Глава 24. Цена острых ощущений.

Выходить через парадный вход было глупо и практически невозможно. В зале всё ещё гремела музыка, бокалы наполнялись шампанским под притворно-спокойными взглядами хозяев. Там все глаза были обращены к лестнице и дверям, а значит, здесь, в узком проходе кухни между стальными столами и нержавеющими кастрюлями, никто его не ждал. Женщина в белом кителе поставила на поднос очередную тарелку с закусками, и, проходя мимо, незаметно вложила ему в ладонь маленький чёрный телефон и увесистое кольцо. Джим сжал пальцы, даже не взглянув. Всё как должно быть. На улице царила суета: зонты то и дело выворачивало, охранники кутались в капюшоны, спасаясь от потоков ледяного дождя. У северных ворот кто-то кричал в рацию, сгибаясь над телом охранника, который всё ещё истекал кровью, широко раскинув руки. Джим задержал взгляд. Эвелин попала чисто. Впрочем, не только в него. В темноте слева виднелась трансформаторная будка, выстрел в которую сделал особняк слепым и глухим. Ни света, ни камер. Полный мрак. Он ухмыльнулся уголком рта. Она всё ещё умела удивлять. Дождь бил по щекам, ветер то и дело норовил залезть под воротник. Назойливо и противно. Джим быстрым шагом шёл по мокрой плитке к припаркованной машине, и в голове, к его собственному раздражению, всплыла фигура. Она. В этой же буре, где-то там, на стройке, насквозь мокрая, озябшая. Наверняка уже с отвратительно стучащими зубами. Зачем он об этом думает? Джим скользнул в серый Рено Меган, оставив Мазератти сиять фарфоровым пятном на виду. Завёл двигатель, усмехнувшись: и какая ему, к чёрту, разница? Но разница будет тогда, когда она начнёт кашлять. Этот звук будет выводить его из себя, ломать идеальную партию. Или хуже: она свалится с температурой и в следующий раз просто не выйдет на позицию. Тогда ему придётся искать замену. А такой замены у него нет. Остановившись на первой тихой улице, он снял примечательный белый пиджак и накинул тёмный свитер, валявшийся на заднем сидении. Ткань приятно грела плечи, но вместе с тем и возвращала к мысли о замёрзшей Эвелин. Включённая гарнитура вмиг зашумела приглушённым женским голосом, говорящим на резком французском. Почему он никогда не слышал как она говорит на языке своих предков? Не важно, сейчас она явно ругалась, не стесняясь в выражениях. Джим прищурился и мягко спросил в своей нарочито насмешливой манере: — Что случилось, дорогая? — Bon sang, tu m’as fait peur! Я… уронила гильзу. Никак не могу найти.  Скулы свело от сжатых на миг зубов. Джим закатил глаза и нервно провёл ладонью по лицу, стирая ледяные капли и раздражение.  — Полмиллиона, Эвелин. За снайпера, который боится высоты и оставляет улики.  Она молчала. Он знал, что его ответ точно её заденет. Да и чёрт с ним, зато теперь Эвелин точно найдёт гильзу из банальных гордости и стыда. Джим посмотрел на быстро скользящие по стеклу дворники и снова представил её. Ни один кэбмен не пустит странную, насквозь мокрую, пассажирку. Да и она сама это прекрасно понимает. Снимет какой-нибудь обшарпанный номер в дешёвом мотеле за наличку и будет спать на старом матрасе с мерзкими пятнами? Нет, это ей не подходит.  — Тебя подвезти? — вкрадчиво предложил он. Конечно, сейчас она снова подумает: «какого чёрта он это предложил?» — и будет дуться, сентиментально обижаться, как после того истеричного срыва на трассе — абсолютно иррационального, а потому не заслуживающего понимания. Он ведь всегда помогал ей. Просто никогда не делал всё за неё, никогда не лишал её возможности самой ударить, самой придумать ход, самой извернуться. Он оставлял пространство, маленький просвет для её воображения, для её игры. И, по его мнению, это было куда ценнее любых спасений, куда честнее любой заботы. Он больше не превращал её в зависимую куклу, а делал из неё настоящего игрока, который не дрогнет даже перед такими титанами как Майкрофт. Разве это не великолепно? — Я испорчу тебе машину, — наконец-то грустно произнесла она в гарнитуру. — Купишь новую, — с ухмылкой бросил он. — Буду ждать возле церкви неподалёку от стройки.  И только сказав это вслух, Джим заметил тянущийся к низкому небу шпиль неоготического здания церкви, несмотря на то, что дорога домой не проходила через него. Всё это выглядело так, словно он собирался забрать её с самого начала.  Он остановился в тени, между тёпло-оранжевыми пятнами фонарей и забарабанил пальцами по рулю. Ожидание было скучным, а потому невыносимым. Он даже ощущал трепет, поднимающийся из груди. Вероятно это просто возбуждение от идеально отыгранного хода и от того, что нормального секса не было больше года. Секс, как и убийство, — просто алгоритм, набор биологических и психологических реакций, которые можно просчитать с момента первого взгляда до финального вздоха. Никакого азарта. Азарт возможен только там, где есть вероятность проигрыша.  Эвелин появилась минут через десять. Вся насквозь мокрая, как он и представлял. Судя по всему, она даже умудрилась провалиться в лужу по щиколотку. Боже, ну как можно быть такой ловкой и такой неуклюжей одновременно? Этим своим видом она почти вызывала жалость. Почти. Хотя нет, это не жалость, это раздражение от её непрофессионализма. Какого чёрта она не взяла что-то водоотталкивающее, зная, что в Лондоне даже самый солнечный день вмиг может обернуться сильнейшим дождём? И ещё это постоянное озирание. Она что, ищет Мазератти? Ну же, Эв, ты не настолько глупа. Наконец она заметила его и двинулась в сторону машины.  В странном порыве он тоже вышел под дождь. Забрав у неё рюкзак, кинул его в багажник, снова оценивая её взглядом. — Снимай всё мокрое. — У меня всё мокрое, — неловко отозвалась она.  — Тогда снимай всё.  Тяжело вздохнув, Эвелин кинула в багажник мокрую куртку с разгрузкой и принялась стягивать мокрую кофту.  Джим наблюдал за мурашками на её коже, за тем, как непроизвольно вздрагивают мышцы от холода. Это была чистая физиология, неподвластная сознанию реакция. Хотелось прикоснуться к ней, чтобы ярче ощутить этой сбой в самообладании.  Эвелин молча направилась к пассажирскому сиденью. Захлопнув багажник, Джим занял место за рулём, замечая, что прежде чем сесть, мокрые лосины неохотно скользнули вниз по её бёдрам, открывая его взгляду спортивные стринги. Тоже мокрые.  Она стянула ботинки, и, бросив их под сиденье, подтянула колени к груди, пытаясь согреться.  — Знаешь, для твоего женского здоровья мокрое бельё — не лучшая идея, — сказал он насмешливо. — Моего женского здоровья? — наконец-то переводя на него взгляд иронично переспросила Эвелин. — Возможно, однажды мы захотим детей. Будет обидно, если они не смогут появиться только из-за сегодняшней ситуации, — протягивая ей своё пальто пояснил Джим. — Что? Ты сейчас говоришь о наших детях? — уточнила она, стягивая нижнее бельё под покровом его верхней одежды.  — А почему нет? Наш ребёнок, Эв, будет шедевром. Маленький психопат, со всеми лучшими чертами мамы и папы. Представляешь, какой идеальный монстр? — Боже, Джим, никаких детей! — резко ответила Эвелин с взглядом, полным недоумения и отторжения. — У нас даже отношений нет! Он наигранно скривился, будто был оскорблён до глубины души: — Ну это уже нечестно, дорогая. Мы же уютно проводим время вместе: ходим на свидания, я поддерживаю тебя на работе и встречаю после. Разве это не отношения? Она молча отвернулась к окну, будто его слова не заслуживали реакции.  Заведя двигатель, Джим вырулил на дорогу, краем глаза скользнув взглядом по её профилю, по мокрым косичкам, кончики которых липли к шее.  — Не хочешь остаться в Лондоне сегодня? — осторожно спросил он. — Хочу, — уверенно ответила она.  Джим нахмурился, пытаясь просчитать почему она так быстро согласилась. И согласилась вообще. Модель её поведения снова давала сбой.  Спустя десять молчаливых минут машина плавно свернула к новенькому жилому комплексу на южном берегу Темзы. Джим услышал, как она тихо усмехнулась, даже не пытаясь скрыть эмоции.  Он вышел первым, хлопнув дверцей, оставляя Эвелин наедине со своим замешательством, которое он с наслаждением успел уловить. Дверь с её стороны распахнулась и Джим тут же потянулся к ней. Ему не хотелось, чтобы она вновь натягивала свои мокрые ботинки или шла босиком по мокрому асфальту. Ему хотелось как можно скорее доставить её внутрь, согреть, привести в рабочее состояние.   — Что ты… — успела только выдохнуть она. Рука обхватила её за талию и, прежде чем её пальцы успели ухватиться за сиденье, Джим грубо закинул Эвелин себе на плечо. — Джим! — возмущённо прошептала она, но он лишь шире ухмыльнулся. — Отпусти меня. Эта её фраза лишь сильнее раззадорила его: прижав её крепче, он покрутился, срывая с её губ невольный вскрик и ощущая, как её пальцы цепляются за его свитер.  — Тише, дорогая, — почти ласково произнёс Джим, скользнув взглядом по охраннику, который отвёл глаза, делая вид, что ничего не заметил. — Не стоит смущаться.  Он уверенно шагнул в лифт, сразу нажимая на кнопку нужного этажа и ловя в зеркале их отражение. Её обнаженное тело, прикрытое лишь его пальто будоражило. Язык хищно скользнул по нижней губе. Держать её так близко и не коснуться — почти пытка.  Джим опустил её прямо перед дверью, представляя, как ледяной мрамор колет её тёплые ступни, а затем навис над ней, упершись ладонью в стену рядом с её головой. Другая его рука медленно скользнула вниз по ткани пальто. Пальцы нащупали карман и ловко вытащили ключ. Замок щёлкнул, одно резкое движение и дверь распахнулась. Он отступил в сторону, жестом пропуская её внутрь. Джим небрежно бросил свитер на комод у входа, разулся и, скрестив руки на груди, принялся наблюдать, как Эвелин с любопытством разглядывала пространство. Он догадывался, что эта квартира не оставит её равнодушной. Жильё было небольшим: маленькая кухня в лесных оттенках и уютная спальня с белоснежным постельным бельём, мягкими подушками и гирляндами, разбросанными по изголовью. Но самым многообещающим было огромное панорамное окно, расположившееся возле кровати, за которым сиял огнями ночной Лондон. Прямо напротив возвышался Тауэрский мост — подсвеченные арки отражались в реке, и от этого весь пейзаж казался почти волшебным. Во всяком случае так ему говорил риелтор. Сам Джим не испытывал ничего, глядя на этот пейзаж. Разве что виднеющийся Тауэр, из-за которого вероятно и усмехнулась Эвелин, когда они подъезжали, вызывал в нём хоть что-то похожее на эмоции.  Оценив её абсолютно неинтересную реакцию, он направился в ванную. Включив воду, чуть подумал и сделал погорячее. Взгляд скользнул к купленным ассистенткой баночкам для, как она выразилась, романтических вечеров: ароматная соль для ванн, различные масла, нечто, обещающее пышную пену.  — Хочешь с пеной? — спросил он сладким голосом, в то время как внутри всё сжималось от предсказуемой пошлости этого жеста. Когда обернулся, Эвелин уже стояла в дверях и смотрела на него так, будто поймала на чём-то нелепом, почти незаконном. Любая другая женщина на её месте взвизгнула бы от восторга: ах, он заботится, ах, он добавляет пену, ах, какой романтик. Любая. Но не она.  — Хочу, — внезапно согласилась Эвелин, небрежно скидывая на пол его кашемировое пальто.  Она ловко расплела свои косички, освобождая завившиеся от влаги волосы. Подойдя к ванне, аккуратно коснулась воды кончиками пальцев ноги и только потом опустилась, позволив горячему пару обволакивать плечи и шею. Джим наблюдал, как её кожа, отогреваясь, розовеет, как её грудь едва заметно поднимается и опускается в ритме дыхания.  Взяв нужный флакон, он вылил щедрую порцию пены в воду. Пышные облака тут же поползли по поверхности, закрывая её изгибы от его глаз, вынуждая Джима хмуриться. Он сам добавил пену, а теперь злился, что не видит её тела.  Сдержав раздражённый вздох, он решил оставить её одну и, прихватив с пола пальто, вышел из ванной. Дверь прикрыл не до конца, чтобы оставить себе возможность слышать её движения через всплески воды. Вешая пальто на плечики, рука ловко выудила из левого кармана украденное кольцо. Джим покрутил его в пальцах, разглядывая: уникальный экземпляр от Тиффани, который ушёл бы с сегодняшнего аукциона за целое состояние, но вместо этого стал отвлечением внимания от настоящей кражи — кражи документов. Огромный овальный сапфир глубокого оттенка в золотой оправе задавал помолвочной лад. Чёрт возьми, именно так — нелепо торжественный, с претензией на вечность. Он закатил глаза, пряча кольцо в карман брюк.  Пройдя на кухню, Джим включил чайник и принялся доставать мёд, лимоны, палочки корицы и гвоздику. Спасибо ассистентке, которой хватало мозгов заказывать всю эту хренотень вместе с тем, что он уже увидел в ванной. А ещё она говорила, что где-то были свечи. Залив заварку кипятком, он, в очередной раз ухмыльнувшись, достал бутылку ирландского виски. Спустя пару минут добавил специи и цитрус в чёрный чай и только потом щедро плеснул в кружку виски. Рецепт требовал воды, но Джим любил, когда даже этот лечебный напиток обжигал горло, а потому предпочитал не разбавлять.  Забота ли это? Или просто желание, чтобы любимая игрушка прослужила дольше? Какая, к чёрту, разница. Разве люди заботятся о других не ради себя? Ради того, чтобы дольше получать ответные эмоции. Ради того, чтобы было кого трогать, кого мучить, кем любоваться. Он взял кружку и, вдохнув ароматный пар, исходящий от напитка, направился в ванну, где сразу же протянул её Эвелин.  — Когда мы жили в Ирландии, — произнёс Джим мягко, — мама делала мне этот напиток от простуды. Он улыбнулся, наслаждаясь её изумлённо поднимающимися вверх бровями.  — Давай, Эв. Попробуй. Она осторожно взяла кружку, сделала маленький глоток и тут же закашлялась, едва не расплескав напиток. — Это что, виски?!  Джим закатил глаза, и, ухмыльнувшись, пояснил: — Это не виски. Это горячий Тодди. Ты совсем ничего не знаешь про Ирландию. Эвелин покрутила кружку в руках, вдохнула пряный аромат и, прищурившись, спросила: — И сколько тебе тогда было, Джим? — Недостаточно, ​​чтобы понимать, что родители не должны поить детей виски. Тяжёлая пауза повисла после этих слов и Джим вдруг понял, что не знает, чем её заполнить. Ему что, спросить, как она себя чувствует? Пошутить? Нелепо. Взгляд задержался на колышущейся возле её плечей пене, и в какой-то момент он ощутил нестерпимое желание присоединиться, поэтому он вновь направился к выходу. — Зачем всё это, Джим? — спокойно спросила Эвелин. — Вся эта… забота.  — Чтобы мне не было скучно, тебе должно быть хорошо, — также спокойно ответил он, закатывая рукава и то и дело ощущая её пристальный взгляд. Вопреки ситуации, она не любовалась его венами на предплечьях, а внимательно следила за моторикой правой руки. Анализировала. И это чертовски возбуждало.  Затаив на секунду дыхание, он встал за её спиной. Взяв мягкую губку, открыл наугад один из флаконов, наполняя ванную комнату сладковатым ароматом. Вылив на не немного прозрачной жидкости, он лёгкими круговыми движениями начал водить губкой по её плечам. — Не было скучно, значит? И всё? — с явной издёвкой спросила Эвелин.  Пальцы второй руки сами скользнули по её коже: по линии ключиц, где тёплая вода встречалась с прохладой воздуха, вверх, массируя шею. Его движения были удивительно терпеливыми, почти профессиональными, будто он и правда хотел снять с неё напряжение. Джим намеренно обходил вниманием самые чувствительные места, наслаждаясь тем, как её тело невольно реагировало даже на эти, казалось бы, нейтральные прикосновения.  — «Всё»? Ты не понимаешь. Скука — это не просто «ой, мне нечем заняться». Это... — он на секунду запнулся, пытаясь понять, как объяснить ей работу своей психики. — Что ты чувствовала, когда считала меня мёртвым?  Джим переключил всё внимание на её реакции, наблюдая, как её пальцы сжимаются на кружке, как сбивается дыхание и ощущая, как вновь напрягаются плечи. Она явно хотела вырваться, но не вырывалась, видимо, считая их беседу достаточно интересной. Это было сексуально. Не её тело конечно же, а её растерянность, милая попытка спрятаться от его вопроса, который слишком глубоко задел. — Ничего. Я ничего не чувствовала, Джим. Без тебя было так пусто, что жизнь казалась невыносимой. Чёрт, я даже боль не ощущала.  Губка мягко прошлась по яремной впадине, в то время как пальцы будто невзначай сильнее, чем нужно, надавили на точку возле сонной артерии. Уголок его губ тронула привычная усмешка, когда он отметил про себя, как легко можно «выключить» её сознание, и тут же вернулся к мягким круговым движениям, будто ничего не произошло. — Вот и разница, Эв. Ты почувствовала пустоту один раз. А я в ней живу, лишь изредка наслаждаясь щекочущей нервы непредсказуемостью. И главный вопрос — а стоит ли вообще продолжать?  Он услышал, как она сделала несколько больших глотков Тодди, словно пыталась проглотить сам смысл сказанного, а затем осторожно спросила:  — Ты… говоришь о суициде? Джим аккуратно коснулся её руки с чашкой и, накрыв своей ладонью поднёс к своим губам, сразу делая большой глоток. Нёбо моментально обожгло, горло запершило от количества специй. От этого «лекарства» выворачивало изнутри. Джим поморщился, отмечая, что его попытка проявить заботу получилась отвратительно мерзкой.  — Суицид — это отчаянный, эмоциональный жест. А я говорю про прекращение бессмысленного процесса.  Опустив на пол чашку, она медленно перевернулась на живот, тревожа густую пену, и заглянула в его глаза.  — Поэтому ты держишься за меня? — спросила она жёстко. — Потому что я вношу в твою жизнь щепотку непредсказуемости? Он аккуратно взял её за подбородок и провёл большим пальцем по скуле. Движение получилось удивительно нежным, но в глазах заискрился опасный интерес, от которого, как он знал, у Эвелин всегда сбивалось дыхание. — Можешь назвать это любовью, если тебе так проще. — Тогда я вообще ничего не понимаю, Джим… если всё это правда, если я — твой источник эмоций… почему ты хотел моей смерти? — Ты погрязла в опасных играх, Эв, которые рано или поздно тебя убьют, оставив меня одного в этой предсказуемой реальности. А так это был мой выбор лишиться самого ценного… актива.  Вода плеснула через край, когда она резко отползла к противоположному краю ванны и прижала колени к груди, обнимая их руками. Он открылся ей, а Эвелин смотрела на него глазами, полными растерянности и… чего-то ещё.  Эта пауза тянулась вечность, и в ней было что-то унизительное. Хотелось заорать, швырнуть чашку о стену, рвануться вперёд и задушить её в этой ванне, лишь бы хоть что-то изменилось. Резко поднявшись, Эвелин быстрым шагом направилась к выходу, оставляя на плитке мыльные следы своей спешки. Она почти коснулась входной двери, когда он успел сомкнуть руку на её запястье, не давая уйти.  — Я не могу тебя простить, Джим, — сказала она абсолютно отстранённо.. — Не после того, как ты убил Артура… — Этот старик всё равно бы умер лет через пять, — усмехнувшись подметил он.  Она обернулась и в это мгновение всё изменилось. Её глаза смотрели словно сквозь него, зрачки расширились, дыхание участилось.  — Я мечтаю избавиться от твоего вечного вторжения в мою жизнь, — спокойным голосом отчеканила она.  Не успев проанализировать эту смену состояний, Джим почувствовал, как костяшки её кулака впечатались в его лицо. Никакой истерики, никакой женской пощёчины, лишь выверенное движение бойца, пытающегося нанести максимальный урон.  Он пошатнулся, упираясь ладонью о стену, и почувствовал, как в носу мгновенно защипало. Тёплая влага начала скатываться к губам, металлический вкус крови расплылся во рту. Джим замер на секунду, ошарашенный не болью — её он любил, — а самим фактом.  Второй удар был таким же неожиданным. Её бедро врезалось ему в корпус, а нога подсекла его стопу так чётко и быстро, что мир перевернулся. Тело тяжело рухнуло на пол, встречаясь затылком с твёрдым полом, отчего в глазах на миг потемнело.  Безжалостно использовав этот момент, она навалилась сверху, обрушивая на него новые удары. Он прикрылся предплечьями, чувствуя, как от её ярости горит кожа.  Эвелин что-то твердила — обрывки слов, бессвязные: «Почему ты такой?! Почему… почему…» Джим знал, что должен остановить это, но на миг позволил себе смотреть, как она выплёскивает накопившуюся злость, как безумные глаза сверкают на расстоянии дыхания. А потом он резко перехватил инициативу — перевернул, прижав к полу. Её запястья оказались надёжно зафиксированы его руками. Джим смотрел на неё сверху вниз. Кровь, стекающая из носа, алыми каплями расползалась по её обнажённой груди. Эвелин задыхалась, из последних сил пытаясь вырваться, приводя его к неприятной мысли, что он действительно может её лишиться. Джим притянул её к себе и заключил в объятия, которых она так жаждала. Ещё какое-то время Эвелин дёргалась, била его по рёбрам и спине, но вскоре движения стали вялыми, тело обмякло, а из её груди вырвался судорожный всхлип. Джим на секунду закрыл глаза, вдохнул аромат её мокрых волос, почувствовал прилипшую к груди рубашку, теперь уже пропитанную горячей кровью. Он мог просчитать Эвелин на десять ходов вперёд, но на одиннадцатом она всегда делала нечто абсурдное, иррациональное, глупое… гениальное. Не из-за своего интеллекта, а потому что ею двигала та самая «человечность», которую он презирал, в её исполнении превращающаяся в самый сложный шифр. И в этом была для него последняя надежда — пока она существует, мир не будет окончательно решенной головоломкой.  Он впервые касался её так, через объятие, чувствуя, как бьётся её сердце, и внезапно уловил еле заметное движение — её ладонь сжала складку его рубашки. Всего на секунду, словно не желая отпускать даже в момент отчаяния. Осознав, что она больше не пытается его убить, Джим помог ей подняться. Он усадил её на кухонный стул и вернулся в ванну за полотенцем, краем глаза подмечая своё отражение: подсыхающие алые дорожки, тянущиеся от ноздри к подбородку, кровавое пятно на рубашке. Странная улыбка сама появилась на его лице, бесконтрольно, также как появлялись мурашки на её коже от холода. Взяв полотенце и чашку с Тодди, который каким-то чудом пережил этот ураган, вернулся к Эвелин. Не желая провоцировать её снова, он осторожно протянул ей мягкую хлопковую ткань, в которую она тут же завернулась, поставил перед ней стакан с водой и принялся доставать лёд. Обернув его тонким полотенцем, Джим осторожно приложил его к её руке, которая наверняка горела от столкновения с его лицом.  — В любом договоре есть раздел о штрафных санкциях, Эв. Нарушаешь правила — несёшь ответственность. Ты лишила меня ценного актива, а лишил тебя твоего — простая, чистая математика. Давай закроем на этом тему Артура Льюиса.  — Я не хотела её убивать, Джим. Я уже уходила, когда увидела в её глазах, что она меня сдаст.  — Мило. Ты могла вообще не выискивать моих людей, могла просто жевать куриные лапки. Как они тебе, кстати? Так вот, ты могла бы ничего не делать.  — Ничего не делать?.. Знаешь, а ведь это, кажется, единственный способ закончить эту игру. Стать удобной. Предсказуемой. Чтобы ты наконец-то потерял ко мне всякий интерес и просто... исчез, — констатировала она, глядя прямо ему в глаза.  Он попытался нахмуриться, но стоило морщинам едва появиться на переносице, как нос тут же защипало с новой силой. Лицо вмиг стало спокойным, несмотря на раздражение от её слов.  — И чтобы ты медленно умерла со скуки? — язвительно подметил он. — Ты рождена для риска, для власти, для острых ощущений. Ты не выдержишь и месяца спокойной жизни без сильных транквилизаторов, начнёшь выискивать очередную тайну, которую захочешь разгадать, какую инструкцию нарушить, просто чтобы почувствовать себя живой.  — Ты прав, Джим. Мне действительно нравится адреналин, нравится чувствовать себя живой, даже нравится быть с тобой. Но цена… Цена этих острых ощущений слишком высока.   Вопреки этим словам она отняла ледяной компресс от своей руки и положила на стол. На секунду замешкалась, а затем Джим ощутил прикосновение её холодных пальцев к его подбородку, чуть приподнимающих его голову. Другая рука скользнула к носу, осторожно нащупывая линию кости, проверяя, нет ли перелома.  Он разглядывал её лицо — абсолютно спокойное, сосредоточенное, и вдруг ему вспомнилось кольцо, лежавшее в кармане брюк. Оно могло бы стать абсурдным символом того, что он мог бы предложить. Лёд почти заботливо коснулся его лица и она с лёгкой улыбкой отметила: — Кажется, мир сможет отдохнуть от твоего блистательного лица пару недель. Синяк обещает быть внушительным. — Какая цена тебя бы устроила, Эв? — спросил он, игнорируя её укол. Джим следил за её неторопливыми движениями: за тем, как она убрала лёд от его лица, как намочила полотенце под струёй холодной воды, как вновь оказалась рядом и принялась смывать с его лица кровь, избегая встречаться с ним взглядом.   — Я не готова ответить тебе прямо сейчас, Джим. Мне нужно время подумать, — спокойно ответила она. — У тебя есть запасная одежда? Я бы хотела поехать домой.  Внутри вновь колыхнулось раздражение, вперемешку с разочарованием и жгучим желанием встряхнуть её, заставив признать важность момента. Но вместе с этим — странное уважение. Он лишь кивнул ей в ответ.  Дождавшись, когда она закончит с его лицом, Джим прошёл к высокому шкафу, находившемуся в спальне. Вытащил из него тёмные брюки, ремень, чтобы штаны не болтались на ней, белую футболку и тёплый свитер тёмно-зелёного оттенка. Уже собираясь вернуться к ней, он на миг задумался — и к выбранному им комплекту добавились боксеры.  Протянув ей одежду, Джим отошёл к окну, скользя взглядом то по подсвеченному Тауэру, то по отражению своего лица, на котором уже наметилась тень будущего синяка. Рука машинально провела по затылку, фиксируя как сильно его приложили о пол. Слушая, как она шуршит одеждой, он внезапно подумал о Шерлоке, о том, как также довёл Холмса до желания скинуть его с крыши. Он ухмыльнулся и повернулся к Эвелин, подмечая, как изысканно подобрал ей образ.  — Подвезти тебя? Или вызвать такси? — Такси, — ответила она чуть устало. — И… Джим, у тебя найдётся обувь? Мне бы не хотелось идти босиком. — Ещё полчаса назад ты вообще собиралась уйти обнажённой, — после короткого смеха, заметил Джим. — А теперь — обувь. Несмотря на свой выпад, он шагнул к комоду в прихожей, достал пару кроссовок, размера на четыре больше её ноги и с полуулыбкой протянул их ей.  — Восемь минут, — произнёс Джим, глядя на экран телефона.  Эвелин кивнула, поправила ремень на брюках, которые висели на ней слишком свободно. Несколько минут они стояли молча, словно оба ждали привычной финальной реплики, но сегодня слов не находилось. — Ну… до встречи, — сказал Джим наконец, удивляясь, как тускло это прозвучало. — До встречи, — повторила она. Тишина после ухода Эвелин была оглушительной и Джим поспешил заполнить её тем, что умел лучше всего — планированием следующих шагов. Он достал телефон, переданный ему вместе с кольцом и содержавший информацию с личного телефона высокопоставленного идиота из отдела кибербезопасности, который не менял пароли. Того, чью сотрудницу Джиму пришлось... уговаривать, чтобы выйти на него. Теперь этот… сотрудник станет его личным кротом в недрах МИ6, будет поставлять ему крошки со стола своего начальника, даже не подозревая, что кормит паука. Физическая боль от ударов Эвелин наконец прорвалась сквозь адреналин, превратившись в тупой, навязчивый гул. Строчки плыли, буквы были просто набором чёрных закорючек на светящемся фоне. Джим резко поднялся и с силой выдвинул ящик, выуживая из него две таблетки ибупрофена, которые запил водой прямо из-под крана.  Лекарство начало свою медленную работу, притупляя остроту боли, но на смену ей пришла усталость. Он понимал, что лучше лучшее, что можно сделать — лечь спать. Но прежде, чем рухнуть в постель, он закрыл плотными шторами романтичный вид из окна и погасил гирлянды. Напоследок Джим открыл приложение такси, с минуту наблюдая как маленькая точка ползла в сторону Льюиса.