Глава 21. Объятия.

«Уважаемый мистер Девере, Меня зовут Маргарет Льюис, я представляю частный конный центр в Льюисе (Восточный Суссекс). Это место, которое сочетает традиции английской конной школы и современный подход к уходу за животными и обучению всадников.»  Эвелин перечитала написанное и вдруг усмехнулась. Какое странное совпадение: фамилия четы, с которой она любила проводить время до смерти Артура, действительно была Льюис. Чета Льюис из Льюиса. Будто город и люди были придуманы друг для друга. Бывает же такое. Сильнее укутавшись в тёплый шарф Джима и мельком подумав, что надо бы обзавестись своим, она с лёгкой жалостью отметила, что не приходила сюда раньше. Библиотека Льюиса оказалась в старинном здании с узкими окнами и высоким сводчатым потолком. Стены из тёмного камня хранили прохладу, а полки, уходившие вглубь зала, были заставлены книгами в потрёпанных переплётах. Свет падал мягко и рассеянно, превращая пыль в золотую взвесь. Здесь царила волшебная, сотканная из шелеста страниц и далёкого скрипа половиц, атмосфера. Даже компьютерный зал, спрятанный в глубине удивительным образом вписывался. Вернув пальцы на клавиатуру, она принялась набирать новые строчки: «Наш центр располагает просторными конюшнями, манежем и живописными загородными маршрутами для верховой езды. Мы развиваем программу тренировок для детей и взрослых, проводим занятия по иппотерапии, а также готовим лошадей к соревнованиям. Сейчас мы хотим расширить инфраструктуру: обновить часть денников, оборудовать крытый манеж для тренировок в любую погоду, а также создать небольшой гостевой домик для наездников и туристов. Это позволит нам привлекать больше клиентов, включая иностранных, и укрепить позиции центра как ведущего в регионе. Мы ищем партнёров и инвесторов, заинтересованных в устойчивом и надёжном вложении средств. Инвестиции в конный спорт в Великобритании традиционно сохраняют стабильность и престиж, а наш центр уже зарекомендовал себя как надёжная площадка. Буду признательна за возможность обсудить проект подробнее и ответить на все ваши вопросы. С уважением, Маргарет Льюис.»  Разглядывая, как из принтера неспешно вылезают напечатанные строки, Эвелин размышляла о брате. Она была уверена, что Эрик обязательно ответит. Он не мог не ответить. Конный спорт был его слабостью, частью тех традиций, в которых их когда-то воспитывали, ещё до того, как всё пошло наперекосяк. Ей казалось, что она почти видит, как он морщит лоб, читая строчки, и как в глубине души решает, что стоит приехать. Забрав несколько распечатанных копий письма, она направилась в сторону конюшни. Ей очень хотелось вновь переступить порог этого гостеприимного дома. Но в то же время и совершенно не хотелось. Как заглянуть Маргарет в глаза после всего? Конечно, пожилая женщина не знала, что её мужа убили. Но об этом знала Эвелин, и этого было достаточно, чтобы вина сжимала горло всякий раз, когда она думала о случившемся. Она слышала, что без Артура Маргарет приходилось тяжело, и решила помочь хотя бы так. Эвелин могла бы сама заняться финансами клуба: денег у неё хватало, но Эрик был нужен не только конюшне. Почти коснувшиеся массивной двери костяшки пальцев застыли. Хотелось развернуться, уйти, вернуться в другой день или никогда. Но она заставила себя глубоко вдохнуть, выровнять плечи и постучать в дверь. Маргарет открыла не сразу. И первое, что бросилось в глаза — как сильно она изменилась: опухшие, красные от слёз глаза, обрамлённые тёмными синяками, растрёпанные, спутанные волосы. На ней было надето что-то нелепое и случайное, видимо, лишь бы просто не выходить к гостье обнажённой. Эвелин растерялась, с трудом сглатывая подступивший ком и чувствуя, как предательски начинало жечь глаза. Несколько секунд она просто смотрела на хозяйку конюшни, не в силах начать говорить.  — Маргарет… я очень соболезную вашей утрате.  Казалось, Миссис Льюис пыталась собрать остатки сил, выдавить из себя что-то похожее на приветливость. Её губы дрогнули в слабой, почти безжизненной улыбке. — Сегодня мне даже нечем угостить тебя, Мишель, — сказала она тихо, извиняясь за то, в чём совсем не было её вины. Эвелин почувствовала, как по щеке скатилась предательская слезинка, и поспешно смахнула её тыльной стороной ладони. Голос чуть дрогнул, но она сумела придать ему мягкость: — А давайте… я что-нибудь для вас приготовлю. Маргарет моргнула, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Она кивнула, широко открывая дверь.  Они прошли на кухню, где ещё витали отголоски прежних завтраков и обедов. Теперь же Маргарет, почти рухнув на стул и уткнувшись ладонями в столешницу, устало махнула рукой: — Бери всё, что хочешь.  Эвелин пробежалась по шкафчикам, оценивая, что можно приготовить из совсем не скромных фермерских запасов. В холодильнике, в эмалированной миске, лежали куски говядины на кости. Она вытащила их, смутилась на секунду — хозяйничать в чужом доме было неловко, — но, собравшись, поставила большую кастрюлю с водой на плиту и осторожно опустила мясо внутрь, добавляя лавровый лист и чёрные горошины перца. Затем достала картошку, пару луковиц, домашние сливки, и разложила всё на столе. Руки двигались автоматически — чистка, нарезка, аккуратные кучки на разделочной доске. Закончив с овощами, Эвелин тщательно смыла их запах с ладоней и убавила огонь на плите, чтобы вода лишь едва колыхалась и медленно вытягивала из мяса вкус. Затем обернулась к Маргарет, которая всё так же сидела, бессильно опустив плечи, будто сама стала частью стула. Эвелин на секунду замялась, но всё же решилась: — Вы не будете против… если я сделаю вам причёску, пока бульон готовится? Маргарет подняла на неё удивлённый взгляд. Тяжело вздохнув, кивнула, позволяя своей неожиданной гостье взять на себя не только готовку, но и ту заботу, которую сама уже не могла себе подарить. Встав за спиной Маргарет, Эвелин сторожно провела пальцами по спутанным прядям — волосы оказались густыми, тяжёлыми, сильными. Удивительно живыми. Старая щётка, найденная на полке у стены, едва справлялась с этой поразительной копной. Пальцы ловко разделяли пряди, переплетая их в аккуратный рисунок. Тишину нарушил тихий голос Маргарет: — Что ты готовишь? — Картофельный суп-пюре. И плету вам французскую косу. — Значит, сегодня я стану француженкой, — попыталась выдавить из себя шутку Маргарет.  — Только если согласитесь ещё и бокал вина выпить, — с вызовом бросила Эвелин.  Маргарет качнула головой, но её голос стал чуть-чуть громче: — Пожалуй, супа мне хватит. Эвелин закрепила косу тонкой резинкой и на секунду залюбовалась: ровная, аккуратная, она подчёркивала густоту волос и делала Маргарет более собранной.  — Готово.  — Спасибо, Мишель, — тепло сказала Маргарет, аккуратно ощупывая причёску подушечками пальцев.  Эвелин вернулась к плите, сняла накипь с поверхности бульона, попробовала соль и добавила овощи, наполняя кухню мягким, согревающим ароматом. — Маргарет… — начала она, не оборачиваясь, чтобы не давить прямым взглядом. — А как вы относитесь к инвесторам? — Инвесторы?  — Да. Люди, готовые вложить деньги в конюшню. — Если честно… я бы продала всё к чёрту, лишь бы Артур вернулся. Но… — Маргарет устало вздохнула. — Конюшня осталась. Лошади остались. И я понимаю, что если не держать её на плаву… я потеряю и их тоже. Эвелин кивнула, аккуратно помешивая суп.  — Значит, стоит хотя бы попробовать. — Стоит, — тихо согласилась Маргарет.  Эвелин замолчала. Продолжать было страшно: вдруг убитая горем женщина решит, что она пыталась воспользоваться её состоянием и каким-то образом забрать конюшню себе. — У меня есть знакомый, который мог бы приехать и лично поговорить с вами об инвестициях. Он из аристократичной семьи и очень любит лошадей.  В глазах Маргарет мелькнуло мгновенное напряжение, тень подозрения. Она нахмурилась, словно собираясь спросить о скрытых намерениях.  — Поговорить… — тихо повторила она. — Это было бы… полезно. Хотя бы для начала. Сняв с плиты суп, Эвелин достала из сумки аккуратно сложенные листы и протянула их Маргарет.  — Здесь письма от вашего имени. Если захотите, сможете сами их подписать и отправить. Если не захотите — просто сожгите. Знаете… Для меня это место почти стало домом. Хотя, нет. Дом я никогда не любила. А у вас всегда по-настоящему тепло. И я бы не хотела, чтобы это место исчезло. Чтобы вы… исчезли.  Пока Маргарет изучала протянутый ей текст, Эвелин осторожно вынула шумовкой куски мяса и кости, оставив только овощи и бульон, медленно превращающиеся при помощи погружного блендера в густое, шелковистое, с мягким кремовым цветом, пюре. Добавив сливки и, убедившись, что блюдо готово к подаче, она разлила его по тарелкам.  — Voilà, — сказала Эвелин, ставя порцию перед Маргарет. Они ели в тишине, лишь ложки время от времени звякали о керамику.  — Очень вкусно, — сказала миссис Льюис. — Не так вкусно, как ваши пироги, — с улыбкой возразила Эвелин.  Когда тарелки опустели, она собрала посуду и отнесла к раковине. Тёплая вода быстро смыла следы обеда, и ей почему-то захотелось оставить после себя порядок. Она аккуратно расставила тарелки на сушилке, вытерла столешницу и убрала кастрюлю с супом в холодильник. — Мне пора. К сожалению, завтра понедельник, нужно работать. Маргарет поднялась, и, вопреки своему измученному виду, шагнула к ней и крепко обняла. Объятие получилось таким тёплым и домашним, что Эвелин замерла, не зная, как реагировать. — Спасибо, милая, — прошептала Маргарет. — Я отправлю письмо. Эвелин улыбнулась и, не позволяя себе задержаться в этом жесте, вышла на прохладную улицу, поймав себя на мысли, что не помнит, когда её в последний раз заключали в объятия. Наверное, это был Эрик. И то — года полтора назад. С тех пор были касания, удары, хватки… но никогда не объятия.  Вернувшись домой, она с неожиданным облегчением отметила, что, кажется, все намеченные на сегодня дела были выполнены. Помимо письма, она успела связаться с Фредом, которого знала только по имени или, скорее, по прозвищу. Ни возраста, ни внешности, даже голоса у него для неё не существовало, лишь редкие короткие переписки и конверты с деньгами, исчезающие в условленных местах. Но этого хватало, чтобы верить: Фред — настоящий волшебник. За пачку наличных он мог сотворить любое чудо из мира документов: паспорта, водительские права, банковские бумаги. Всё, что превращало беглянку в законопослушную гражданку. Удерживать маску перед женщиной, у которой в глазах осталась только пустота, оказалось тяжелее, чем на любых допросах, а её тёплое объятие было таким невыносимым, что Эвелин ощутила, как отчаянно желает утонуть в чьих-нибудь руках, наслаждаясь тёплым дыханием у самого уха. Ей срочно нужен был антидот — холодная маска равнодушия, сарказм или какое-нибудь требующее концентрации занятие. Переодевшись в домашнее и упав на диван, она открыла скачанную в интернете книгу «Аудит мошенничества и судебная бухгалтерия» Синглтонов. Книга была не поэзией, но там скрывались ответы: если Джим строил сложную финансовую паутину, а он её несомненно строил, здесь можно было найти ключи к её распутыванию. Особенно заинтересовавшись разделом о «Финансовых следах в недвижимости и предметах роскоши».  Вверху экрана всплыло уведомление: «Как насчёт второго свидания?» Эвелин устало закрыла глаза, заставляя сообщение исчезнуть хотя бы на пару секунд. Видеть Джима не хотелось. Она старалась играть в его любимую игрушку — быть невозмутимой, саркастичной, но всё, что вчера казалось приятным азартом, сегодня, не спрятанное адреналином, отзывалось злостью, лишь подтверждая, что он снова использовал её, чтобы порадовать себя. А после встречи с Маргарет держать лицо и прятать настоящие эмоции казалось и вовсе невозможным. Играть в переписке было проще. Ещё и низ живота, как назло, именно сегодня мучительно тянуло из-за месячных, не оставляя на язвительный флирт ни сил, ни настроения. Открыв глаза и почти напечатав короткий отказ, она увидела второе сообщение: «Я заеду в шесть.» Эвелин зло швырнула телефон в самый дальний край дивана. Разумеется, это не было предложением. Джим никогда не предлагал — только навязывал. Если он чего-то хотел, это происходило. 

***

Джим стоял возле шкафа, мысленно прикидывая на себя варианты сегодняшнего образа. Любой костюм казался ему слишком предсказуемым и чересчур официальным. Он был уверен, что сегодня ему было необходимо выглядеть мягким, уютным, располагающим. Его личность всегда была набором идеально подобранных масок, и процесс их выбора доставлял ему высшее наслаждение. Её восхищение уже жило в его воображении, реальность лишь подтянется к нему. Он с наслаждением провёл рукой по светлому свитеру. Казалось, что тонкий кашемир был создан для того, чтобы к нему хотелось прикасаться, подыгрывая его нарциссизму. Натянув чёрные джинсы и завершив образ каштановым пальто, он бросил взгляд в зеркало, убеждаясь, что совершенство существует.  По дороге Джим заехал в изысканный цветочный бутик, в котором букеты стоили как хороший ужин в ресторане среднего класса. Ему нужно было нечто экстравагантное, необычное, и при этом идеально подходящее к сегодняшнему образу.  Красные розы казались ему слишком избитым вариантом, белые лилии — чересчур траурным, хризантемы и вовсе почти оскорблением.  Его взгляд с интересом остановился на стоявших чуть в стороне прозрачных высоких вазах с совершенными, цельными, не требующими ни упаковки, ни спутников, лотосами. Каждая деталь — от массивных лепестков до хрупкого стебля — говорила о самодостаточности, отражала вкус самого Джима, его редкость, его исключительность.  Он взял их без упаковки, без ленточек и бантиков, ведь ей не нужны дешёвые украшения, не нужна мишура. Ей нужен только он и то, что он выбрал. Выехав на трассу, Джим мельком взглянул на правую руку, слабо удерживающую руль. Гипс сняли всего несколько дней назад, и теперь кисть была заключена в аккуратный эластичный фиксатор, закрывающий шрам. Врач говорил, что нужна осторожность, но Джим предпочитал проверять границы сам. На ровном участке он сжал пальцы в кулак, выждал, затем разжал. Неприятная, тянущая боль отозвалась мгновенно. Он усмехнулся, заставляя себя продолжать: раз за разом сгибать и разгибать пальцы, вращать кисть, демонстрируя самому себе, что контролирует руку. Джим был уверен, что вскоре она снова станет такой, какой он её помнит, ведь он не собирался мириться с меньшим. Подъезжая к Льюису, Джим в очередной раз с отвращением отметил, что чёртов Майкрофт поселил Эвелин в дыре, которая выводила его из себя: ехать слишком долго, делать по пути решительно нечего, и каждый километр казался издёвкой. В следующий раз, когда придётся вести переговоры с этим серым кардиналом, нужно будет формулировать требования точнее, ведь он умел извращаться не хуже самого Джима, только делал это под видом высокой морали. Забавно, как жестоко и цинично может выглядеть «светлая сторона», если присмотреться.  Но всё же раздражение было терпимым, потому что впереди ждало интересное: не только признание, но и восхищение после устроенного квеста, где она играла главную роль, после каждой подсказки, каждого риска и адреналинового удара, которые он преподнёс ей как подарок. Она обязана была понять: никто другой не смог бы сделать для неё подобного. Джим усмехнулся, мельком глянув на лотосы на пассажирском сиденье. Раз уж ей вздумалось поиграть в эти свидания — хорошо, они поиграют. Кто-то в отношениях развлекается, вводя БДСМ-практики, а у неё, видимо, фетиш на кино, рестораны и цветы. Почему бы и нет? Маски разные, удовольствие одно — он держит контроль. Джим уже представлял, как они встречаются после убийства на чёртовом маскараде, которое будет их третьим свиданием, как он почти вталкивает её в машину. Она может для вида возразить, но внутри будет дрожать от признания того, что всё это ей нужно.  ​​Он представил, как её губы приоткрываются от томного выдоха, когда его руки вжимают её в сиденье. Как выгибается спина, как теряется голос. Это было не про нежность, не про любовь, а про власть, про то, что она снова принадлежала ему. Притормозив возле дома и не увидев Эвелин на улице, он усмехнулся и закатил глаза в её же манере, а затем неторопливо направился к двери, прихватив лотосы. Она появилась на пороге через несколько секунду и первым, что бросилось ему в глаза, был светлый парик, ниспадающий до середины её лопаток.  — Блондинки всегда эффектно смотрятся рядом со мной. Он протянул ей лотосы, предвкушая лёгкое удивление, смущение, любой мельчайший жест, которым она обычно выдавала себя. Улыбка тронула её губы, но глаза оставались непроницаемыми.  — Поставлю их в воду, — спокойно произнесла Эвелин, пропуская его внутрь.  — В кино сейчас крутят новую часть бондианы. Идеальный для нас фильм! Ты — преданная служительница МИ6, совсем как главный герой. Я — их самый любимый злодей.  Поставив лотосы в высокий кувшин, Эвелин повернулась к нему через плечо, чуть прищурившись. — Очень иронично. Особенно когда весь зал примется болеть за моего босса, а не за тебя. Джим довольно улыбнулся. Именно за это он и любил её — она всегда умела отвечать так, что лишь разжигала азарт. — В фильмах просто боятся показывать настоящих злодеев, которые побеждают. Бедные эмоциональные люди так жаждут ассоциировать себя с героями, что не выдерживают серой, а тем более чёрной морали. Они хотят верить в миф о том, что добро непременно торжествует. Но ты же знаешь, дорогая, в реальности всё интереснее.  — Да, Джим… в реальности побеждают такие, как ты.  Джим прищурился. Вроде бы слова прозвучали в её стиле — колко, с оттенком игры, но что-то в голосе выдавало другую ноту, очень похожую на обречённость.  Оставив лотосы на столе, Эвелин шагнула к вешалке, на которой висело короткое, неброское пальто, будто нарочно выбранное в противовес его тщательно собранному образу. Он протянул было руки к плечам её верхней одежды, но она едва заметно скользнула вперёд, накидывая его самостоятельно. Ловкость движения не оставила ему ясности: Эвелин просто не заметила его жест или отказалась от него намеренно? — Не хочешь сесть за руль? — поинтересовался Джим, когда они подошли к машине. — Может, на обратном пути, — ответила она, захлопывая дверь громче обычного. Едва уловимо, обычный человек, наверное, и не обратил бы внимания, но Джим обратил. Интересно… случайность или демонстрация? — И что обычно делают на втором свидании? — поинтересовался Джим, расслабленно ведя машину в сторону трассы.  Она усмехнулась и повернула голову к нему, словно размышляя вслух: — Говорят о себе? Детство, семья, какие-нибудь забавные истории. Потом — мечты, цели, планы на жизнь. Ну и, конечно, обмен любимыми фильмами, музыкой, книгами…  Нарочито оставив лишь правую руку на руле, Джим иронично спросил: — Забавно… почему мы раньше не ходили на свидания?  — Ты предпочитал… более садистские развлечения со мной, — резко ответила Эвелин, отвернувшись.  Джим ухмыльнулся, но внутри что-то кольнуло. Он совершенно не понимал, что сегодня с ней происходит. Вчера она охотно язвила в сообщениях, флиртовала, словно сама подталкивала к этой встрече, а сейчас — резкая, раздражительная, будто каждое его слово вызывает отторжение. И ещё она всё время морщилась, словно ей было больно или тяжело смотреть на него. — Ты правда не удостоила вниманием тот факт, что я впервые без гипса? Ни одного слова о цветах, ни малейшего восхищения моим видом. У нас… что-то не так?  Эвелин с силой сжала пальцами переносицу, словно пытаясь заглушить головную боль или хотя бы собраться с мыслями. Несколько секунд в салоне стояла тишина, нарушаемая лишь ровным шумом двигателя. — Останови машину, — тихо попросила Эвелин.  — Мы посреди трассы.  — Останови машину, — повторила она уже жёстко.  Не сумев преодолеть любопытство от её странной просьбы, Джим выжал тормоз и съехал на обочину. Остановившись, он только собирался бросить очередную насмешку, как заметил: Эвелин уже резко отстегнула ремень, распахнула дверь и вышла наружу. Холодный воздух ворвался в салон, и Джим успел лишь увидеть, как она быстрым шагом направляется прочь, не оглядываясь. Он застыл на мгновение, не веря, что она позволила себе так грубо разрушить его тщательно продуманный сценарий, а затем вышел из машины и, хлопнув дверью, направился следом.  — Вот так? Просто уходишь? — усмехнулся Джим, но смех звучал натянуто.  Она обернулась. Холодный ветер развевал светлые локоны парика, обнажая на висках её настоящие, тёмные волосы. Это мельчайшее разоблачение казалось Джиму почти интимным, словно она показала ему то, что не должен был видеть никто другой. — Я сегодня была у Маргарет Льюис. Той самой, чьего мужа ты убил, чтобы... чтобы что, Джим? Чтобы доказать свою власть? — удивительно спокойной произнесла Эвелин. — Я заплела ей косу. И сварила суп. Потому что она не может есть. Потому что ты оставил её в мире, где нет ничего, кроме боли. И знаешь, что я чувствовала? Мне было так стыдно, что я хотела исчезнуть. Потому что я прикасалась к ней, а на моих руках была кровь Артура. Ты хочешь, чтобы я стала такой же, как ты. Хочешь выжечь из меня всё человеческое, чтобы мне тоже нравилось это, чтобы я получала кайф от смерти и чужой боли. Но я не могу! Я не такая! И я не хочу быть такой! Я устала. Я так устала от этой игры. Я не хочу больше выживать, не хочу бояться. Я хочу... — она запнулась, делая глубокий вдох. — Я хочу, чтобы кто-нибудь просто обнял меня и ничего не испортил. — Боже, какая сентиментальная чушь! — выкрикнул Джим, наблюдая, как пальцы Эвелин сжались в кулаки, будто она боялась, что руки выдадут дрожь, которую он и так видел. — Даже если ты хочешь взорвать весь мир и уничтожить всех людей, тех, кто тебе дорог, нужно защищать. В этом вообще вся суть отношений, Джим! Чувствовать себя в безопасности рядом с партнёром! Мимо пронеслась машина, окатывая их грязными брызгами, но они даже не дёрнулись. Эвелин продолжала смотреть прямо на него, требуя ответа. — Я защищаю тебя так, как никто другой не сможет, — произнёс Джим, впиваясь пальцами в её плечи, наплевав на боль в правой руке.  — Ты меня защищаешь? ТЫ?! — выкрикнула она, пытаясь вырваться из его хватки.  — О, Эв, думаешь, почему тебя вообще отпустили в Льюис? Потому что ты растопила ледяное сердце снеговика? Я вытащил тебя из МИ6! Она с силой толкнула его ладонью в солнечное сплетение, на миг лишая возможности дышать. Гнев вспыхнул мгновенно, но за ним скользнуло и острое, жгучее восхищение. Эта дерзость, эта ярость… всё, чем она отличалась от прочих. Её сопротивление было именно тем, что делало её для него невыносимо притягательной. — Я оказалась в МИ6 ИЗ-ЗА ТЕБЯ, Джим. Всё началось с тебя. Не до конца восстановив дыхание, он всё же сделал шаг к ней. Хищный инстинкт гнал вперёд: взять её за запястья, заставить замолчать, вернуть контроль. Но взгляд скользнул вниз, отмечая, как она сместила центр тяжести, готовая в любую секунду ударить снова, отстаивая свои милые границы. Внутренний карман его пальто приятно оттягивал привычный вес ножа. Джим почти чувствовал холодную рукоять в пальцах. Интересно… останется ли она такой же смелой, если я достану его? Позволит ли поднести к коже, почувствовать острие? Позволит ли порезать — хоть чуть-чуть? Губы сами собой дрогнули в усмешке, в глазах мелькнула жгучая искра, которой он обычно не позволял вырываться наружу. — Не надо всё сваливать на меня. Уйти в МИ6 — ТВОЙ выбор.  Эвелин нервно залилась смехом полным горькой иронии и презрения, который резал гул трассы сильнее, чем крик. — ВЫБОР? Это был выбор без выбора! Всё, что мне оставалось — умереть самой или от рук МИ5 за убийства политиков, которые я совершила ДЛЯ ТЕБЯ. Или... или обратиться к Майкрофту, умоляя о защите. Это не выбор, Джим. Это ловушка. Ты её построил, загнал меня в угол и теперь любуешься, как я мечусь. Ты не защитник. Ты — моя самая большая угроза. — Какая же ты милая в своей наивности! Майкрофт не спасал тебя. Он чувствовал, что я жив, и знал, что через тебя сможет надавить. И угадай что? Он оказался чертовски прав! Потому что кроме меня ты никому не нужна, Эвелин.  Она развернулась и пошла прочь. Раздражение вспыхнуло так ярко, что едва не переросло в ненависть. Столь сильное желание убить он испытывал всего несколько раз в жизни. Дважды — из-за неё. Первый раз — когда она призналась ему в любви. И сейчас. На долгую минуту Джим остался стоять на ветру, на обочине дороги, сжимая зубы, будто это могло удержать его от поступка, о котором он бы потом жалел. Вернувшись в машину, Джим завёл мотор, и стрелка спидометра рванула вверх. Он нарушал все правила — подрезал, пересекал сплошные, не сбавлял скорость даже на поворотах. Спустя час фары выхватили из темноты серые силуэты промышленных зданий и заброшенных складов. Туда он и держал путь: в место, где можно было утопить это чувство в хаосе. Достав телефон он нажал на вызов и резко спросил: — Ты ещё не начал?! — Нет, — ответил мужской голос. — Хорошо, — холодно отрезал Джим. — Сегодня я сам. Он отбросил телефон на пассажирское сиденье, и на губах появилась та самая улыбка, в которой не осталось ничего от прежней ошеломлённости. Джим притормозил у одного из зданий, заглушил двигатель и вышел, чувствуя, как в груди продолжает кипеть раздражение. Холодный воздух только подстегнул ярость. Он сделал несколько шагов к зданию, но вдруг остановился, будто споткнувшись о собственные мысли. Рука почти на автомате рванулась в карман за телефоном. Экран лишь подсветил напряжение на его лице. Никаких новых сообщений. Ни намёка на то, что она передумала, что её мучает совесть, что она хочет его вернуть. Он с силой щёлкнул кнопкой блокировки, погрузив экран во тьму, и швырнул телефон обратно в карман.  Внутри было почти пусто: бетон, металлические балки, запах сырости. В центре, на стуле — женщина. Слишком идеально сидящая для пленницы, всё ещё пытающаяся держать осанку, будто она всё ещё сотрудница кибербезопасности головного отдела МИ6. Джим медленно обошёл её, наслаждаясь картиной: тонкая фигура, связанные руки, взгляд, в котором сквозила гордость.  — Ну здравствуй, дорогуша, — мягко произнёс он, наклоняясь ближе. — Ты даже не представляешь, как вовремя. Сегодня у меня был… плохой вечер. И знаешь, что самое приятное? Теперь он станет прекрасным. Он скользнул пальцами по её щеке, как будто лаская, и тут же резко отдёрнул руку, наблюдая, как она вздрагивает. — Не бойся, дорогая. Я не буду тебя бить. Это так... скучно. И бесперспективно. Ты же профессионал. Твоя голова — главный актив, верно? Так давай ею и поработаем. Джим выдержал театральную паузу, наслаждаясь её напряжённым, учащённым дыханием. — У меня есть теория. Все ваши блестящие, защищённые системы... они как идеальный фасад. А за ним — старые, гнилые балки. Наследие. Работает — не трогай, я прав? Она молчала, сжав губы, но её глаза выдали мгновенное понимание. Он попал в цель. — Ага! — весело воскликнул Джим. — Вот видишь, какой диалог у нас получается! Я задаю вопрос, а ты отвечаешь мне... зрачками. Давай дальше. Старые сервисы. Их же нельзя просто выключить, да? На них всё держится. Но и обновить — слишком затратно и трудоёмко. Значит, они работают со старым софтом, с дырами в безопасности, которые уже давно закрыли в новых версиях. Я близок? Она отвела взгляд и это было ответом. — Жаль. Я надеялся на более содержательную беседу. Ну что ж… — мягко произнёс он с притворной грустью, доставая нож и лениво проводя лезвием по её щеке, не оставляя следа. Пока. — Давай сыграем в ассоциации. Я буду называть отдел, а ты... ты просто кивнёшь, если у них самый паршивый легаси-код. Начнём с... архива? Отдела кадров? Или, может, отдел глобального управления? Холодное плоское лезвие прижалось к её виску, заставляя сфокусироваться. — Архив? — тихо повторил он. Она зажмурилась, пытаясь сопротивляться. Джим не стал давить, лишь перевёл лезвие на её нижнюю губу, едва касаясь. — Отдел кадров?  Женщина дёрнула головой, пытаясь увернуться.  — Глобальное управление? Серьёзно?  Мышцы на её лице дрогнули. Она пыталась контролировать себя, но её тело выдало её лёгким, почти незаметным кивком. — Бинго! — Джим убрал нож, сияя от восторга. — Вот видишь, как здорово мы сработались! А теперь... бэкдоры. Технические учётки. Все эти root-пользователи, бэкапы... Пароль, который  какой-то идиот не менял годами. Назови мне хоть одного. Всего одного. И я уйду. Она снова стиснула зубы. Джим вздохнул с преувеличенным разочарованием. — Жаль. Мне не нравится играть грубо. Это неэлегантно. Он взял её левую руку, как будто намеревался поцеловать, и легко провёл кистью по её ладони. Жест выглядел нежным.  — Знаешь, что самое прекрасное в человеческом теле? — его голос звучал задумчиво. — То, что самые маленькие его части заставляют кричать громче всего.  Он сжал её мизинец двумя пальцами.  — Вот этот, например. Такой крошечный, такой бесполезный.  Он мучительно медленно начал выгибать палец назад. Почти играючи, наблюдая, как вены на её шее напряглись. Треск был тихим, но крик… Крик вырвался мгновенно — резкий, пронзительный, эхом отражающийся от бетонных стен. Джим закрыл глаза, наслаждаясь звуком, как мелодией. — Ну же, — тихо спросил он, касаясь губами её уха. — Хоть одного!  Его пальцы уже скользнули к её безымянному. Через слёзы и сдавленные всхлипы она прошептала имя. Джим получил всё, что хотел, но его глаза не потухли — в них по-прежнему горел тот холодный огонь, что и на трассе. По плану её должны были отвезти домой. Она проснулась бы в своей постели с отвратительным похмельем от скополамина и смутным воспоминанием о вечернем баре. Решила бы, что перебрала с друзьями. Никто ничего бы не узнал. Но сегодня он не хотел чистых схем. Сегодня хотелось испачкать руки.  Джим медленно опустился на корточки перед ней, чтобы их глаза были на одном уровне.  — Спасибо. Ценная информация. — Сказал он искренне. — Но, видишь ли, наш сеанс ещё не окончен. Я получил то, что хотел. Но сегодня мне… нужно больше.  Его пальцы мягко обхватили её запястье со сломанным пальцем, она тут же забилась в истерике, ожидая новой боли. — Тш-ш-ш, — он приложил палец к её губам. — Я не буду ломать остальные. Это... скучно. Предсказуемо. Холодный металл аккуратно прикоснулся к синеющей, отёкшей плоти. — Я хочу провести небольшой эксперимент, — его голос стал удивительно вкрадчивым. — На тему... громкости. Мне нужно узнать, какой звук издаёт человек, когда боль из тупой превращается в острую. Когда не просто ломают кость, а... вскрывают её. Он надавил лезвием совсем чуть-чуть, выдавливая первые капли крови в месте пореза.  — Ты будешь кричать так громко, — прошептал Джим, глядя ей прямо в глаза, — что заглушишь в моей голове каждое слово, которое она сегодня сказала. Твой крик сотрёт её голос.  Через несколько минут он покинул здание, вытирая руки белоснежным шёлковым платком с тонкой вышивкой. Чистыми пальцами достал телефон. Снова никаких сообщений. Джим с силой сжал смартфон в руке, чувствуя, как боль отдаётся в едва зажившей кисти. Объятия. Дешёвка. Ты тянешься к утешению для слабых, когда у тебя есть я.