Глава 18. Трикстер.

Почти сразу после кошмара со стеклянным кубом мелькнула мысль записаться к Итану, но привычка справляться по-своему взяла верх: вместо слов — пули, вместо признаний — гулкая отдача винтовки в плечо и запах пороха. Тир был куда надёжнее любого психотерапевта. Эвелин хотела посетить похороны Артура, но в последний момент отказалась от этой затеи — почти наверняка вместе с ней туда пришёл бы и Джим, чтобы высмеять её привязанность, превратить горе в уязвимость, в крючок, на который можно будет поймать снова. На конюшню она тоже больше не заглядывала. Хотела, пару раз даже стояла на развилке, глядя на знакомый указатель, но свернуть так и не решилась. Эта утрата непременно сблизила бы её с Маргарет, делая последнюю ещё более интересной мишенью для Джима.  Убийство ребёнка удивительным образом оказалось ей на руку: после того дня перестали давать новые задания. Формально — «для восстановления», фактически — потому что Майкрофт не знал, что с ней делать. И это давало ей время. Много времени. Эвелин тратила эти часы на то, что умела лучше всего — раз за разом прокручивала в голове всё, что произошло с ней за последние месяцы. Как пазл, который никак не складывается. Не хватало одного кусочка, без которого всё остальное превращалось в нагромождение обрывков. Почему её выпустили в Льюис? Какое решение было принято за её спиной — и кем? Но в конечном итоге встречу с Итаном всё же назначили, видимо, чтобы окончательно убедиться в её непригодности.  Потянувшись, Эвелин устроилась в кресле не стандартного кабинета на базе, а в помещении, которое Итан арендовал отдельно для сеансов. Она сама предложила встречаться вне стен МИ6, объяснив это банально: «слишком далеко ездить». На самом деле, каждая деталь здесь работала на неё: неформальная обстановка позволяла легче балансировать на грани правды и лжи, сбрасывать напряжение и в то же время не давать ему докапываться до сути. В воздухе тянулся тонкий запах лаванды от деревянных палочек-ароматизаторов, на полках зеленели живые растения, и даже свет казался мягче, чем следовало. Почти домашний уют, созданный специально, чтобы усыпить бдительность.  — Иногда я думаю… Можно ли вообще объяснить поступки убийц. Найти ту самую причину, которая делает их действия логичными. Она на секунду задумалась и добавила тише: — Может ли тяжёлое детство быть причиной? Если я понимаю, почему человек сделал что-то чудовищное, разве это не делает его поступок менее чудовищным? Итан чуть наклонил голову, но не стал отвечать. Его взгляд на секунду задержался на её руках, сложенных на коленях, заставляя задуматься о том, что её абсолютно неподвижные пальцы не выдают ни единой трепетной эмоции, которую она так старательно изображает голосом. Она заставила себя сделать мелкий, нервный жест — поправила прядь волос. — Давайте предположим, что у Мориарти действительно было сложное детство. Оправдывает ли это его жестокость по отношению к вам? Эвелин отвела взгляд, будто в рисунке ковра на полу могла найти правильный ответ. Плечи чуть поникли, губы приоткрылись, на миг создавая впечатление, что она действительно потеряла защиту. — Я не знаю… — наконец выдохнула она. — Может быть, оправдывает. Если он рос в аду, если его били или ломали… разве не естественно, что он превратился в чудовище? Во взгляде психотерапевта появился искренний интерес, но отвечать он не стал, давая ей возможность самой прийти к нужному выводу.  — Чёрт, нет. Это его не оправдывает. Но тогда… и меня это не оправдывает.  — Вы когда-нибудь чувствовали вину? В других ситуациях, не связанных с убийствами. — Да. Когда оттолкнула брата. Когда из-за меня умер человек, который был мне близок… — Эвелин чуть замялась. — И ещё за Шерлока Холмса, хотя он не был мне близок. Итан слегка приподнял брови. — А его брат? Эвелин медленно поднялась и направилась к маленькому столику с графином. На полпути резко кольнуло сомнение из-за излишней внимательности Итана, но отступать было поздно.  Она чуть замедлила шаг, позволяя паузе выглядеть простой попыткой улизнуть от слишком личного вопроса, но на деле это была возможность краем глаза заметить не плотно застёгнутый портфель, спрятанный за его креслом, в котором он так и таскал с собой папку с её биографией.  — Вы думаете, мне стыдно за смерть Шерлока, потому что у меня есть какие-то… чувства к Майкрофту? Итан на секунду отвёл взгляд к своим записям, а потом вернулся к ней, говоря всё тем же спокойным голосом: — Я замечаю, что вина для вас возникает там, где есть привязанность. А там, где её нет… вы её не ощущаете. — Скажите… а чувство вины можно развить? Или, может, правильнее сказать — эмпатию? Если я не чувствую её там, где должна… это ведь не приговор? — вернувшись в своё кресло почти искренне спросила Эвелин. — Есть разные виды эмпатии, — начал Итан спокойно, подбирая простые формулировки. — Одна — когнитивная. Это способность понять, что чувствует другой человек. Её можно натренировать. Через практику, через вопросы себе: «Что он сейчас переживает?», «Как бы я отреагировала на его месте?». Это больше похоже на навык, чем на чувство. Он сделал короткую паузу, а потом, глядя прямо на неё произнёс: — А вот эмоциональная эмпатия, когда чужая боль отзывается в вас почти физически, во многом формируется в детстве. Весь этот год мы боролись с влиянием Мориарти. И всё же вы никогда не объясняли мне прямо, почему начали убивать.  Эвелин сделала вид, что задумалась, а затем тихо произнесла: — Потому что все мои цели причиняли вред тем, кто не мог от них защититься.  На секунду показалось, что Итан растерялся: сильнее сжал ручку блокнота, выдохнул чуть глубже — мелочь, которую он тут же спрятал за привычной маской спокойствия.  — А ребёнок? — Я подарила ей вечность неведения. Она никогда не будет вспоминать крик матери и просыпаться от запаха крови, которого нет. Не будет всю жизнь искать ответ на вопрос «Почему?».  Глаза психотерапевта на миг стали пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. Он смотрел сквозь неё, будто её слова шокировали его. Он медленно, с невероятным усилием вернул взгляд на её лицо и сглотнул, словно проглатывая горькую, неудобоваримую правду. — Та девочка была немногим старше вас, когда вы потеряли мать. Это совпадение, Эвелин? Или вы убивали не её, а двухлетнюю себя, которую до сих пор не можете спасти? — Возможно. И что с того? — она пожала плечами. — Получается, я сделала ей одолжение. Из двух зол — жизни в аду и небытия — я выбрала для неё лучшее. Мне такого выбора никто не предложил. Последняя фраза Эвелин отразилось в глазах Итана усталым, профессиональным пониманием тупика. Он кивнул, как будто констатируя, что система работает именно так, как и была спроектирована, пусть и с чудовищным результатом. — Я понимаю вашу логику. Вы действовали в рамках парадигмы, где радикальное решение — единственно возможное. Итан сделал паузу, давая этому признанию закрепиться в её мыслях.  — Но давайте оставим моральные категории в стороне и будем говорить на языке эффективности, который вам понятен. Ваша текущая система ценностей привела вас сюда, ко мне, к необходимости отчитываться, оправдываться и быть под колпаком. Она эффективна для выживания в крайних условиях, но она неэффективна для... интеграции в обычный мир.  Он отложил блокнот, демонстративно убрав его из поля зрения. Словно говорил: «давайте забудем на время о досье». — Поэтому я хочу предложить вам не раскаяние, а новый инструмент, костыль, который позволит вашей системе предсказывать и обходить эти «сбои». Попробуйте в течение недели наблюдать за людьми, которых вы встречаете в повседневности. Неважно — в магазине, на улице, в конюшне. Представляйте, что происходит в их жизни, что они чувствуют. Не как разведчица, которая ищет слабости, а как человек, который пробует встать на их место. — То есть шпионить с сочувствием? — уточнила она с лёгкой усмешкой.  Итан качнул головой и, натянув на лицо доброжелательную улыбку пояснил: — Я бы назвал это иначе. Учиться видеть за действиями — чувства. Возможно, это поможет вам расширить спектр своей эмпатии. — Надеюсь, — добавил Итан чуть тише, — в следующий раз вы будете столь же откровенны. Это был важный шаг. Когда Эвелин покинула кабинет, в отчёт аккуратным почерком легли строки: «Пациентка демонстрирует блестящую когнитивную эмпатию — способность мгновенно распознавать мотивы, эмоции и уязвимости других людей. Эта способность не используется ею для эмоциональной вовлечённости, но может быть развёрнута в инструмент манипуляции. Эмоциональная эмпатия присутствует, однако искажена. Она не отрицает факт убийства, а переопределяет его в акт заботы. Это высшая форма морального инкапсулирования травмы.  Также пациентка демонстрирует избирательное чувство вины. Оно возникает исключительно в контексте личной привязанности (брат, отдельные фигуры, к которым она испытывала эмоциональную вовлечённость).  При этом пациентка мастерски пользуется механизмами психологической защиты. В частности, её рассуждения об оправдании жестокости Мориарти через «тяжёлое детство» являются проекцией. По сути, она ищет способ оправдать собственные поступки, примеряя метод рационализации на врага. Вывод: Эвелин подтвердила мою рабочую гипотезу — вина и эмпатия у неё избирательны и привязаны к связи. Это означает, что в отношении лиц, к которым формируется эмоциональная привязанность, риск её агрессии минимален.» Эвелин устроилась за рулём новой арендованной машины — старую она решила вернуть, предварительно оплатив штраф за помятое крыло. Теперь же элегантный дизайн, автоматическая коробка передач, более мягкое сиденье — этот автомобиль куда больше подходил её аристократической натуре. Всё благодаря деньгам, любезно привезённых Джимом. На эти же средства она приобрела личный телефон, который, разумеется, ей строго-настрого запрещали иметь. Перед покупкой Эвелин почти не колебалась, ведь что вообще значит один телефон, когда дома у неё лежат два пистолета? Расположившись поудобнее, она наблюдала за зданием, где только что прошёл сеанс с Итаном. Догадываясь, что он не появится вскоре после её ухода, она взяла в руки новенький айфон и на миг задумалась, глядя на переписку с Джимом.  Кажется, её «неубедительная игра» на деле сработала слишком убедительно. Она предполагала, что самый надёжный способ заставить Джима сделать что-то — позволить ему почувствовать себя богом, милующим и возвращающим заблудшую овечку. Вдвоём обыграть Майкрофта? Самый сладкий сценарий из возможных. Просьба научить снимать браслет кажется простой беспомощностью, но на деле являлась тонким расчётом на его профессиональное тщеславие. Её слабость и прямолинейность были лишь камуфляжем, она сознательно опускалась до уровня примитивной для него игры, чтобы он перестал видеть в ней равного соперника и начал видеть инструмент, которым снова захочет воспользоваться. Расслабленный, уверенный в своём превосходстве Джим — это именно тот Джим, который совершает ошибки и упускает детали, растворяясь в наслаждении контролем.  Спасибо, Итан. Вы так тщательно разбирали со мной психопатов. Она улыбнулась и, наконец разблокировав телефон, быстро напечатала: «А помнишь, ты говорил, что можешь поделиться адресами интересных людей, когда я вновь захочу поиграть в свои письма?» Эвелин задержала палец над экраном, словно ожидая мгновенного ответа, но уведомление так и не вспыхнуло. Телефон лёг на пассажирское сиденье, а её взгляд вернулся к дверям здания. У входа то и дело мелькали силуэты, но нужная фигура не появлялась. Эвелин едва заметно улыбнулась  — она умела ждать, и в этом у неё было явное преимущество. Лишь спустя двадцать пять минут показался Итан. Оглядев улицу и поправив рукав пальто, он направился к тёмно-серой Volvo S60. Эвелин тут же занесла номерные знаки в заметки и, довольно ухмыльнувшись, плавно вырулила в другую сторону. На днях она действительно назначила официальную встречу с Майкрофтом, под конец его рабочего дня. Впрочем, знала: слово «конец» для него относительное. Скорее всего, Холмс предпочитал задерживаться на работе допоздна, ведь дома его всё равно никто не ждал. По дороге её охватило странное чувство — почти болезненный трепет, ведь впервые за год она возвращалась домой, в Лондон. Эвелин с жадностью ловила знакомые силуэты: строгие фасады, серый камень, изящные мосты отзывалась чем-то тёплым внутри. Она позволила себе лишь крошечную слабость: на мгновение опустила стекло, чтобы вдохнуть Лондон полной грудью. И тут же подняла, почувствовав внезапный укол паники. Позволить себе прогулку по улицам она, конечно, не могла. Эвелин была призраком в собственном городе, и её единственной экскурсией стал путь из точки А в точку Б. И всё же позволив себе небольшую вольность, она припарковалась у скромного ресторанчика на тихой улице, где её уже ждал аккуратно сложенный пакет с контейнерами.  Бросив взгляд на телефон, на который так и не пришёл ответ от Джима, Эвелин одним точным движением отсоединила пластиковую накладку под рулём, в образовавшуюся узкую щель между жгутами проводов и металлом корпуса просунула телефон и вернула панель на место.  Монструозное здание МИ6 возвышалось над рекой, как символ власти и контроля. Её маршрут не раз пролегал мимо него раньше, но, разумеется, она никогда не переступала его порог.   Эвелин въехала на подземный паркинг, плавно опустившись по рампе. Приложенный к сканеру пропуск на имя Мишель Дени благополучно отворил перед ней шлагбаум. Рамка на проходной неприятно взвизгнула на пряжку её ремня, вынуждая снять его и повторить процедуру. Охранник кивнул, но его взгляд уже был прикован к пакету.  — Что в контейнерах? — Еда, — ответила Эвелин, сохраняя наигранную беззаботность.  — Придётся проверить. Правила. Эвелин молча протянула пакет. Ну конечно. Наивная. Ты действительно надеялась, что тебе позволят пронести неопознанные жидкости и продукты в сердце разведки? Ты что, в школу на детский утренник идёшь? Она наблюдала, как охранник вскрывал каждый контейнер, тыкал в еду специальным щупом, проверяя на взрывчатку, а затем пристально изучал содержимое, словно мог по запаху определить яд кураре или рицин. Внезапно вспомнив о задании Итана, Эвелин, перевела блуждающий до этого по потолку взгляд на мужчину. Сорок пять - пятьдесят лет.    Признаки хронической усталости: отечность под глазами, слегка замедленные движения. Вероятно, разведён или несчастлив в браке. Выгорание на работе, чувствует себя винтиком в системе. Ценит порядок и предсказуемость. Его раздражают люди, которые нарушают его рутину — такие как я. — Извините за беспокойство, — произнесла она, и её голос внезапно приобрёл новые оттенки. — Знаю, что это лишняя бумажная волокита в конце смены. Надеюсь, хоть кофе вам сегодня нормальный в автомате зарядили? Охранник взглянул на неё без прежней подозрительности, а с крошечным удивлением, что его заметили. Он не улыбнулся, но напряжение в его плечах чуть спало. — Бывает и хуже, — буркнул он и, плотно закрыв последний контейнер, вернул пакет. — Проходите. Ну и как это научит эмпатии? Я просто могу имитировать сочувствие, чтобы… управлять людьми?  Уже в лифте Эвелин в последний раз оценила в зеркале своё отражение. Образ был собран с предельной точностью: мягкий светлый свитер, струящаяся чёрная юбка, любимые грубые ботинки и длинное пальто сверху. Всё это не противоречило её стилю, но при этом смотрелось достаточно элегантно, чтобы порадовать консервативный глаз Майкрофта. Сегодня это уже не «тактический кэжуал». Это «тактический шик». Уже на подходе к нужной двери Эвелин чуть замедлила шаг, представляя, как за массивным порогом её встречает очередной викторианский кабинет. Вероятно, самый роскошный из тех, что она когда-либо видела. Она вошла ровно в назначенную минуту и, конечно, угадала: очередные высокие книжные шкафы, массивный стол, резные кресла, тяжёлые шторы, мягко приглушающие свет.  Майкрофт поднял голову от бумаг и его лицо мгновенно выдало лёгкое удивление.  — Здесь скорее привыкли подавать сводки и досье, нежели еду в контейнерах,  — ирония легко скользнула в голосе.  Конечно, он не вспомнит вслух о том, как его идеальный контроль дал трещину. Признать свою слабость для него хуже, чем признаться в государственной измене. Он предпочтёт вести себя так, будто того поцелуя не существовало. Что ж, тем лучше. У него есть его позорное молчание. А у меня — его позорная правда. И одно всегда можно обменять на другое. Эвелин позволила себе лёгкую улыбку: — Вы приглашали меня на ужин, и я позволила себе непростительную дерзость — отказать. Так что сегодня я пришла искупить свою вину. На краткий миг его бровь приподнялась чуть выше. Совсем незначительный жест, который он тут же спрятал за привычной невозмутимостью. Она отметила это мгновенно. Подозрительно точная реакция на слово «вина». Словно он уже прочёл отчёт Итана и ждал этого слова. — Вы всерьёз намерены отнимать моё рабочее время ради ужина?  — Сомневаюсь, что государственные тайны рухнут из-за часа, посвящённого столь малой слабости, как еда. Зато для вас, полагаю, это будет почти роскошью. — Любопытная тактика шантажа. Что ж, я последую вашему примеру и позволю себе дерзость принять эти извинения. Мне интересно, к чему ведёт эта ваша новая роль. Эвелин подошла ближе к массивному столу и начала неторопливо расставлять контейнеры, вынуждая Майкрофта с едва заметным вздохом собрать стопки документов и спрятать их в ящик. Каждое её движение было подчеркнуто плавным, будто она занималась сервировкой на изысканном приёме, а не в сердце британской разведки. — Это… сырая рыба, — сказал Майкрофт с лёгкой ноткой брезгливого недоумения, тщательно замаскированной под иронию.  — Ростбифом или иным классическим ужином вы в состоянии насладиться и без меня. А вот решиться попробовать нечто непривычное… не думаю, что вы сделали бы это добровольно. Поднявшись, Майкрофт отошёл к резному комоду. На миг задержал ладонь над коллекцией бутылок, погружаясь в выбор с присущей ему педантичной строгостью, и наконец извлёк изящную бутылку белого вина. Следом, столь же неторопливо, в его руках появились два тонких бокала. Вернувшись к столу, он элегантно поставил всё перед Эвелин и иронично уточнил: — Так это не ужин, а пытка?  На короткий миг она ощутила, как кровь толчком ударила в виски, пульс ускорился — слишком явный отклик на его слова. Но уже через секунду Эвелин выровняла дыхание и позволила себе улыбнуться, будто ничего не произошло. — Я бы не решилась на пытки без вашего разрешения, Майкрофт.  Тонкий хлопок откупоренной дубовой пробки гулко отозвался в пространстве. Белое вино мягко заструилось в высокие бокалы.  — Забавно услышать о послушании приказу от женщины, которая столь часто игнорирует указания.  Они устроились напротив друг друга и Эвелин сразу обратила внимание, как ловко он берёт палочки.  — Кажется, это не первый ваш опыт. — Разумеется. Мне часто приходится иметь дело не только с дипломатами из Старого Света.  Эвелин слегка приподняла бокал, позволив свету лампы заиграть на тонких гранях хрусталя, и с изящной полуулыбкой произнесла: — За новые удовольствия в старых стенах. Она чуть подалась вперёд, легко коснувшись его бокала своим, так что раздался мягкий, почти музыкальный звон. Майкрофт на миг пробежался по ней взглядом: от идеально уложенных волос до того как тонко она держала бокал и только затем спросил: — Почему, имея аристократические корни, отменное воспитание и несчётное количество дверей, открытых перед вами, вы избрали столь специфическую карьеру?  Эвелин аккуратно взяла суши, макнула в соевый соус правильным движением — лишь рыбой, оставив рис сухим. Прежде чем ответить, спокойно прожевала, оценивая вкус. — Когда мне было шестнадцать, — начала она так, словно рассказывала чужую биографию, — я узнала, что мою мать убили. Что кто-то заплатили врачу, чтобы он сделал это. В тот момент я возненавидела гнилую систему и вседозволенность богатых. И поскольку сама я принадлежала к элите… могла позволить себе убрать нескольких мерзавцев, портящих чужие жизни. Заодно искала заказчика. — Нашли?  Эвелин подняла на него многозначительный взгляд.  — Разумеется, — сказал он бесстрастно. — Ваш отец. — Признаться, я удивлена, что вы этого не знали, Майкрофт, — произнесла Эвелин, сделав пару глотков вина.  Какое-то время их объединяло лишь молчание и вкус суши — остальное принадлежало мыслям. Он сидит в своём кабинете, за своим имперским столом, и ужинает с женщиной, на чьей совести несчётные жизни. Что он чувствует? Удовлетворение от контроля? Отстранённое любопытство? Или его бесит эта игра в кошки-мышки, которую он вынужден вести из-за моей связи с Джимом? А может он смотрит на меня и мысленно примеряет верёвку к моей шее?  — Вы ещё здесь, Эвелин? — спросил Майкрофт, наблюдая за её блуждающим вниманием, не упустив ни одной детали.  — Простите, задумалась, какое вино вы бы подобрали для моей казни. — Ваша эксцентричность достойна восхищения: мало кто поднимет тему смерти с таким изяществом. — Я позволила себе некоторую откровенность, — перевела тему Эвелин. — Возможно, и вы рискнёте столь же честно ответить на мой вопрос?  — Надеюсь, вы не потребуете уточнить марку вина.  — Он пытается дискредитировать МИ6? Майкрофт почти впился взглядом в её лицо, пытаясь раскусить внутреннюю мотивацию этого вопроса и понять, что стоит за её словами. — Да, — произнёс он наконец коротко, констатируя очевидное. Эвелин отложила палочки и, слегка наклонившись вперёд, негромко спросила: — Тогда почему вы просто не… ликвидируете его? Майкрофт откинулся на спинку кресла и задержал на ней долгий взгляд, в котором сквозил вызов и едва заметный намёк: а вы бы сами решились? Но если у Джима уже есть рычаги, почему он до сих пор тянет? Зачем эта пауза? Хочет не просто ударить по системе, а сделать это красиво, изысканно, так, чтобы сполна насладиться разваливающимся зданием разведки?  — Возможно, у него есть формулы химического оружия, — произнесла она осторожно. — Девушка, которую я убила, скорее всего работала не одна.  Майкрофт едва заметно приподнял брови, и выражение его лица стало ещё непроницаемее, чем обычно. — Столь откровенное признание от вас… по меньшей мере необычно. Чем вызван подобный порыв? Эвелин сделала небольшой глоток вина, выигрывая себе секунду. — Возможно, я просто пресытилась ролью пешки. И одиночества мне тоже вполне достаточно. Тонкие пальцы Майкрофта неторопливо провернули ножку бокала. Сделав два коротких глотка, он произнёс: — У одиночества есть одно неоспоримое достоинство, Эвелин: оно надёжнее любых союзов. Так красиво меня ещё никогда не отшивали…  — Великолепно сказано, Майкрофт. Почти жаль, что подобные истины чаще служат оправданием, чем выбором. Он подцепил пару идеальных кусочков сашими, и этот простой, бытовой жест был красноречивее любых слов — тема была закрыта, обсуждению не подлежит. — Пожалуй, этот ужин преподнёс куда меньше разочарований, чем я ожидал. Эвелин аккуратно придвинула к себе пустые контейнеры, убирая их со стола. Игра была окончена. — Я рада, что смогла вас удивить, — произнесла она с лёгкой улыбкой. — «Удивить» — слишком громкое слово, не находите? — Наверное, вы правы. Для вас удивление сродни землетрясению — случается редко и с разрушительными последствиями. — Я вызову вам машину. Эвелин вопросительно приподняла бровь, и он, уловив это, уточнил: — Вы выпили бокал вина.  Чёрт, в машине остался телефон. Нужно его забрать… Молчи. Молчи, ради всего святого. Не смей задавать этот вопрос. Но слова сами сорвались, прежде чем она успела остановиться: — А в этой машине будут такие же стёкла, как в вашей? Поднявшись, Майкрофт подошёл к ней.  — Никак не можете себе простить, что не убили меня? Эвелин протянула руку и, поправляя зажим для галстука, едва коснулась кончиками пальцев его груди. — Я рада, что не убила вас, Майкрофт.  Она чуть отстранилась и, вернув голосу спокойствие, произнесла: — Мне нужно забрать вещи из машины. Где меня будет ждать водитель? — У главного входа, — ответил Майкрофт с привычной лаконичностью, словно ничего особенного только что не произошло. Поблагодарив его за компанию, Эвелин направилась к двери. В лифте, глядя на своё отражение, поймала себя на мысли, что вечер, пожалуй, прошёл неплохо. Всё выглядело сдержанно, почти безукоризненно — и всё же она нервничала. Майкрофт казался ей менее предсказуемым, чем Джим, и, пожалуй, более сложным, а потому понять, раскусил он её или нет, было куда труднее. Добравшись до машины, она сначала убедилась, что камеры наблюдения паркинга смотрят в другую сторону и только потом вытащила телефон из тайника. Лёгкий выброс адреналина ударил в виски, одним движением пальца она активировала экран и увидела сообщение от Джима: «Я отправил тебе кое-что. Будь хорошей девочкой — дай папочке-Майкрофту поверить, что у него есть поводок, и что ты тянешься к его руке. P.S. Письма? Лучше подразню тебя ожиданием.» Она усмехнулась, глядя на экран. Ну прекрасно. Теперь у меня появится новое развлечение — переключать каналы наблюдения. Между Джимом и Майкрофтом. Как будто я телевизор.  Закинув телефон в карман, Эвелин отправилась ко входу, где её уже ждал чёрный седан. Такой же анонимный и ничем не примечательный, как десятки других в Лондоне. Она скользнула на заднее сиденье и, прежде чем машина тронулась, её пальцы почти машинально постучали по стеклу, вызывая глухой, невыразительный звук. Обычное стекло. Самый обычный, дешёвый лист сталинита, который крошится от первой же пули.