Глава 14. Mimosa pudica.

Эвелин увели почти сразу, наспех перемотав руку, просто чтобы остановить кровь. ​​Вежливо, нейтрально, как будто не её только что нашли возле тела. Комната, куда её привели, была слишком чистой и слишком яркой — стандартный допросный блок, стерильный и равнодушный, с холодным светом. Вопросы задавали ровным тоном, без нажима и без интереса. Она отвечала спокойно, не оправдываясь, не ускоряя дыхание, держа взгляд на уровне глаз. Говорила, что женщина подловила её в душевой, что угрожала, что говорила странные вещи — бессвязно, пугающе, сбивчиво — и требовала, чтобы Эвелин шла за ней, не объяснив, зачем. Говорила, что не знала, кто она. Что повиновалась из соображений безопасности. Что действовала по ситуации и не считала нужным применять силу без причины.  Доказательства были неоспоримы. Телефон. Сообщения. Мотивы значения не имели — результат уже лежал на столе, и никто не собирался пересматривать расстановку фигур. После её отвели в другую комнату — немного просторнее, с кушеткой, застеленной одноразовой пелёнкой, и стенами, выкрашенными в цвет, который, видимо, должен был успокаивать, но вызывал только ощущение искусственного порядка.  Внутри уже ждал медик. Безразлично попросил её сесть, поднять рукав и не дёргаться. Не представившись, он безразлично указал на кушетку, велел сесть, закатать рукав и не дёргаться. Кровь снова выступила — свежая, подогретая сердцем. Её тело сыграло свою роль. А теперь его приводили в порядок. Сделав несколько уколов обезболивающего вокруг порезов, он принялся зашивать.  Эвелин ​​наблюдала, как он прокалывает кожу, втягивает нитку, снова прокалывает.   Мысль о том, что она только что убила ещё одного человека Джима, пришла неожиданно спокойно. Как заключение, уже давно подготовленное внутренней логикой событий. И всё же, несмотря на это спокойствие, внутри что-то содрогнулось. Она уже убивала его людей. Но теперь — всё иначе. Теперь она окончательно перешла грань. Она вдруг почувствовала, как надвигается паника. Не в форме крика, не в форме дрожи — а как неумолимое понимание: она может не выдержать. Что, возможно, всё это было глупо. Что забирать у Джима то, что ему нужно, — в какой бы форме это ни было — всегда приводит к одному. Что она совершила ту же ошибку. В какой-то момент, затянув один из узлов, медик потянул нитку чуть сильнее, чем требовалось — не резко, не болезненно, но так, что у Эвелин возникло странное ощущение: будто тугая, холодная нить прошла не только через кожу, а прошила руку изнутри, вдоль костей и сухожилий, будто что-то оставило в ней след — глубже, чем положено. Она не дёрнулась. Только задержала дыхание. И вдруг подумала, что поступила точно как Джим. От этого стало мерзко. Хотя… была в этом и другая грань. Та, от которой хотелось отвернуться, но не получилось. Потому что в том, как она справилась, как провела всё — пусть грубо, пусть с надрывом — было и что-то похожее на гордость. За расчёт, за точность, за то, что она не растерялась. За то, что теперь у неё в руках впервые появилась настоящая сила.  Когда зашивание закончили, медик наложил повязку — плотную, чистую, белоснежную, с ровно натянутыми краями. Молча протёр руки, сбросил перчатки и вышел, даже не глянув на неё. На мгновение Эвелин осталась сидеть, позволяя коже привыкнуть к непривычному давлению бинтов, к будущему шраму, который она подарила себе сама. Выйдя из кабинета столкнулась с темнокожим мужчиной из их группы.  — Как вы? — спросил он спокойно, без лишнего сочувствия, но с вниманием, которому веришь. — В порядке, — ответила Эвелин. — На сколько мне известно, завтра вылетаем обратно. Голос был нейтральным, без оценок. Просто факт. Эвелин чуть приподняла бровь. — Если моё сопровождение больше не требуется, — произнесла она спокойно, — я бы предпочла остаться у себя до вылета. Мужчина кивнул — сдержанно, словно знал о существовании чужих границ. — Конечно. Он шагнул в сторону, давая ей пройти, и больше ничего не сказал. Эвелин двинулась дальше по коридору, чувствуя, как воздух с каждым шагом становится чуть тяжелее, а стены — чуть ближе. Вернувшись к себе, она закрыла за собой дверь и проверила замок. Дважды. Комната показалась меньше, чем прежде. Теснее, давяще.  Эвелин села на кровать, расшнуровала ботинок и вытащила флешку. Подержала её в ладони, повернула, прищурилась, будто могла что-то считать с корпуса. Бесполезно. Без ключа — это просто пластик с претензией на власть. Майкрофт был прав. Я действительно импульсивна. Думаю на шаг вперёд. Но не на три.  МИ6 убьют меня, если узнают.  Джим — просто потому, что его болезненная привязанность ко мне не стоит потери химического оружия. Если это и был мой ход — он явно не стал началом партии. А всего лишь концом терпения. У обоих. Сначала она не собиралась спать. Совсем.  Но впереди был длинный перелёт. Заснуть в воздухе — значит отдать контроль. А значит — сейчас нужно отдать себя ночи. Но сделать это правильно. Эвелин поднялась.  Спрятал флешку в ботинок, затянула шнурки проверила — так, как обычно проверяла оружие перед выстрелом. Достала пистолет. Из сумки извлекла одиночный патрон. Положила его аккуратно, наискосок, на ручку, чтобы при первом же движении он сорвался вниз. Возвратившись к кровати, легла лицом к двери. Крепче сжала пистолет, прижав к животу.  Тело уже дрожало от внутреннего холода, от напряжения, которое копилось не дни — годы. Последней мыслью было не «если», а «когда». Когда он придёт. Когда они узнают. Когда всё это — начнёт рушиться. Она проснулась живой. Сердце билось. Патрон всё ещё лежал на ручке. Пистолет — в руках. Боль — в мышцах, затёкших от того, что всю ночь спала, не разжимая пальцы. Живот предательски заурчал — как будто тело, в отличие от разума, решило выжить. Эвелин быстро спустилась в столовую, проглотила что-то горячее, не акцентируя внимание на вкусе. После — душ. Флешку спрятала надёжно — в куче привезённых носков. Иронично. Именно среди чужих носков она её и нашла. На выходе никто не проверял. В самолёте она заняла место у иллюминатора, застегнула ремень, устроилась поудобнее. Весь полёт держала лицо — спокойное, закрытое, как будто у неё и правда нет ничего лишнего. Хотя прятать флешку среди разведчиков МИ6 — было страшнее, чем засыпать этой ночью. Кто знает — вдруг и эти умеют распознавать ложь по дыханию. Как Майкрофт. По прилёту её сразу вызвали. Эвелин не удивилась, лишь вежливо попросила пять минут, чтобы взять чистые вещи из машины. Ей разрешили. Машина ждала на прежнем месте. Внутри действительно были вещи: повседневные, не из боевого гардероба. Она села на водительское сиденье, закрыла дверь, открыла бардачок. Быстрым движением достала флешку из носков и положила рядом с флешками для музыки. Они выглядели почти одинаково. Только одна из них — смерть. Остальные — саундтрек к ней. Мимолётный взгляд в зеркало заднего вида: тёмные круги под глазами, бледная кожа, зрачки, не желающие слушаться. Она перекинула через плечо сумку, вытащила свёрнутую одежду — джинсы, короткий белый топ, вязаный кардиган — и направилась внутрь. Переоделась на проходной. Сдала форму. Пистолет. Куратор встретил её у стеклянной двери, не поднимая глаз от планшета. — Вам не ко мне, — бросил он. — Мистер Холмс в своём кабинете. Эвелин молча закатила глаза. Ну, разумеется. Она шла по коридору, чувствуя, как в глазах то и дело дрожит фокус — зрачки всё ещё играли в беглецов. Нужно остановить это. Выровнять дыхание. Успокоиться.  Вести себя как обычно. Или хуже. Наглее.  Чтобы он с порога захотел меня выгнать. Чтобы не искал второе дно — даже не подумал, что оно есть. Перед дверью она задержалась, уставившись на дверную ручку на двадцать секунд. Лёгкий приём, позволяющий глазам успокоиться.  Перед тем как зайти Эвелин расстегнула кардиган, оголяя живот. Позволила ткани небрежно сползти с одного плеча.  Ты любишь изысканность, Майкрофт. А это — пошлость.  Тебе не понравится смотреть. Не понравится моё поведение.  Надеюсь, ты захочешь закончить разговор раньше, чем начать. Майкрофт стоял у стола, слегка развёрнутый к окну, с сигаретой в руке. Увидел её сразу. На долю секунды прищурился, будто от яркого света. Чуть нахмурился. Не брезгливо — скорее сдержанно, раздражённо, как на лишний шум в библиотеке. Эвелин ожидала брезгливости. Вытянутых губ, опущенных глаз, саркастического «интересный у вас сегодня образ». Но и это сойдёт. — Как ваша рука? — спросил он с привычной вежливостью. — Зашили, — спокойно отозвалась она, подходя ближе. — Ничего серьёзного. Сейчас начнёт. «Я же просил быть благоразумнее», «Это можно было предотвратить», «Вы вновь перешли грань допустимого». Но вместо этого он чуть наклонил голову, выдохнул дым — и, не без иронии в голосе, сказал: — Всё же следует признать: направлять вас в горячие точки с винтовкой куда безопаснее, чем рекомендовать вам душ. Эвелин проигнорировала его фразу, подошла, нарушая все возможные границы, и аккуратно коснулась его ладони.  Майкрофт не пошевелился, только опустил голову, наблюдая за её действиями.  Она забрала его сигарету двумя пальцами, поднесла к губам. Затянулась. Тонко выдохнула в сторону потолка с выверенной небрежностью, в которой чувствовалась почти театральная точность. Он рассеянно поднял руку. Осторожно поправил сползшую с её плеча ткань. Как нечто, что должно быть на месте. Его пальцы коснулись кожи мимолётно, прохладно. И исчезли. Но воздух между ними изменился, затруднял дыхание.  Чуть склонив голову, она вытянула руку и почти лениво очертила пальцем верхнюю пуговицу его жилета.  — В прошлую нашу встречу вы говорили о доверии, — начала Эвелин почти шёпотом. Затем медленно провела подушечкой пальца по цепочке его карманных часов, пока та не скрылась в кармане. Она подняла голову. И, глядя прямо в глаза, продолжила: — Вам известно, что случилось с моим отцом? Он не отвёл взгляд. Ни на секунду. — Ваш отец застрелился, — ответил спокойно, почти с академической точностью. — Если вы вдруг забыли. Её губы дрогнули в полуулыбке — почти с досадой, почти с разочарованием. Даже Майкрофт не знал правды.  — Жаль. Я, признаться, полагала, что это моя заслуга. Майкрофт едва заметно отпрянул, не сразу обуздав реакцию на её откровение.  Эвелин ещё раз медленно затянулась и подошла ближе к столу. Потушила сигарету о край пепельницы. Выдохнула остаток дыма в сторону. И вернула взгляд на Майкрофта. — Решила, что вам лучше знать, — произнесла она почти тепло. — Раз уж мы, кажется, решили учиться доверию. — Что ж. Ваше стремление к доверию… любопытно. Майкрофт подошёл к столу, выдвинул ящик и извлёк из него следящий, обесценивающий, превращающий человека в точку на карте, браслет. Не спеша закрыв ящик, повернулся к Эвелин. — Я, разумеется, читал ваш отчёт, — произнёс он, глядя на неё с подчёркнутым спокойствием. — Проза избыточна, но лаконична. Почти убедительна. Он покрутил браслет между пальцами. — Тем не менее, мне бы хотелось услышать версию, которую вы сочли слишком откровенной для бумаги. Тон был безупречно вежливым, но между строк слышалось: «Я не верю ни слову». Это было опасно. Но по-своему будоражило. Его раздражающее спокойствие. Эта уверенность, что он уже знает больше, чем она успела сказать. — Она действительно напала на меня. Сказала, что знает, кто я. Что у неё есть то, что ищет ваша группа.  — Я не знала, врёт она или нет. Но если бы это была правда — и я её упустила — вы бы первым напомнили мне о долге, не так ли? Не дожидаясь ответа, Эвелин аккуратно села на край его стола. Плавным, выверенным движением вытянула правую ногу чуть в сторону. Лодыжка — тонкая, уязвимая — оказалась почти у его рук. Чтобы сохранить равновесие, пришлось откинуться чуть назад и опереться руками о столешницу.  Надень этот чёртов браслет и выгони меня уже.  Он не ответил. Просто подошёл ближе и — аккуратно, без тени колебания — взял её за лодыжку. Движение было почти деловым, но в нём чувствовалась та самая британская вежливость, которая знала границы. Пальцы обхватили щиколотку уверенно, но без нажима. Сняли часть напряжения — держать ногу на весу было и правда непросто. Эвелин едва заметно выдохнула, не зная, сама ли позволила себе этот выдох или тело решило за неё. Он не надел браслет. Не щёлкнул замком. Просто отложил его в сторону — так, будто это вовсе не было предметом их разговора. А затем второй рукой — почти рассеянно — провёл по её коже. От щиколотки вверх.  Касание было невесомым, но тело отозвалось резко: мурашками, спазмом внизу живота, коротким сбоем в дыхании. Эвелин вздрогнула. И слишком резко выдернула ногу. Он не пытался её удержать. Она соскользнула со стола, чувствуя, как ладони, всё ещё упирающиеся в его край, подрагивают. Майкрофт позволил себе почти насмешливую, тонкую улыбку: — Вы столь уверенно провоцируете… и при этом столь же трогательно застенчивы, когда дело доходит до реализации. Эвелин молчала. Но почувствовала лёгкое, почти невольное разочарование.  Майкрофт выждал паузу, глядя на неё с холодной сосредоточенностью. Затем произнёс: — Рад, что мы выяснили, что ваша тактика не срабатывает и наконец-то можем прекратить эти вызывающие, утомительные игры. Он не повысил голос. Но тон изменился, стал жёстким, окончательным, таким, за которым не скрывалось ни намёка на флирт: — А теперь, прошу, сядьте. Наденьте браслет. И расскажите правду.  По спине Эвелин прошла волна мурашек от его безупречной дисциплины и уверенности, что ему подчинятся. Она села. Опустила взгляд на браслет в своей руке. Рассказать правду? Я не могу. Не всю. Не сейчас. Про флешку — молчать. Но если не сказать ничего — это будет выглядеть как признание. — Я… действительно хотела понять, что происходит, — произнесла Эвелин тихо. Без бравады. — Мне невыносимо оставаться в неведении. Она подняла на него глаза. — Я наблюдала за людьми. Видела, кто как двигается, кто не принадлежит этому месту. Я умею это видеть. Кто-то из них… работал на Джима. Я почти не сомневалась. — Я хотела вычислить, — продолжила она, — чтобы понять, что это за объект. Что это за интерес. Почему все — вы, он — хотите одного и того же. Я… должна была понять. Майкрофт не изменился в лице. Только чуть приподнял бровь. — Удовлетворили своё любопытство? — осведомился он почти лениво. Эвелин нервно сжала браслет. — Вы, должно быть, забылись, — добавил он всё тем же ровным голосом. — Вы — подчинённая. Не аналитик. Не координатор. Не стратег. Вы не задаёте вопросов. Вы выполняете приказы. Эвелин наклонилась и, не вставая с кресла, застегнула браслет на щиколотке. Щелчок замка прозвучал слишком громко в молчаливом кабинете. Признание подчинения.  И — досадный, почти унизительный проигрыш. Майкрофт внимательно изучал её реакцию. Когда заговорил вновь, тон стал неожиданно мягким. — Mimosa pudica или мимоза стыдливая. Эвелин выпрямилась. — Что? — спросила она, не сразу узнав его голос. — Название цветка, который я выбрал для вас накануне отлёта, — спокойно пояснил он. — Вы ведь говорили, что хотите увлечься садоводством. Брови Эвелин чуть приподнялись. Она была уверена, что этот невзрачный цветок прислал Джим. А Майкрофт тем временем продолжал почти академическим голосом: — Удивительное растение. К нему можно прикасаться снова и снова — и каждый раз оно будет сворачиваться, прятаться, избегать. Но потом… адаптируется. Учится. Начинает выделять яд. Слабый, но в нужной дозе — смертельный. Он чуть приподнял бровь, как будто невзначай. — Мне показалось, это о вас. Не боишься, что я тебя им отравлю? Эвелин слабо улыбнулась: — Возможно, мне и правда стоит заняться садоводством, благодарю. Майкрофт опустил взгляд на газету, лежащую на столе, будто разговор исчерпал себя. А потом вдруг спросил: — Не желаете составить мне компанию за ужином?  Предложение прозвучало абсурдно.  Словно её только что не поставили на место, не напомнили об отсутствии выбора, и о том, что она — лишь подчинённая с браслетом на ноге. Внутри вспыхнуло негодование. Это не были эмоциональные качели — на такие слабости Майкрофт не способен. Скорее, полное, пугающее непонимание человеческих чувств.  — Это не приказ, — добавил он, чуть наклонив голову. — Вы вольны отказаться. Я бы… просто предпочёл провести этот вечер за разговором с человеком, чьи ответы мне неочевидны. — Как мило с вашей стороны, — произнесла она, не повышая голоса. — И, возможно, в другой вечер я с удовольствием приняла бы ваше приглашение. Но сегодня… путь оказался немного утомительным. Простите, если позволю себе небольшую передышку. Она чуть склонила голову в знак вежливого согласия — и двинулась к выходу. Не торопясь. Не оставляя за собой ни шлейфа обиды, ни намёка на каприз. — Мисс Девере, — негромко произнёс Майкрофт, когда она уже почти достигла двери. Эвелин обернулась. — Может, вас подвезти? Он произнёс фразу всё так же спокойно. Но в этом был тонкий оттенок внимательности. Он не настаивал. Не командовал. Просто предложил. Потому что заметил. — Благодарю, я доеду сама. Ни язвительности, ни кокетства. Только холодная учтивость, которой аристократы веками пользовались как бронёй. Эвелин села в машину, закрыла дверь. И едва не сорвалась — рука уже потянулась к бардачку, нащупать флешку. Убедиться, что она на месте. Что никто не отобрал, что она вообще была. Остановилась. С усилием. Нельзя. Лучше было вообще о ней не думать.  Зато можно было думать о другом. О том, что при всём своём интеллекте и хладнокровии у Майкрофта Холмса удивительно слабое представление о человеческих эмоциях. Особенно — о сложных. Как будто их оттенки ускользали от него. Как будто саму эмоцию он мог зафиксировать, распознать — но не интерпретировать. Не прожить. Не понять, что за ней стоит. Джим однажды сказал, что у Шерлока с этим тоже трудности. Но у самого Джима таких проблем не было. Он любил это. Эмоции. Но не свои, чужие. Их мельчайшие переходы. Он жил в них. Дышал ими. Манипулировал ими. Именно этим он и пользовался. Потому что понимал. Майкрофт просчитывал поведение. Джим — его создавал. Эвелин слегка прикусила губу и включила зажигание. Машина загудела, как будто возвращая контроль. Значит, так. Флешка — молчать. Джим — позже. А сейчас — просто доехать. Через полтора часа она была дома. Точнее — в доме, который назывался домом, но пока не стал им. Эвелин выключила двигатель, долго не выходила. Просто сидела в темноте, прислушиваясь к себе. Слишком много мыслей. Слишком мало того, что можно было назвать ощущениями. Цветок с конюшни она решила забрать утром, а сейчас — флешка. Её нужно было спрятать.  Прихватив сумку, Эвелин вошла в дом.  Под ванну? Слишком банально. В шкаф? Слишком предсказуемо. В бачок унитаза? Господи, ну нет. Все мысли — как у любителя шпионских фильмов. А она сейчас не играла. Она выживала. Эвелин достала скотч, взяла стул и встала посреди комнаты. Окинула взглядом люстру. Неприметные плафоны, ничего особенного.  Она примотала флешку над одним из плафонов. Использовала три слоя — чтобы не болталась, не выдавала себя углом. Затем — отступила. Сначала на метр. Потом на два. Потом — к дверному проёму. Смотрела. Прищуривалась. Измеряла на глаз. Угол, высота. Человек ростом 160? Не заметит. 180? 190? Тоже. И всё равно было не по себе. Паранойя шептала: возьми её с собой. носи. держи при себе. Рациональность отвечала: глупо. опасно. слишком легко потерять или быть пойманной. Слишком легко всё испортить. Она легла на кровать, не раздеваясь. Флешка была спрятана. Вроде бы. Среди ночи резко села, не до конца понимая, где находится. В комнате было тихо, но сердце билось как после сигнала тревоги. Кто-то украл флешку. Пока я спала. Всё это — ловушка. Меня уже раскусили. Она спустилась в гостиную, взяла стул, забралась — дрожащими пальцами потянулась к плафону. Скотч держался. Флешка никуда не делась. Эвелин стояла так ещё несколько секунд, не спускаясь. Держась за край люстры, будто от этого зависело равновесие разума. Потом слезла, вернула стул на место и легла на пол, гипнотизируя взглядом потолок. — У меня совсем крыша едет, — шепнула она вслух. Без иронии. Без защитной маски. Просто факт. Мысль лечь спать на диван показалась логичной, но тело тут же дало о себе знать. Спина до сих пор ныла — не сильно, но настойчиво, как будто напоминала: никогда больше. Эвелин вернулась в спальню. Забралась под одеяло, холодное после её отсутствия. Сначала — на бок, потом, почти неосознанно, свернулась в калачик. И, закрыв глаза, прошептала в ночь: — Всё на месте. Всё на месте. Всё на месте. Утром она лишь умылась и переоделась.  Завтракать не было смысла — на конюшне накормят. Настоящей едой. Европейской. Без этой кислой, дикой капусты, которую она старательно избегала в Корее. Она натянула джинсы, надела тёплый свитер и пальто. Пора ехать за Чудовищем. Когда села в машину, даже улыбнулась — первая по-настоящему тёплая улыбка за последние дни. Дорога заняла чуть меньше, чем обычно. Утренний воздух был ещё свежим, вдоль земли стелился легкий туман. Льюис казался уютным и безопасным. А потом — поворот к знакомому дому. И… Чёрный ягуар. Совершенно не вписывающийся в фермерский ландшафт. Как будто кто-то поставил шахматную фигуру в середину пасторали. Эвелин медленно выдохнула, глуша машину. Ты не мог выбрать другой день, да?