь — без него ты ничего не стоишь. Как и я. Эвелин удерживала нож на подушечке указательного пальца. Остриё дрожало, улавливая микродвижения. Оружие — почти невесомое, но достаточное, чтобы почувствовать тяжесть решения. Кто ты? Просто жертва? Любовница? Женщина, связавшаяся не с тем человеком? Девушка сидела тихо. Вся дрожь уже вышла вместе со слезами. Теперь — пустота. И, возможно, достоинство. Может, ты любила его. Может, просто верила. А может — тебя шантажировали. Или сломали.  Нож слегка качнулся. Эвелин поймала равновесие. Ты больше не нужна. Но ты знаешь слишком много. Очевидно, ты угроза. Она чувствовала, как в ней борются голоса. Голос Джима, шепчущий, что девушку следует убить.  Голос Майкрофта, утверждающий, что второй шанс существует.  Нож снова накренился. Ещё чуть — и полетит. Ты — слабое звено. Но если я убью тебя… Стану самой мерзкой из нас всех.  Нож мягко скользнул с пальца — и опустился в ладонь. Решение было принято.  Эвелин выдохнула и вновь взглянула на девушку.  Та больше не выглядела напуганной. Её глаза были ясными, почти спокойными. А потом она едва заметно улыбнулась. Как победительница. В этой улыбке не было страха, только переход контроля.  Она расскажет.  Если уйду сейчас — это будет конец.  Мой конец.  Эвелин быстро спрятала флешку в ботинок.  Взяла нож. Рука дрожала. От страха боли. Оттого, что придётся сделать с собой то, на что никогда не хватало духа даже в худшие минуты. Она задержала дыхание, взглянула на предплечье. Кожа казалась слишком живой, слишком тёплой, чтобы принимать на себя холодную сталь. — Быстрее, — прошептала себе. — Быстрее, пока не передумала. Нож качнулся — и скользнул по коже. Первый надрез — резкий, по касательной, чуть выше сгиба. Боль ударила мгновенно.Обжигающая. В глазах потемнело. Она зашлась дыханием. Пальцы побелели от напряжения. Второй — короче, но глубже. Как если бы кто-то сорвался в гневе. Эвелин сдержала крик, лоб покрылся холодным потом. Кровь выступила сразу. Густая, тёплая. Она капнула на пол — реальность зафиксировала версию событий. Эвелин сглотнула. Горло сжало. Но Эвелин уже знала, что делать. Она развяжет её. И ударит ножом чуть ниже ключицы, по диагонали — так, чтобы выглядело, словно это была  борьба. Или случайность. А потом закричит. Позовёт на помощь, скажет, что на неё напала девушка, которая совсем недавно умоляла ей помочь. Девушка, чьё имя она так и не узнала. Крик разлетится по коридору, В открывшуюся дверь вбежит охрана. Их взгляды соскользнут с Эвелин на тело. — Она… — Эвелин задышит громко, резко, как после бега. — Она схватила мой нож. Напала. Я… я не знаю почему… Её рука будет дрожать. Кровь — стекать по предплечью. Две резаные раны будут достаточно убедительны, чтобы не задавать вопросов. Рядом — на полу — будет лежать телефон. Разблокированный. Позже они найдут в нём фотографии агентов МИ6 и сообщение от Джеймса Мориарти, что они — жалкая помеха.  Эвелин уже всё просчитала. Она медленно встала, будто шатаясь. Нож всё ещё был в руке. Но теперь — просто улика. Просто ещё один штрих на холсте спектакля, в который она себя превратила. Кровь сочилась по коже, обжигая каждый миллиметр.  Хотелось сесть. Сжаться. Повернуть всё обратно. Когда-то она просто хотела жить. Не бороться за идеалы. Не спасать мир. Только — устранять тех, кто портит жизнь другим. Но теперь она втянута в игру, в которую не хотела играть. Между правительством и преступностью, где нет ни добрых, ни честных. Где нет ни доверия, ни выхода.