Глава 17. Порочный круг.

Дав себе передышку, Эвелин поднялась с пола и встретила собственный взгляд в тусклом зеркале больничного туалета. В последнее время она всё чаще забывала, что уже сыграла десятки ролей — и что умела растворяться в них так, что границы стирались. Хотелось быть собой… но что, если «собой» и значит носить тот образ, который необходим именно сейчас? — Хватит себя жалеть, — почти беззвучно произнесла она, наблюдая, как шевелятся губы. — Ты всё ещё в игре. Нужно быть жёстче. Предусмотрительнее. Умнее. Или можешь умереть прямо в этом туалете. Эвелин повела плечами, будто сбрасывая с них лишний груз, и уверенно вышла из своего укромного уголка. В холле, возле регистратуры, взгляд зацепился за ряд стульев для ожидающих. На одном из них лежала свежая газета. Посчитав находку достаточно любопытной, Эвелин на ходу подхватила её и двинулась в сторону выхода.  Дождь успел припорошить капот тонкой сеткой капель. Она быстро обошла машину, окинула взглядом вмятину на крыле и цинично отметила про себя, что теперь придётся платить и за это.  Сев за руль, выехала с территории больницы и, проехав пару кварталов, притормозила в тихом кармане. Уткнувшись лбом в холодный руль, слушала, как дождь ритмично стучит по крыше. — Я не гений, как эти двое, — произнесла она тихо. — У меня нет ни их ресурсов, ни связей. Но у меня всё ещё есть наблюдательность… и, как говорил Джим, отвратительно точная память. Взгляд скользнул по газете, валявшейся на пассажирском сиденье. Обычный утренний выпуск, тонна политики, скандалов… и вот он, невзрачный заголовок в самом низу: «Британия и создание вирусов: новые разоблачения». Что-то похожее она мельком видела раньше.   — Соображай, Эвелин… — прошипела она себе. — Ну же.  — Джим действительно достал доказательства, что МИ6 спонсировали ту лабораторию в Корее? Или это блеф? Из-за этого сегодня утром так спешно ликвидировали ту женщину? Она что, могла подтвердить утечку?  Живот болезненно напомнил о себе. — Чёрт, я же так ничего и не ела сегодня… Мысли отказывались формироваться в логическую цепочку, то и дело соскальзывая на какую-то ерунду.  — Поужинать бы… — пробормотала она, откидываясь на подголовник.   Но надо было собирать пазл.   — Зачем Майкрофт отправил меня в Корею? Я была там абсолютно бесполезна. С нами ведь ещё была та женщина, сапёр… Лаборатория что, была заминирована? Джим хотел её взорвать, чтобы остаться единственным обладателем формул этого химического оружия?  Пальцы нервно забарабанили по рулю. Внезапно её осенило, и она чуть не вскрикнула:   — Да Майкрофт же использовал меня как живой щит! Джим просто не стал подрывать, пока я внутри!   Она закрыла глаза, выуживая из памяти обрывки разговоров, детали.   — Майкрофт ни слова не сказал про флешку… Он о ней не знает?   — Для меня она бесполезна: там лишь запароленные формулы, которые можно разве что продать, но не надавить на Майкрофта. Но для Джима... Могу обменять на что-то. Только на что? Надо решать быстрее, пока он её не нашёл сам. Надеюсь, у него не отвалилось колесо по пути из Льюиса в его дьявольское логово, и ему не понадобились инструменты для починки.  — Ладно, он вряд ли объявится в ближайшее время… не после того, как убил Артура. Надо использовать это время. Можно подыграть Холмсу, показать, что я на его стороне… Может, даже намекнуть про флешку, чтобы вызвать доверие. Заодно выведать, почему МИ6 до сих пор не убили Джима. Что у него на них есть?   — Но это второстепенно. Главный вопрос — как найти себе такую же «страховку».   Заведя двигатель, Эвелин двинулась в сторону дома. Путь занял всего пять минут, но и за это время можно было перебрать пару сценариев. Как вообще встретиться с Майкрофтом после сегодняшнего? Может, официально записаться к нему на приём с серьёзным лицом? Открыв ключом входную дверь, Эвелин ощутила, как раскалывается голова и сводит от голода живот. Дома было темно, вещи лежали на своих местах, но в воздухе сразу улавливался знакомый аромат, заставляющий её замереть у порога. Табак и ваниль. Она на секунду прикрыла глаза, позволяя догадке закрепиться, а вмиг заколотившемуся сердцу хоть немного успокоиться.  А, может, мне и не нужен Майкрофт. Только… Ты?  — Ты сегодня поздно, дорогая. Какие-то проблемы на работе? — раздался мягкий голос со стороны кухни.  Стянув куртку, Эвелин медленно повесила её на вешалку правой рукой, в то время как левая пыталась выудить нож из ящика. Такая же мягкая интонация в голосе скрывала действие.  — Ничего серьёзного, не переживай, Джим.   Перехватив нож в правую руку, она бесшумно двинулась в сторону голоса, скрывая оружие. Каждый шаг давался с трудом, как будто за углом она могла увидеть всё, что угодно: труп Маргарет, разложенный прямо на столе, или ещё живого брата, которого Джим убьёт на её глазах ​​— просто чтобы напомнить, что не стоит переходить ему дорогу. Но всё, что открылось её взору: как он сидел в чёрной рубашке с закатанными рукавами и брюках за столом, спиной к ней, безмятежно разглядывая подтёки от белого вина на стенке бокала, стоящего перед ним.  В воображении вспыхнула картинка, как лезвие с силой входит в него раз за разом… хотя в её стиле было бы просто хладнокровно перерезать горло одним движением. Пальцы вцепились в его неуместно мягкие волосы, с наслаждением сжали, рывком запрокидывая голову назад. Дрожащее от адреналина лезвие прижалось к его яремной впадине — один резкий рывок и он истечёт кровью за минуту.  Губы Джима изогнулись в полуулыбке, дыхание было медленное, словно это её действие было ужасно предсказуемым, но при этом его взгляд с интересом заглядывал в её глаза.  — Может, сходим на сеанс семейной психотерапии? — нежно, проникая голосом в самую глубину сознания, предложил он. — Или, если хочешь, я налью тебе вина.  — Ты — единственный, с кем я могу быть собой,  — сказала она также нежно. — Думаешь, Майкрофт не оценил бы этого шоу с ножом? — спросил он, подавшись навстречу лезвию, словно проверял, на что хватит её решимости.  — Нет. Он считает меня аморальной психопаткой.  А потом… Чёрт, целует.  Джим на секунду скорчил преувеличенную гримасу ужаса: широко распахнутые глаза, пародийно вытянутое «о» — как на картине Мунка. Это выглядело глупо, почти комично, но внутри всё сжималось, потому что за такими гримасами у него всегда шла излишняя жестокость. — Я тоже, Эв! — сказал он притворно испуганно.  — Да, — подтвердила она, пытаясь скрыть дрожь. — Но тебе это нравится.  Нож исчез с его кожи так же быстро, как появился. Наглая улыбка легла на её губы удивительно легко, несмотря на то, что в глубине души всё ещё пульсировало настоящее желание вонзить лезвие. Эвелин обошла стол, чувствуя на себе его взгляд, и села напротив. Сделав пару глотков из его бокала и неожиданно для себя наслаждаясь сливочным вкусом с нотками орехов, мёда и, кажется, лимона, она не смогла не отметить изысканный вкус Джима и его способность подбирать напиток под ситуацию. Кроме вкуса вино подарило несколько секунд, которые можно было потратить на изучение его лица: в тёмных глазах не было ни тени усталости или раздражения. Там вообще больше ничего не было — либо он слишком хорошо прятал настоящие эмоции, либо у него их нет.  — Флешка у тебя в багажнике, — сказала она спокойно. — Ты ведь за ней пришёл? Джим тихо рассмеялся, но в смехе было что-то, от чего вдоль позвоночника пробежал холодок. — Эв, — он чуть подался вперёд, — я здесь не только ради флешки. В его интонации сквозила откровенная издёвка, словно это было что-то из их прошлой жизни — из тех мгновений, когда он уже просчитал все сценарии, аккуратно закрыл все выходы и оставил лишь один, ведущий прямо к нему. Эвелин невольно затаила дыхание.  Нет. Сейчас всё не так. Ты не мог снова управлять моей жизнью, каждым моим шагом… и мной. Насмешливый взгляд Джима подсказывал обратное. Она не успела ответить, он откинулся на спинку стула, вернул себе веселье и искренне поинтересовался: — Как тебе вино?  — Отличный Грюнер. Мягкий, почти нежный, но с остротой, которая…  Закашлявшись почти до рвотного спазма, Эвелин резко вскочила, уронив стул, почти бегом дошла до раковины и выплюнула вино, вытирая губы тыльной стороной ладони. Затем обернулась и растерянный взгляд, в котором смешались злость и непонимание, упёрся прямо в Джима. А Джим… буквально сиял и даже неуклюже из-за гипса хлопнул в ладоши, напоминая ребёнка, получившего долгожданный подарок. Но чем больше он играл ребёнка, тем ближе был настоящий психопат. — Это Майкрофт сделал тебя такой мнительной?  — спросил Джим, наклоняя голову набок.  — Почему тебя до сих пор никто не пристрелил? Ни Холмс, ни МИ6, ни ЦРУ, ни, мать его, папа Римский! — Возможно… это твой крест, Эви. И они не хотят его у тебя отнимать?  Хотелось послать его к чёрту, но она лишь вновь приблизилась к нему. Всё ещё дрожащие ладони скользнули по его плечам, а затем она обняла его так, будто между ними не было ни ножа, ни слов, которые стоили жизней. — Не научишь меня снимать браслет? — прошептала на ухо, чувствуя, как он замер. — Может, мы даже снова убьём кого-нибудь вместе… Язык легко коснулся мочки его уха, и она добавила, уже с едва заметным смешком: — Или сыграем против Майкрофта?  — Когда ты стала такой никчёмной актрисой, Эвелин? — повернув голову и почти касаясь щекой его губ, спросил Джим.  Её ладони медленно скользнули вниз по его рукам, а затем она отошла к столешнице, облокотившись о неё бёдрами. В груди гулко отозвался знакомый адреналин, который раньше мешал думать, а теперь будто стал частью её силы. — Тебе ведь нравится, когда я играю только с тобой. Она чуть склонила голову, позволяя улыбке стать мягче, а голосу интимнее: — Так что будь добр… научи снимать браслет. И верни меня в игру, Джим.  Он в одно мгновение оказался рядом, так близко, что его тень легла на неё, а взгляд впился в её лицо, будто он действительно видел в них ложь под слоем тщательно выстроенной маски. В этих тёмных глазах было всё — азарт, предвкушение, опасность. — Ты правда думаешь, что я поверю в эти дурацкие манипуляции, Эви? — сказал он тихо, почти ласково, но яд в его голосе был ощутим, как лезвие у горла.  Она почувствовала, как внутри дёрнулось желание врезать ему ножом вперемешку с желанием вцепиться в него. Смешно. Когда-то она дрожала от его голоса, теперь же могла выдержать этот взгляд… но чёрт, быть рядом с ним всё ещё было как стоять у края обрыва: опасно и чертовски приятно. — Неважно, поверишь ты или нет. Ты всё равно не устоишь, — сказала она, зная, что бросает вызов, и зная, что он не из тех, кто отступает. В его взгляде блеснула смесь раздражения и удовольствия. Он медленно поднял левую руку, не спеша коснулся её подбородка, большим пальцем провёл по нижней губе, чуть прижимая, заставляя приоткрыть рот, но так и не заходя дальше. — Знаешь… нужно было убить тебя ещё тогда, когда ты безмятежно спала в моей постели. Эвелин невольно задержала дыхание.  — И что же ты хочешь сделать с Майкрофтом, Эви? — тихо спросил он, убирая руку от её губ.  Чёрт, да не знаю я: хотела поужинать, выспаться и подумать на свежую голову.  — Хочу достать на него компромат, который позволит мне уйти из МИ6.  В его взгляде снова мелькнуло превосходство, будто он еле сдерживался, чтобы не сказать: «Давай сделаем вид, что это твоя идея.»  — И как же ты хочешь это провернуть?  — У меня нет доступа к чему-то важному, но, если попробовать сблизиться с Майкрофтом, то, возможно, можно добраться до каких-нибудь бумажных архивов или его ноутбука.  Он прищурился, словно её слова были для него не планом, а смешным спектаклем. — «Попробовать», «возможно»… Слишком много сомнений для твоей авантюры.  ​​— Ты боишься «возможно» ровно потому, что не умеешь жить в неопределённости. Тебе всегда нужно всё контролировать.  ​​— Насчёт контроля. Покажи свой браслет. Эвелин приподняла ткань леггинсов, обнажая лодыжку. ​​— Нет, — его голос стал резким. — Сними. Она стянула леггинсы вниз, бросила на пол и уселась на столешницу, вытянув правую ногу вдоль, так что Джим оказался между её бедёр. Снова.  Он чуть наклонился, касаясь дыханием её лодыжки, склонил голову, рассматривая браслет так пристально, будто это была драгоценность, которую он собирался украсть. Лёгкое прикосновение левой руки заставило её мышцы невольно напрячься. — Занятная вещица, — пробормотал он, проводя пальцем по холодному металлу. — Титановый корпус, GPS, пульс, температура, шагомер. Даже акселерометр — видят, если ты бежишь или падаешь. Подозреваю, есть ещё датчик пота. МИ6 же обожает знать, когда их игрушки нервничают. Он говорил спокойно, почти лениво, но каждый раз, когда его кожа задевала её, дыхание сбивалось. — Конечно, я могу просто подменить координаты и МИ6 будут думать, что ты сидишь в своей гостиной. Но, Эви, проблема в том, что твой пульс и температура не умеют врать. И если ты вдруг решишь побегать со мной по крышам — система подумает, что твой домик в Льюисе внезапно переехал к чёрту в Сохо. Он приподнял её ногу чуть выше, словно разглядывал браслет под другим углом, и снова провёл пальцами по лодыжке, очерчивая браслет. — Но можно переписать весь пакет данных. Тогда они будут видеть не только, где ты находишься, а где я хочу, чтобы они думали, что ты находишься. И даже как ровно ты при этом дышишь. — Кстати, не переживай слишком сильно. Каждую нашу встречу я и так его частично глушу. Я бы не позволил записывать наши разговоры. Он сказал это тихо, почти шёпотом, его дыхание скользнуло вверх, к внутренней стороне бедра. Казалось, она почти ощутила, как его губы касаются нежной кожи. Ладони сильнее упёрлись в столешницу, не позволяя телу податься вперёд, хотя соблазн был чертовски велик. — Рассчитывала на большее? — с ухмылкой спросил Джим, отстраняясь. — Аналитики МИ6 всё видят. Включая то, насколько сильно ты сейчас хочешь, чтобы я не останавливался. Перед глазами тут же всплыло раннее утро. Они видели, как её пульс рвался к потолку, когда Джим был… Горячая волна стыда обожгла кожу сильнее, чем его дыхание. Казалось, что МИ6 раздевал её взглядом снова и снова, превращая дурацкое желание в холодные цифры, в графики для отчётов.  — Чтобы переписать данные, мне нужно время. Извини, сегодня — только прелюдия. Эвелин прищурилась, уголки губ ехидно дрогнули. — Второй раз за день ты так и не доводишь дело до конца. Его ладонь легла чуть выше её колена, пальцы неторопливо сжали кожу. — В моём мире, Эви, незавершённость — не слабость, а лишь способ держать тебя там, где ты всегда горишь от нетерпения. Он едва заметно усмехнулся, кончиком пальца очерчивая границу её нижнего белья. — Ты ведь всё равно вернёшься, чтобы я закончил. — Что за «Эви»? — спросила она нервно. — Когда ты начал меня так называть? — Когда понял, что тебе это не нравится, — лениво бросил Джим. Он убил Артура. А я — здесь. С ним. Этот чёртов психопат сводит меня с ума. Я знаю все его трюки, все уловки… и всё равно тону в них, наслаждаюсь каждым словом, каждой двусмысленностью, этой ненормальной близостью. С лёгким высокомерием приподняв подбородок, Эвелин решилась на очередную дерзость. Жест помогал сдерживать внезапно подступающую истерику, видимо, психика больше не вывозила, и оставалось лишь спрятать дрожь за маской наглости. — Может, пригласишь меня на ужин? Я не ела почти сутки.  — Ужин? Ты всерьёз думаешь, что это похоже на свидание? — изгибая бровь, поинтересовался он. — Безусловно. Ты убил моего близкого, я приставила нож к твоему горлу, ты предложил совместную психотерапию и шутил про яд в бокале, а потом раздел меня. — Её голос был мягким, почти насмешливым. — Если это не свидание, то я вообще не знаю, что им считается. Джим чуть склонил голову набок, присматриваясь к ней, будто оценивал не сами слова, а то, с какой наглостью она их произнесла. — Ладно, уговорила.  Она моргнула, не сразу поверив, что он согласился так легко. — Но для начала оденься. — Его голос внезапно стал раздражённым. — А лучше надень что-то поинтереснее, чем этот твой чёрный комплект убийцы. Эвелин снова вскинула подбородок и поднялась наверх, в спальню.  Открыв дверцы шкафа, она уставилась на короткий ряд вешалок. — «Поинтереснее»… — негромко повторила она, проведя пальцами по мягкой ткани свитера. Когда-то у неё была целая гардеробная, где шёлк и кашемир лежали стопками, а вешалки с дизайнерскими платьями еле помещались на штанге. Тогда это казалось естественным и даже утомительным. Теперь же, глядя на небольшое количество простых вещей, она внезапно поняла, что выбирает не столько наряд, сколько часть самой себя. Что значит «поинтереснее» для Джима? Кроваво-красное, вызывающее? Или, наоборот, что-то мягкое, что будет контрастировать с моим «чёрным комплектом убийцы»? Он умудрился превратить даже её гардероб в игру. И это бесило. И будоражило. Пальцы скользнули по клетчатым брюкам.  Точно нет. В них я была с Майкрофтом. Эвелин достала чёрную водолазку — тактическую, для заданий, не для повседневной жизни. Хотя можно ли назвать ужин с Джимом «повседневностью»? Она усмехнулась и решила, что к водолазке отлично подойдут её грубые ботинки. Надев чёрные колготки, сильно растягивая ткань, чтобы натянуть её поверх браслета, и короткую плиссированную юбку, взгляд зацепился за бежевую оверсайз жилетку, купленную совсем недавно для холодных зимних вечеров. Накинув её поверх, она вдруг увидела в зеркале удивительно уютный, но дерзкий образ, который точно ей подходил.  Эвелин медленно спустилась по лестнице, ловя на себе скучающий взгляд Джима, уже успевшего надеть пальто. Затем, молча обувшись и надев пальто, вышла вслед за ним. К её удивлению, они не сели в машину, а шли по тихой улице в сторону центра Льюиса. Она осторожно коснулась его правой руки, словно собиралась взять её.  — Ты опять со своей сентиментальностью? Она закатила глаза. — Не льсти себе, я просто хотела посмотреть гипс. Его ведь скоро снимут? Я могла бы показать тебе упражнения для восстановления мелкой моторики. Джим резко остановился, вскинул голову и с преувеличенной трагичностью театрального актёра выпалил: — Сначала лишила меня этой самой моторики, а теперь любезно предлагаешь вернуть! И тут же, почти мгновенно, его голос стал холодным и тихим: — А ты садистка. Эвелин нахмурилась. На моём счету больше двадцати убитых. Но делает ли это меня садисткой? Меня вынуждали снова и снова. Отец поставил на тропу, где «справедливость» означала убийство тех, кто злоупотребляет властью. Майкрофт не дал времени, не позволил искать иной путь. А Джим… Джим заслужил пулю. Не только в руку. Она не заметила, как они дошли до центра Льюиса, не запомнила ни фасадов, ни вывесок. Просто вдруг оказалась внутри шумного паба, где пахло пивом и жареным мясом. — Ты же знала, что я ирландец? — негромко бросил Джим, явно ожидая реакции. Эвелин не услышала. Или услышала, но фраза прошла мимо, не зацепившись. Она всё ещё возвращалась к той мысли про садистку. Они дошли до достаточно уединённого столика в углу, где Джим неожиданно сильно сжал её руку, заставив обратить на него внимание. — О чём ты так задумалась? Его глаза были прищурены, голос оставался спокойным, но хватка выдавала раздражение. Эвелин встретила его взгляд, и слова сорвались сами. Она даже не поняла, что сказала это вслух. — Я убила ребёнка. На секунду в пабе стало слишком тихо, а на губах Джима появилась улыбка. — Вот это признание за ужином. Прямо разжигаешь аппетит. Я даже почти готов пригласить тебя на второе свидание. Эвелин опустилась на стул, Джим уже было двинулся к месту напротив, но в последний момент изменил решение и устроился рядом.  — У детей такие забавные крики, — он перешёл на шёпот. — Всегда мечтал записать.  Её дыхание сбилось. Он говорил это так, словно делился чем-то вполне обычным, словно это не чудовищное признание, а очередная история «из жизни». — Скажи честно, Джим… ты сам хоть раз убивал? Не издалека, не через яд или приказы.  Он не ответил сразу, давай ей возможно интерпретировать его паузу так, как она хочет. Всего секундная заминка заставила губы Эвелин дрогнуть в кривой ухмылке.  — Знаешь… возможно, тебе стоит обсудить это с Майкрофтом. У вас, похоже, так много общего. Он возьмёт тебя в МИ6, где вы будете вместе планировать убийства, а во время чаепития спорить, что страшнее: осуждать исполнителей или восхищаться ими. Пальцы Джима постукивали по столу в такт музыке из колонок, но глаза не мигали — уставились на неё так, что от этого взгляда хотелось отвернуться. В этой паузе было что-то пугающее: словно он искренне раздумывал, стоит ли принять это как шутку, оскорбление или приглашение к новой игре. — Знаешь, Эв, — Джим неожиданно протянул руку, откинул с её лица выбившуюся прядь и аккуратно заправил за ухо. Жест был почти нежным, но ощущался как холодная отметка владения.  — Он меня восхищает. Твой мистер Холмс. Она искренне удивилась. Мой мистер Холмс?  — Что? — Обычно за чёрных играют на выживание, на осторожную защиту. Но он, как и ты, выбирает другое — агрессивную оборону. Он сам режет, сам жертвует. И делает это так, что у меня не остаётся времени отдышаться. Будоражит. Я думал, что без Шерлока будет скучно.  — Рада, что тебе весело, Джим.  Эвелин наконец-то оторвала от него взгляд и окинула помещение: тёмное дерево, флаги с кельтскими узорами, барная стойка с рядами бутылок, телевизор над ней транслировал регби. Она моргнула. — Ирландский паб? Джим закатил глаза. — Эв, я же сказал это вслух, когда мы заходили.  — Я тебя не слушала, — произнесла она с явной издёвкой. — А вдруг я говорил что-то, что однажды спасёт тебе жизнь? Она не успела ответить из-за подошедшего официанта. Джим, даже не заглядывая в меню сделал заказ: — Нам ирландское рагу, пастуший пирог и два Гиннесса. Он бросил на Эвелин быстрый взгляд: — Или ты всё ещё предпочитаешь свои изысканные вина? — Нет, не предпочитаю. Но ты же за рулём.  — Значит, останусь у тебя. — С неизменной усмешкой заявил Джим.  Эвелин прикусила нижнюю губу — этот его нахальный флирт бесил.  — Я не вожу к себе мужчин после первого свидания.  — Правила? — протянул он, откинувшись на спинку стула. — Ты же знаешь, что я всегда их нарушаю.  Официант поставил перед ними два бокала тёмного пива. Джим лениво подтянул свой, взглянул на Эвелин и чуть приподнял. — Ну что, выпьем? — его голос звучал нарочито непринуждённо, но в глазах мелькнула искра. — За одну сторону. Или за союз. Или… за то, что ты наконец-то определилась, чего хочешь. Эвелин опустила взгляд на свой бокал.  Она не была на стороне Джима. И не собиралась быть на стороне Майкрофта. На их стороне вообще невозможно находиться, во всяком случае без возможности надавить. Иначе они сожрут, как акулы, почувствовавшие каплю крови. Она стукнулась бокалом о его, позволив себе короткую усмешку: — За выбор.  Когда она поставила бокал, рука предательски дрогнула, и по столу растеклась тонкая тёмная полоска. Ей снова показалось, что в глазах Джима мелькнул торжествующий блеск, как будто он только что загнал её в собственную ловушку. Или это снова паранойя? Может быть, он действительно наслаждался её возвращением. — Скажи мне, Эви… насколько близкие у тебя отношения с Майкрофтом? Она усмехнулась, покачав головой: — Вообще не близкие. — Жаль, — протянул он с нарочитым сожалением. — Может организовать на него покушение, чтобы ты его героически спасла? Эвелин задумалась, представляя Майкрофта в роли жертвы: слишком тщательно завязанный галстук, холодная вежливость и это его вечное стремление держать всё под контролем… Нет, ему это не подходит. Он джентльмен до мозга костей.  — Майкрофту куда приятнее самому спасать, — произнесла она вслух. — Особенно женщину. Джим довольно прищурился: — Так покушение организовать на тебя?  В памяти живо вспыхнула тёмная улица, резкий укол в бедро, ватные ноги, бетонный пол, пластиковые стяжки, гул в ушах и его голос где-то рядом. Слишком реально, чтобы отмахнуться. Она выдохнула и приподняла подбородок, пряча страх за привычной ухмылкой: — Просто… дай мне немного времени, Джим.  Официант поставил перед ними тарелки. От густого, пахнущего травами и мясом пастушьего пирога клубился пар. Джим тут же переключился, словно весь их разговор был лишь прелюдией к еде. Взял вилку, точно подцепил кусочек и протянул его Эвелин. — Попробуй. Я его очень люблю.  Она почти рассмеялась от контраста: угрозы и признания сменились самым банальным жестом заботы. Горячий кусочек оказался удивительно вкусным: сочный мясной фарш, в меру приправленный, мягкое картофельное пюре и золотистая корочка сыра. Эвелин медленно прожевала, запила глотком пива и, прищурившись, повернулась к нему: — Подожди… Я не ослышалась? Ты что-то любишь? — Ты, должно быть, всё ещё представляешь меня психопатом, которого радует только планирование убийства, — протянул он лениво. — И вдруг скандал: Мориарти любит Баха и пастуший пирог. Какая трагическая утрата ауры!  Он чуть склонил голову, почти серьёзно добавив: — И ещё я люблю… моменты, когда ты воображаешь, что играешь со мной на равных. Такая милая.  В полумраке паба его глаза казались темнее обычного, почти чёрными. Эвелин задержалась на этом взгляде дольше, чем собиралась. — Осторожнее, Джим. — Сказала она, медленно проводя пальцем по его губам. — А то я решу, что ты только что признался мне в любви.  — Я сказал, что люблю моменты, а не тебя. Разница огромная… хотя понимаю, тебе так хочется её не замечать. Он улыбнулся, но глаза оставались мёртвыми, словно настоящий Джим отступил куда-то глубже, оставив только маску. Господи… да он и правда меня любит. А вся эта отравленная шелуха — только способ прикрыть самое страшное для него слово. Классика Мориарти.  Хотелось закричать, рассмеяться, придушить его или поцеловать, но вместо этого она подвинула ближе тарелку с рагу и наконец-то начала утолять голод. Горячая пряная еда могла бы приносить удовольствие, но рядом с Джимом вкус почти не ощущался. — Откуда ты, из Ирландии? — спросила она просто, чтобы нарушить молчание.  Джим едва заметно сморщился, как будто в его любимом пироге вдруг попалось что-то мерзкое. Но ответил без промедления: — Из Дублина. Эвелин сразу поняла — ложь. Слишком гладкая, слишком отрепетированная. Она чуть улыбнулась и, отпив пива, добавила: — Никогда там не была. — Тебе бы не понравилось, — отозвался он лениво. Если бы Эвелин его не знала, то даже не заметила бы, как его пальцы сильнее сжали вилку, как уголок рта дёрнулся не к месту. Слишком резкий отклик на невинный вопрос. — Я предполагала, что ты из преисподней, — попыталась пошутить она, провоцируя очередную ядовитую реплику или театральную драму, но Джим вдруг поднял глаза и посмотрел на неё слишком серьёзно. — Так и есть.  На миг воздух в пабе будто сгустился. Эвелин замерла с бокалом в руке, поймав себя на том, что сердце сбилось с ритма. Внезапное осознание было невыносимым, потому что делало их похожими. А значит, и его поступкам можно было найти оправдание — детством, обстоятельствами, теми, кто сломал его раньше. Но Эвелин резко отмахнулась: никакого оправдания у Джима нет и быть не может. И тут же возник другой назойливый вопрос: если у него нет оправдания, то, может, и у неё тоже? Она несколько секунд колебалась, ковыряя рагу, прежде чем решилась: — А тебе никогда не казалось… что мы похожи? — О, Эви… — его голос стал необычайно ласковым. — Ты хочешь, чтобы я сказал «да»? Чтобы ты почувствовала себя особенной?  — Но мы не похожи. Ты — сломанная игрушка, которая пытается копировать манеры хозяина. Он поднялся, вытащил из внутреннего кармана пальто купюры, небрежно оставив их под бокалом. — Ладно, мне пора. Но если ты так хочешь быть мной… попробуй догадаться, куда я сейчас пойду. И зачем. Хотелось встать, догнать — как всегда раньше, но Эвелин осталась сидеть, глядя как он уходит, и не понимая, чем же она его так… задела?  Когда дверь паба захлопнулась за его спиной, плечи предательски обмякли, голова тяжело упала на руки, а пальцы мигом начали массировать пульсирующие виски. Только сейчас Эвелин осознала, как сильно устала: от этой игры с Джимом, от Майкрофта, от всего сегодняшнего дня.  Дома её наконец-то никто не встречал. Она сразу направилась в душ, где вылила на себя половину любимого гранатового геля, пытаясь смыть с себя навязчивый аромат табака и ванили, которым был пропитан весь вечер. Пена обволакивала кожу, но ощущение, что он всё ещё рядом, никак не уходило. Эвелин вытерлась насухо, надела свободную футболку и легла в постель. Заснула на удивление моментально, как будто сознание, выжатое до последней капли, наконец-то позволило себе отключиться. Но сон оказался совсем не спасением.  Она очнулась в стеклянном кубе. Почти прозрачные стены отражали её собственное искажённое лицо, на шее виднелся странный ошейник с мигающей красной лампочкой. За стеклом, за маленьким столиком в французском стиле, сидели Джим и Майкрофт, чинно попивая чай из фарфоровых чашек. Глаза Джима были совершенно чёрными, без белков.  — Выпей, Эви, — его голос прозвучал мягко. — Так показатели для МИ6 и Майкрофта будут куда лучше. В её руке вдруг появился стакан. Она машинально взглянула вниз — и оттуда во все стороны побежали пауки. Майкрофт рассмеялся: — С Джимом всегда так весело. Затем, как ни в чём не бывало, достал бинокль, поднёс к глазам и стал рассматривать её через стекло. — Интересно, сколько она продержится на этот раз? — Держу пари, что сломается до утра, — ухмыльнулся Джим. — Хочешь поставить свою виллу в Швейцарии? Эвелин попыталась закричать, но голоса не было. Грудь сотрясала немая паника. Джим поднялся, подошёл вплотную к стеклу, склонился и оставил на нём лёгкий поцелуй. — Ты так прекрасна, когда бесишься, Эви. В тот же миг куб начал наполняться водой. Холодные струи ударили в щиколотки, потом поднялись выше. Она в отчаянии схватилась за горло, но Джим и Майкрофт спокойно продолжали чаепитие. — Не переживай, это всего лишь сон, — сказал Джим. И весело добавил: — Хотя… а вдруг нет? Майкрофт раскрыл папку, полистал документы, не глядя на неё: — По расчётам наших аналитиков, лёгкие сдадут через две с половиной секунды. Хотите увеличить ставку? — Ставлю на три! — ответил Джим с азартом игрока. И прежде чем тьма захлестнула сознание, Эвелин поняла: воды уже по горло. Она проснулась, лёжа в собственной постели. Но пошевелиться не могла, ни один мускул не подчинялся. Только широко раскрытые глаза, смотрящие в потолок, и паника, с каждым ударом сердца разливающаяся холодом по венам. В ушах ещё звучал плеск воды, и Эвелин не сразу поняла, что её лёгкие действительно горят от нехватки кислорода. Чёрные глаза Джима и смех Майкрофта были такими реальными, что грань между сном и явью стёрлась. Мозг метался в бешенстве, но тело оставалось мёртвым. Только спустя вечность, когда сердце уже колотилось в висках как молот, грудь содрогнулась, позволив втянуть первый судорожный вдох.