Глава 19. Разведка.

Итан Воррен сидел за кухонным столом, склонившись над тетрадью, в которую уже давно переносил свои наблюдения. С кухни доносился запах сливок, орегано и чеснока — жена помешивала пасту с морепродуктами, вполголоса напевая себе под нос.  Здесь, дома, можно было наконец снять маску «доброго доктора», выложить на бумагу всё то, чего он никогда не сказал бы пациентке в лицо. Тетрадь была для него больше, чем рабочие заметки: это был дневник и одновременно черновик книги, которую он в шутку называл «Учебник по психопатии». Неаккуратным врачебным почерком, который, вероятно смог бы разобрать лишь другой врач, он начал записи:  «Пациентка ведёт себя так, словно управляет динамикой терапии. Адаптируется под формат психотерапевтической сессии, имитирует готовность к диалогу. Терапия становится для неё ареной наблюдений: она проверяет, что именно фиксирую я, на какие детали реагирую, как формулирую вопросы.» — Ты в последнее время такой напряжённый, — сказала жена, бросив взгляд через плечо. — Это из-за твоей пациентки? Он оторвался от страницы и устало улыбнулся в ответ: — Ты же знаешь, я не могу рассказывать. — Копаться в таких людях… мне было бы страшно, — добавила она после паузы, возвращаясь к плите. — Раньше и мне было страшно, — признал он. — В первые годы практики в психиатрической больнице хватало острых случаев. Пациенты бросались, хватали за руки, угрожали. Поначалу казалось, что вот-вот что-то произойдёт. — И как ты справлялся? — Просто привык. Научился садиться ближе к двери, никогда не оставлять за спиной острых предметов, держать в кармане моментальное успокоительное. Но настоящая защита — не в лекарствах, а в том, чтобы не дать пациенту почувствовать, что ты боишься. Он вернулся к тетради, продолжая строчку: «Особенно показательно — её попытки манипулировать Майкрофтом через меня. Она явно понимает, что наши разговоры не замыкаются на кабинете, и подбрасывает реплики, рассчитанные на то, что их услышат. Работает с двойной аудиторией: говорит мне, но целится в Холмса. Всё указывает на то, что она использует сессии для сбора информации. Но является ли это сознательным шпионажем или патологической подозрительностью травмированной личности? Я склоняюсь к первому, но должен оставаться открытым к ошибке. Её ранние сессии... противоречат этой теории.» Он сделал короткую паузу и мысль сама собой вернула его к началу работы. Тогда всё было иначе. На первом сеансе Девере тихо спросила, могут ли они не разговаривать. Воррен ответил, что могут. Так прошло десять встреч. Она приходила, садилась и молчала. Никакой игры, никакой маски — лишь подавленность и отрешённость. Руки неподвижно лежали на коленях, взгляд был пустым, дыхание — механическим. Тогда Эвелин напоминала женщину в глубокой депрессии, а не психопата. Позже он начал задавать простые вопросы. Сначала — о любимой музыке. Это был первый раз, когда она заговорила. На следующем сеансе он включил несколько треков, которые они молча слушали. Спросил её о любимом фильме, и через неделю они смотрели его целиком. Несколько раз играли в шахматы: она двигала фигуры сосредоточенно, но неизменно прерывала партию, словно для неё был важен только сам процесс совместного действия. На одном из сеансов, когда он предложил заняться чем-то ещё, она впервые подняла глаза и сказала, что хотела бы поговорить.  Воррен сделал пометку сбоку и вновь вернулся к аналитическому тону: «Случай не укладывается в клинические рамки классической психопатии (см. Клекли, Хаэра). В отличие от Мориарти, для неё насилие — не источник удовольствия, а инструментальная рационализация. Вторичный психопатический профиль. Лучший вариант для МИ6 — отправить Э.Д. в горячую точку. Там её деструктивные навыки принесут пользу и, вероятно, приведут к гибели. Однако я лично подписал ограничение на её участие в миссиях, мотивируя необходимостью стабилизации после психотравм. Истинная причина — желание сохранить возможность наблюдать за пациенткой. Она уникальна. Потерять её в бою — уничтожить материал, который заслуживает отдельной главы в будущей книге.»

***

Эвелин вышла из поезда и сразу заметила на стене огромное граффити: «Здесь начинается магия». Взгляд задержался на буквах и взрывных пятнах цвета, растёкшихся по стене, а губы вмиг тронула ухмылка. Когда-то в детстве она любила сказки, представляла, что стоит только произнести заклинание — и мир станет справедливым, мама будет жива, а всё плохое исчезнет. С годами стало ясно: никакой магии нет, есть только люди и их решения.  Покинув вокзал, Эвелин направилась в крошечное интернет-кафе неподалёку. Такие места даже в огромном Лондоне теперь можно было пересчитать по пальцам. Пережиток прошлого, пахнущий пылью и пластиком, но всё ещё хранящий одно бесценное преимущество — анонимность.  Выбор пал именно на это место из-за его соседства с сетью популярных кофеен. Формально для МИ6 она сейчас сидела дома: устройство Джима глушило сигнал основного браслета, позволяя «выключать» контроль. Но цена была очевидна — в такие моменты Эвелин лишь меняла одного наблюдателя на другого. Но ни одна система не могла определить положение с точностью до метра. Она просто заскочила в выходной день за кофе, как сотни других людей. Даже если Джим следил за её перемещениями, столь банальная точка на карте вряд ли показалась бы достойной его внимания. ​​Оставалось только молиться, чтобы в эти часы никто не вздумал заглянуть к ней домой. Впрочем, за всё время ни один сотрудник МИ6 так и не появился у её порога.  Когда она вошла, над дверью звякнул колокольчик, оповещая увлечённого чем-то своим мужчину за стойкой о посетителе. Эвелин протянула наличные, иронично отметив, что мелкие купюры от Джима очень удобны в таких местах, получила чек с номером и прошла вглубь. Компьютерный ряд выглядел почти как музей: облезлые пластиковые панели, мониторы с тяжёлым корпусом, клавиатуры, на которых когда-то печатали студенты, туристы и сбежавшие из дома подростки. Эвелин устроилась за одним из компьютеров, коснулась мыши, борясь с желанием одёрнуть пальцы — жирный, засаленный пластик прилипал к коже. Ей доводилось лежать в грязи, даже в той мерзкой подвальной жиже и луже чужой крови, но от таких мелочей пробирала неприятная брезгливость. Она нажала кнопку, и монитор ожил, лениво загудев кулером. На экране мучительно медленно поползла полоска загрузки. Пара минут ожидания дала возможность собраться с мыслями. Нужно будет связаться с Фредом и сделать новые документы. Старые наверняка изъяли МИ6, когда обыскивали квартиру. Ну хоть не Эрик их нашёл, вот бы он удивился. Наконец экран мигнул, выдав рабочий стол с десятком устаревших ярлыков. Эвелин открыла браузер, набрала нужный адрес. Карта прогружалась с тем же ленивым упрямством, что и сам компьютер. Она увеличивала квартал за кварталом, пока наконец не добралась до того района, где когда-то была. Бесплатный реестр недвижимости открылся в отдельной вкладке. Она вбила адрес квартиры, в которую Джим любезно разрешал ей жить.  Полоска поиска тянулась, будто дразня. Эвелин откинулась на спинку стула, обвела взглядом зал: пара подростков уткнулись в онлайн-игры, пожилой мужчина что-то размеренно и методично печатал.  Экран наконец выдал результат: квартира существовала и значилась в базе как действующий объект. Никаких деталей — только сухое подтверждение, что стены, в которых она когда-то стояла, официально принадлежат кому-то. Эвелин чуть дольше смотрела на кнопку «Заказать выписку», стоящею всего лишь три фунта. Мелочь. Но пока что платить она могла только картой на имя Мишель Дени. И МИ6 наверняка заметят, что их баллистик вдруг проявила интерес к чужой недвижимости.  Да и сам Джим наверняка оставил бы ловушки в сети. Он всегда просчитывал шаги наперёд, особенно такие предсказуемые. Усмехнувшись про себя, она отметила, что единственный, кто мог бы проверить это чисто — её брат. Семейный бизнес всегда имел привилегированный доступ к реестрам для проверки благонадёжности покупателей. Стандартная процедура. Отец и Эрик всегда пробивали партнёров прежде, чем пожимать им руки. Но обратиться к нему — значит втянуть его в свою игру, поставить под удар. Искать виллу Джима на Шри-Ланке бессмысленно — у страны даже нет полноценного реестра недвижимости, по крайней мере онлайн. То же самое и с машиной: кроме даты последнего техосмотра в открытом доступе ничего не будет. Можно, конечно, залезть в салон, но в бардачке этого психа, скорее всего, окажется лишь пачка жвачки и презервативы. Ну, может ещё пистолет. Эвелин закрыла браузер, щёлкнула мышкой в последний раз и почувствовала, как кожа на пальцах будто впитала всё чужое сало. Выключив компьютер, она направилась в уборную, чтобы смыть с себя это мерзкое ощущение. Сильный запах хлорки ударил в нос. Эвелин тщательно вымыла руки и, подняв взгляд на мутное зеркало, задержалась на собственном отражении. На неё смотрела девушка со светлым париком: короткое каре до кончиков ушей. Волны от корейской завивки обрамляли лицо, делая его дерзким и чуть наивным одновременно, а чёлка прятала взгляд, придавая ему загадочность. Вкупе с подводкой и вишнёвой помадой образ выглядел слишком смелым для настоящей Эвелин. И, кажется, именно этим нравился. Она поправила край серого свитера с высоким горлом, пригладила юбку. Высокие сапоги с торчащими шерстяными гетрами и пальто завершали этот нарочито уличный, почти подростковый образ. Оставив за спиной запах хлорки и тусклый свет интернет-кафе, Эвелин вышла на улицу и спустилась в метро. Автомат послушно выплюнул билет, турникет щёлкнул, и вскоре она оказалась в вагоне, полном людей с весьма довольными лицами.  Музыка в наушниках помогала заглушить звуки подземки, оставляя её наедине со своими мыслями.  Поезд мчал в сторону Кенсингтона. Белые викторианские фасады с аккуратными колоннами, тихие улицы и дорогие машины, припаркованные у тротуаров так, будто им было предписано украшать пейзаж, а входы в жилые комплексы напоминали отели: мраморные вестибюли, консьержи в тёмных костюмах, запах свежих цветов у стойки. Она заняла столик в небольшом ресторане неподалёку от квартиры Эрика. Телефон почти мгновенно завибрировал на столе, опережая официанта, спешащего к ней с меню. «Чем занимаешься?» — вопрошало сообщение от Джима. Эвелин закатила глаза. Пальцы пробежали по экрану: «Слежу за братом». Заказав салат с тунцом и чашку кофе, Эвелин заметила, как экран снова мигнул. Джим сегодня явно был в хорошем настроении и, похоже, совершенно ничем не был занят. «Ожидается воссоединение семьи?» «Разумеется. Начну с признания, что годами убивала людей, продолжу рассказом о жизни в бункере, а закончу предложением разделить со мной ланч.» Разумеется. Кажется, любимое слово Майкрофта твёрдо обосновалось в моём лексиконе. Эвелин сделала глоток, принесённого официантом кофе, почувствовав приятную горечь и жар. Телефон снова мигнул. «Ты когда-нибудь ходила на бессмысленные вечера для аристократов — с маскарадом, шампанским и благотворительным аукционом в честь Хэллоуина?» — писал Джим. «Джиму Мориарти требуется компания, чтобы не заскучать среди аристократов?»  Ответ пришёл почти сразу. «Нет.» Эвелин провела пальцами по ободку чашки, задумавшись о костюмах Джима. Каждый был сшит либо на Савил-роу, либо подобран в бутиках Мэйфэра, где цену не принято озвучивать вслух. Сорочки из тончайшего хлопка, галстуки ручной работы, зажимы с драгоценными камнями, и запонки, каждая пара которых стоила как новая машина среднего класса. На одном только его запястье легко могли красоваться тридцать тысяч фунтов. Джим любил сиять, и она не могла не восхищаться этой демонстративной дерзостью.  «Сходить с тобой за костюмом на Мэйфэр?» Не сдержав улыбки, Эвелин впервые решилась сохранить его номер. Всего четыре буквы: «Цаца.» Почти ласково, но в то же время смешно и даже трогательно — это слово было абсолютно о нём. Ответа не последовало. Экран оставался тёмным, и это контрастировало с прежней лёгкостью, с какой Джим перебрасывался сообщениями. Эвелин поймала себя на том, что разочарованно ковыряет вилкой салат и выуживает любимые каперсы.  Чёртов Джим вбрасывает в кровь адреналин, без которого мир становится серым. И он это знает. Мерзавец.  Она лениво жевала блюдо, то и дело кося взгляд на телефон.  Он привык ставить меня на колени. Но, когда у меня появится козырь, на коленях окажется он. Ему это вряд ли понравится. Джим не создан для покорности. Даже в его дыхании скользнувшем по моему бедру и так и не поднявшемуся выше было больше власти, чем у меня когда-либо.  «Я не хожу по магазинам. А твоего брата сегодня нет дома.»  Предсказуемо, Джим. Ты проверил, где я.  «Так мне добавить к моим обязанностям доставку костюмов на дом? Снайпер-стилист.» На этот раз ответ пришёл быстро. «У тебя отвратительный вкус.» Эвелин прищурилась и тут же набрала: «Врёшь.» Она знала , что Джим никогда бы не потерпел рядом человека с действительно плохим вкусом. «Расскажи про приём.» — Вернулся он к прошлому разговору, резко оборвав игру про костюмы. Это было в его стиле — менять правила посреди партии, чтобы держать в напряжении.  «Ты ведь и без меня прекрасно знаешь, что это за мероприятие.» «Хочу услышать твоё мнение.» В памяти всплыло сразу несколько подобных вечеров: дорогой особняк, приглушённый свет люстр, тяжёлые шторы, запах вина и сигар, непременно струнный квартет. Гости под масками позволяли себе чуть больше обычного: резкие слова, прикосновения, сделки шёпотом в углу. Смешно, ведь каждый и так знал, кто есть кто. Маски были не прикрытием, а просто удобной отговоркой. «Демонстрация статуса, чувства стиля и ироничного отношения к себе.» «Ироничного отношения к себе?» «Да. Ты, например, непременно должен явиться в костюме дьявола.» «Ладно.» Закончив с обедом и расплатившись, она покинула заведение — это была всего лишь первая вылазка, пробный шаг. Сегодня ей не нужно было больше — только убедиться, что Джим действительно следит. Эвелин знала, что он не удержится, что ему слишком нравится смеяться над её сентиментальностью. Это было абсолютно в его стиле — написать именно тогда, когда она оказалась возле дома брата.  Ладно. Что за «ладно» вообще? Согласие? Подколка?  Если это «ладно» означало, что Джим действительно туда пойдёт, то с кем? Со мной? Но я… не могу. Меня узнают даже в самом шикарном парике и под самым толстым слоем грима.  Самым рациональным вариантом, конечно, было поехать домой, но тоска по любимому городу вывела её к Боро-маркету. Ещё пару лет назад ей бы и в голову не пришло оказаться в подобном месте — шумном, пахнущем специями, жареным мясом и кофе, полном случайных голосов и разношёрстной толпы. Но теперь, после Льюиса, ей вдруг стало необходимо именно это: движение, гул, люди вокруг. К тому же, здесь ей вряд ли встретится кто-то знакомый.  Она прошла мимо рядов со свежей выпечкой, сыром и пряностями, ловя запахи, которые сбивали мысли, заменяли их простыми ощущениями. Остановившись у лотка с каштанами, Эвелин осознала, что никогда раньше их не пробовала, только видела, как люди покупают это странное угощение на Риджент-стрит зимой. Она взяла маленький свёрток, в котором шуршали горячие плоды, и почувствовала, как тепло пробирается сквозь пальцы. Каштаны были горячие и нечищенные. Эвелин аккуратно подцепила скорлупу коротким ногтем и очистила плод, наблюдая как поднимался пар от мягкой, золотистой сердцевины. С настороженностью попробовала — вкус оказался сладковатым, тёплым, не похожим ни на один орех, к которому она привыкла. До Хэллоуина ещё неделя, а я уже в костюме подростка и ем какие-то странные штуки на улице. Мысль заставила её улыбнуться. Интересно, что бы сказал Джим, увидев её такой — с бумажным пакетом в руках, жующей каштан прямо на тротуаре? Уверенно обозвал бы школьницей, сбежавшей с уроков, а потом всё равно съел бы половину. Майкрофт же, конечно, сделал бы вид, что подобные вещи его не касаются, но взгляд обязательно задержался бы на её пальцах, когда она чистила скорлупу, а после он бы непременно подал платок. «Хочешь каштанов?» — спросила она у Джима, вновь посмеявшись с его имени в её телефоне.  Эвелин видела, что он сразу прочитал сообщение, но точки набираемого ответа мигали слишком долго, как будто он был в раздумьях — отвечать ли вообще на такую чепуху.  «Обычно на втором свидании предлагают что-то поинтереснее.» Ответом Джиму послужила стандартная фраза из глянцевых журналов с правилами игры в свидания: «Вообще-то, на третьем.» «В любом случае — не сегодня, дорогая.» Она привычно закатила глаза — именно так он всегда обрывал игру, оставляя паузу, в которой поднималось раздражение и странное, ненужное волнение. «Ах да… личные вопросы. Неудивительно, что вы предпочитаете отложить встречу, мистер Мориарти.» «У Воксхоллского моста через час.» Улыбка моментально исчезла с её лица. Встреча прямо напротив штаб-квартиры МИ6 была откровенной насмешкой. Или смертным приговором.  С мостом их разделяли всего четыре с половиной километра — пустяк. После бессонных ночей и десятков тренировочных кругов по плацу это даже казалось роскошью: целый час наедине с любимым городом. Купив ещё порцию каштанов, она достала из сумки тёплые кожаные перчатки и, шустро натянув их на руки, шагнула прочь от рыночной суеты, туда, где Темза разделяла Лондон на два мира. Город был пасмурным, тяжёлым: низкое небо давило, ветер поднимал влажные листья с мостовой, улицы были тише обычного — рабочая суета отступила, а туристы разошлись по кафе и музеям. В витринах то и дело красовались резные тыквы с неровными ухмылками, картонные летучие мыши и пауки на нитках. Где-то над дверью мигал оранжевый гирляндовый свет, придавая всему жутковатую праздничность. И всё же каждый шаг сопровождался нарастающей тревогой. Она знала, что должна сидеть дома, держаться в тени, но вместо этого шла туда, куда идти было глупее всего.  Чем ближе становился Вестминстер, тем резче чувствовалось противоречие: мир праздновал в витринах Хэллоуин, а она, словно бабочка, летела навстречу своему огню. Эвелин пришла раньше: остановилась на середине моста и облокотилась локтями на грязные перила, даже не подумала, что ткань пальто может испачкаться. Взгляд скользнул по реке к парламенту, подсвеченному золотыми прожекторами, и выше — к знаменитой башне с часами.  Джим опаздывал, и это само по себе было странно. Конечно, он всегда являлся тогда, когда решал сам, но обычно — эффектно, без лишних задержек. Секунды складывались в минуты, и в каждой из них она чувствовала не просто его отсутствие, а умышленную паузу, в которой он держал её. Взгляд скользнул к монструозному зданию МИ6, которое тяжело нависало над рекой. Казалось, оно смотрело прямо на неё — холодными окнами, сотнями глаз. Прямо в душу. Если она у неё вообще была. Телефон коротко завибрировал. «Пятое окно слева на седьмом этаже. Откуда бы ты стреляла?» Эвелин подняла взгляд и именно это окно сразу выделилось — маленькая цель, высоко и неудачно расположенная. С моста, понятное дело, самоубийство. С соседних домов — слишком близко, моментально засекут. Милбанк. Старые кирпичные корпусы, пустующие из-за реконструкции. Достаточная высота, чтобы взять верхний сектор, и удобный угол через реку. Дистанция — четыреста, максимум пятьсот метров.  Отход — дворами Пимлико. Узкие улочки, спутанный квартал, через три поворота уже Виктория. Теряешь любую слежку. Она почувствовала, как плечи чуть напряглись, будто уже держала винтовку. Пальцы в кармане сжали нелепый, тёплый, совершенно лишний здесь кулёк с каштанами.  Она набрала короткое сообщение: «Казармы напротив.» Ответ пришёл почти сразу, будто он ждал именно этих слов: «Умница. Но теория так скучна, правда? Сходи, проверь. Убедись сама, что угол идеальный.» Вряд ли же там меня будешь ждать ты, плед, вино и закуски.  Привычно закатив глаза в который раз, она всё же двинулась в сторону казарм. Шла без спешки, словно просто прохожая. Но сосредоточенный взгляд не просто выхватывал камеры, а мгновенно вычислял их мёртвые зоны, отмечал не просто их наличие, а модель, от которой зависел угол обзора и разрешение. Старая, потрёпанная? Можно позволить себе чуть больше. Свежий купол с темным стеклом, похожий на те, что ставили на объектах МИ5? Жёсткий режим. Она не избегала их — она управляла тем, что они видят. Идеальная невидимость на самом виду. Приближаясь к казармам, Эвелин замедлила шаг, проверяя окна. Свернула во двор. Никого. Лишь мусор и железная дверь, будто нарочно приоткрытая. Она остановилась, задержала дыхание и прислушалась. Не услышав ни шагов, ни голосов, толкнула дверь и вошла внутрь. Запах пыли и сырости ударил в лицо. Лампы давно перегорели, но глаза мгновенное выцепили лестницу без перил. С каждой ступенью укреплялась мысль о том, что он мог оставить там винтовку. И цель. И одну пулю, превращающую игру в приказ. На последних ступенях её остановил запах, который после лифта на базе МИ6 Эвелин знала слишком хорошо. Переборов себя, она сделала ещё шаг и увидела возле проломленного окна мужчину в костюме. Белая рубашка уже пропиталась тёмным пятном, галстук соскользнул в бок, а голова была слишком неестественно запрокинута. Её тело среагировало раньше сознания: резкий вдох, шаг назад, спина вжалась в холодную стену. В прицеле смерть была точкой, фигурой, статистикой. Здесь — телом. Слишком близко, слишком ощутимо. Она уже хотела отвести взгляд, но заметила на груди мужчины сложенный листок. Эвелин нехотя подошла ближе, прикрывая нос и рот левой рукой от навязчивого запаха крови. Правой резким движением схватила записку и тут же сделала два шага назад. Буквы были обезличены принтером.  «Тик-так. Полиция уже в пути. Подсказка — где-то у него.» Эвелин почувствовала, как кровь прилила к вискам, а в ушах зазвенело. Значит, у мёртвого что-то спрятано. И значит, времени почти нет. Казалось, пальцы сжимающие записку, сквозь перчатки чувствовали влажную липкость — будто бумага тоже напиталась кровью. Секунду ей казалось, что лучший выход — просто уйти. Спуститься вниз, вернуться к реке, раствориться в городе. Пусть Джим играет сам, без неё. Она не обязана трогать чужое тело, не обязана подчиняться этим правилам. Её взгляд снова упал на листок, замечая крошечную приписку на обратной стороне, почти прижатую к краю: «Решишь не играть — его спишут на тебя.» На секунду дыхание сбилось. Вот оно — его настоящее «тик-так».