Глава 26. Сторона системы.

Несмотря на только начавшийся ноябрь, по-настоящему зимняя прохлада щипала лицо, пока Эвелин ловко набивала сетки-сенники, подвешенные в углах денников. Лошади приветствовали её тихим ржанием, выпуская в морозный воздух облака пара. Некоторые нетерпеливо переступали с ноги на ногу, предвкушая завтрак. — Сейчас принесу ещё, — бросила она животным, когда тачка совсем опустела.  Дверь в ангар открылась с неприятным скрипом, от которого ноющие с самого утра виски разболелись сильнее. Отмечая, что надо бы смазать петли, Эвелин на секунду замерла на пороге, поджав губы от мысли, что последний раз была здесь с Джимом. Мелкая дрожь пробежалась от предплечий до самых щиколоток из-за воспоминания о его руках, оттягивающих ворот свитера и его… Она резко оборвала это наваждение, сосредотачиваясь на том, зачем пришла.  Взгляд немного плывущий, как она для себя решила, от головной боли прошёлся по знакомым полкам, выискивая то, чего здесь быть не должно и в конце концов наткнулся на пару перчаток из мягкой, тонкой кожи. Уголок рта дёрнулся в усмешке — Мартин не подвёл, демонстрируя своё согласие и готовность играть по её правилам. Она спрятала находку в карман куртки и, ловко управлялась с вилами, наполнила тачку сеном. Вернувшись к работе, Эвелин механически раскладывала солому, в то время как мозг продолжал лихорадочно обдумывать следующий шаг.  Фермерский завтрак сегодня отменялся — Маргарет, как ей сообщили, отправилась в Лондон чуть ли не на рассвете, по делам с документами. Эвелин не смогла сдержать лёгкой улыбки: забота о конюшне, похоже, и впрямь помогала миссис Льюис возвращаться к жизни. Если, конечно, такое вообще возможно после потери человека, с которым прожила едва ли не полвека.  Прежде чем уйти она заглянула в подсобку и положила перчатки в ящик с забытыми вещами, удивительно полный после прошедшего праздника.  Оказавшись дома, Эвелин, не переводя дух, сделала свой обычный комплекс планок, чтобы мышцы помнили о дисциплине. Позавтракала своим стандартным завтраком, в котором не любила ничего менять. Поднося чашку к губам, взгляд скользнул с чая на корешок книги, лежащей на журнальном столике. И застыл. Название, обычно читаемое идеально чётко, слегка расплывалось. Чашка с грохотом ударилась о стол. Но ей было всё равно до пролитого напитка. Она резко шагнула в гостиную и тут же взглянула на контрастный циферблат на противоположной стене. Резкость была в норме. Эвелин прищурилась, выискивая на светлой стене крошечную, едва заметную мушку и попыталась поймать её в воображаемое перекрестье. Получилось. Глаз не подвёл на средней дистанции. Вернувшись на кухню, рывком открыла ящика и достала из него аптечку. Вышвыривая одно лекарство за другим, она наконец-то извлекла медицинскую иглу и, отодвинув её на расстояние вытянутой руки, попыталась чётко увидеть остриё, тут же почувствовав лёгкое, но отчётливое напряжение глазных мышц. Кончик иглы чуть «плыл» — не катастрофа. Ещё не катастрофа. Банальное переутомление, стресс, недосып. Последствия панической атаки, вечера на кране под ледяным дождём и эмоционального вихря последних дней.  Бросив иглу на столешницу, она закрыла глаза и с силой потёрла веки пальцами. В голове чётко щёлкнуло осознание: её главный инструмент начинал сдавать, требуя немедленного отдыха. Поднявшись наверх, она завела будильник, чтобы не проспать предстоящую встречу. Включив аудиокнигу, упала на кровать, натянув на глаза маску для сна. Дыхание рассказчика в наушниках сливалось с её собственным. На какой-то миг Эвелин даже поверила, что способна заснуть. Но монотонный голос диктора не мог заглушить другой — его, произносящий извращённое признание в любви. Она желала услышать эти слова в ответ на своё признание. Мечтала о них на колесе обозрения или после суда, на котором он сиял ярче, чем когда-либо. И даже где-то глубоко в душе надеялась услышать их, прижимая дуло пистолета к своему виску.  Эвелин с силой провела руками по лицу, словно пытаясь стереть не только напряжение в глазах, но и образ Джима, так ярко вспыхнувший в её сознании.  Она год боролась с его назойливым призраком, пыталась жить без него, убеждая себя в том, что он бы никогда не подпустил её к себе. А он… был готов подпустить сейчас? И даже услышал её потребность в объятиях. И обнял. Нет, это просто очередная манипуляция. Всё всегда вращается вокруг него. Натянув маску на лоб, она взяла телефон, быстро набрала сообщение и тут же отправила: «Как твоё лицо, Джим? МИ6 признали выстрелы превосходными. Когда ты намерен рассчитаться?» Полусон-полуявь окутал её, стоило лишь перевернуться на бок. Пальцы правой руки непроизвольно сжимались, словно пытаясь удержать ускользающее оружие. Во сне она видела себя с белой тростью вместо винтовки, чувствовала, как навсегда теряет возможность смотреть сквозь любимое перекрестье прицела. Резкий звон будильника разорвал кошмар, вернув её в действительность, где ещё оставалась надежда всё исправить. Приняв душ и высушив волосы, Эвелин критично отбросила очередной образ для встречи с Майкрофтом на кровать. Ей хотелось укутаться в большом худи с капюшоном, но этот британец не вынес бы подобного отношения к его джентльменской натуре, требующей изысканности. Наконец-то взгляд остановился на длинном, почти до щиколоток, струящемся по фигуре мягкой вязью, платье глубокого шоколадного оттенка, главным украшением которого были объёмные рукава, ниспадающие от плеча и вновь сужающиеся к запястью. Плотный трикотаж тут же обнял её тело, делая образ сдержанным и чувственным, и… невольно вернул к объятиям Джима. Удивительно тёплым, уютным, слишком живым.  Его ответ настиг её, когда она сосредоточенно прокрашивала ресницы. Пальцы дрогнули, тушь едва не выскользнула из рук. Тут же бросив занятие, Эвелин поспешила в спальню, чтобы прочитать сообщение. Но никакого текста не оказалось, лишь фотография Джима, смотрящего прямо в объектив с лёгкой усмешкой. На его скуле отчётливо виднелся синяк, переливающийся от тёмно-фиолетового до зелёно-жёлтого. Она неосознанно прикусила губу, завороженно разглядывая след своей боли на его лице, на секунду испытывая стыд. Удар действительно получился сильным, но… он ведь всегда «бил» сильнее.      Её пальцы сжались на телефоне, когда она увидела, что он набирает сообщение. «Твой гонорар уже перечислен, моя дорогая. Я вычел из него стоимость психологической поддержки и неустойку за нанесение телесных повреждений нанимателю. Итоговый баланс: £0. Считаю наш контракт исполненным. P.S. С нетерпением жду новых совместных проектов.» Выронив и без того разбитый телефон из рук, Эвелин с силой прикусила язык. Как он смеет оценивать её работу в ноль? После того, как она ползала по мокрой, ледяной стреле крана, рискуя разбиться? Каждый её выстрел был шедевром точности и хладнокровия, а он смеет говорить, что его синяк стоит дороже?! Подняв с пола телефон, она зло застучала пальцами по экрану: «Списываю в убыток. Учту сумму при ценообразовании на твою ликвидацию.»  Ответа не было, как и времени на ожидание. Машина, присланная Майкрофтом, конечно же прибыла с педантичной точностью. Брать личный телефон на встречу было самоубийством — Эвелин отключила звук и спрятала его среди нижнего белья. Быстро надев ботильоны-чулки на шпильке и накинув пальто, она двинулась к машине, которая оказалась весьма заурядной: ни намёка на статус или принадлежность к спецслужбам.  Поездка обещала быть долгой — Эвелин была уверена, что её везли в головной офис МИ6, ведь именно там Майкрофт хотел что-то показать. Она снова попыталась спрятать мысли о возможном ответе Джима за размышлениями об интриге Холмса. Что же он мог ей продемонстрировать? Коллекцию редких политических книг? Монет? Галстуков? Или, может быть, какую-нибудь изысканную ложечку, которую ему лично подарила королева и которую он хранит в самом защищённом сейфе МИ6?  Но в голове всё равно крутились возможные ответы Джима: «Мою ликвидацию? Любой другой человек, осмелившийся поднять на меня руку, уже кормил бы червей в безымянной могиле, а ты всего лишь потеряла четыреста тысяч». Или: «Ты и так достаточно получила, милая Эви. Удовольствие от выстрелов, горячую ванну и даже мои объятия».  Тяжело вздохнув, она перевела взгляд на унылый пейзаж за окном, пытаясь выхватывать одиночные цели и прикидывать расстояние до них. Чуть отдохнувшие глаза на этот раз справлялись неплохо. До дуба, который стоял на краю поля, — не больше трёхсот метров. До белого дома с облупившейся крышей — шестьсот. До церкви с узким шпилем — около девятисот. Машина мчалась вперёд, а счёт в голове складывался в аккуратный ряд цифр, отвлекающих своей точностью от сумбурных мыслей.  Спустя сорок минут водитель свернул с трассы на старую региональную дорогу, утопающую в мрачных силуэтах деревьев. Их ветви смыкались над асфальтом, ломая дневной свет кривыми тенями. Подобные маршруты всегда заканчивались одинаково — личными беседами, в которых собеседник либо шантажировал, либо угрожал. Пальцы неосознанно коснулись пряжки ремня безопасности, отмечая, что при необходимости хватит одного точного удара, чтобы выбить стекло. Или челюсть.  Вскоре за поворотом показался небольшой бутик-отель, возле которого стояли лишь две машины. Совсем не то место, где Эвелин могла бы представить себе Майкрофта: не роскошный клуб с тяжёлыми портьерами, не классическая лондонская гостиница с тенью королевских визитов. Нет, это было современное, изящное пространство номеров на пятнадцать. Камень, стекло, приглушённые огни гирлянд, аккуратный сад. Место было достаточно дорогим, чтобы привлекать публику «выше среднего», и достаточно камерным, чтобы никто не заподозрил ничего лишнего. На ресепшене её встретила женщина, облачённая в строгую форму с логотипом отеля. Однако по её осанке и внимательному взгляду Эвелин заподозрила в ней полицейскую или агента разведки. — Вас ожидают на террасе ресторана, мисс, — произнесла она с безупречной вежливостью.  Терраса. Эвелин чуть изогнула бровь. «Заморозить меня решил?» — промелькнула мысль. Он расположился за крайним столиком лицом ко входу, видимо, чтобы не пропустить её появление. Безупречный костюм графитового оттенка казался продолжением вечернего неба. А вот галстук выбрал тот же, что и вчера — тот, к которому она прикасалась. Он мог бы счесть это простым совпадением, если бы не был Майкрофтом Холмсом. Он знал правила этикета, следовал им и уж точно не мог упустить смысл интимного жеста. В заведении всё было предусмотрено: возле их столика стоял высокий инфракрасный обогреватель, а на одном из кресел лежали сложенные пледы — на случай, если тепла окажется недостаточно.  Майкрофт поднялся, едва завидев её, и двинулся навстречу. — Эвелин, — коротко произнёс он, помогая ей снять пальто. — Если замёрзнете — прошу, скажите об этом. — Климат тоже в вашей юрисдикции, Майкрофт? — уточнила она, улыбнувшись. — Договоритесь, чтобы он был помягче со мной? — Непременно.  Он выдвинул перед ней стул, помогая сесть и через мгновение Эвелин ощутила тяжесть пледа и его ладоней на своих плечах. Пальцы скользнули ниже, почти до локтей, словно проверяя, всё ли легло как следует. Этот жест был настолько интимным, что у неё перехватило дыхание. Майкрофт отстранился, занимая место напротив.  — Благодарю, — произнесла она, придавая голосу уверенность. — Полагаю, вы уже сделали заказ?  — Даже не открывал меню, — с лёгкой игривостью ответил Майкрофт. Или ей только показалось? — Решил довериться вашему вкусу.  Эвелин подняла на него удивлённый взгляд, но ничего не сказала — лишь изящно взяла лежавшее на столе меню.  Буквы на изысканной бумаге поплыли перед глазами, сливаясь в размытые серые линии. Она моргнула, зажмурилась на долю секунды и снова попыталась сфокусироваться, инстинктивно чуть отодвигая от себя меню. Первое, что бросилось в глаза — цены. Дорого. Даже по меркам Лондона. Мысль непрошено вернулась к Джиму и деньгам, которые были нужны. Она на секунду нахмурилась, чуть сморщив нос.  — Вам не по нраву скандинавская кухня? — осведомился Майкрофт, конечно же уловив даже мельчайшие движения её лица. — Я просто… представила аромат квашеной сельди, — ответила она безупречно ровным тоном.  — Понимаю. Однажды мне довелось попробовать это блюдо в Стокгольме… На встрече, где отказ сочли бы дипломатическим оскорблением. — И как? — Эвелин вскинула брови, округлив глаза. — Пожалуй, я бы предпочёл допрос в Белмарше, — с улыбкой произнёс он. — Хотя, признаться, иногда мне кажется, что Сюрстрёмминг стерпеть проще, чем ваши выходки.  — Приятно осознавать, что в вашем личном рейтинге пыток я обошла даже тюрьму строго режима,  — с широкой улыбкой парировала она. — Давайте закажем тартар из оленины, салат с копчёной сёмгой, норвежскую баранину и набор настоек? Майкрофт кивнул официанту, который тоже больше напоминал агента разведки, и с безупречными дикцией и интонацией озвучил заказ. Проверив выбранные блюда, мужчина удалился, вновь оставляя их наедине.  — Повар тоже из вашей службы или это совместная операция с разведкой Норвегии?  — Зачем вы это делаете, Эвелин?  — Вам же нравится моя ирония.  — Я не об этом, — тяжело вздохнул он. — Почему вы так упорно не желаете быть частью системы? Вам не кажется, что бунт ради самого бунта не имеет смысла? — Думаете, я бунтую ради удовольствия? — гордо вскинув подбородок спросила Эвелин.  — Думаю, вы могли бы быть исключительным агентом. Если бы не ваше вечное стремление… идти против.  Вернувшийся «официант» поставил перед ними длинный деревянный поднос с шестью рюмками разных оттенков, аккуратно выстроенных в ряд. Эвелин без особых раздумий потянулась к жёлтой. Может быть, именно эта настойка отражала тон их беседы? Ещё недостаточно тяжёлая, чтобы выбрать красную, но и недостаточно лёгкая для зелёной.  — Морошка, — пояснил Майкрофт. — Довольно горькая на вкус.  — Тогда точно лучше начать с неё, чтобы потом запить чем-то более приятным, — спокойно сказала она, дожидаясь, когда он тоже возьмёт рюмку.  Майкрофт чуть приподнял рюмку, глядя прямо на неё. Эвелин ответила тем же и горечь напитка обожгла язык и нёбо, дыхание сбилось, и Эвелин с силой зажмурилась, вызывая у Майкрофта лёгкую улыбку.  — Мне не нравится решать ваши проблемы, — она окинула взглядом пространство, убеждаясь, что никто их не подслушивает, но всё равно чуть наклонилась вперёд, переходя на шёпот. — Вы избавляетесь от тех, кто просто мешает системе, а с настоящими мерзавцами зачастую сотрудничаете, либо они и вовсе работают с вами.  Линия его подбородка мгновенно напряглась, скулы дрогнули, а глаза стали ещё внимательнее. Словно она ткнула в него вилкой, и он испытал настоящую, физическую боль. Майкрофт медленно провёл пальцем по краю рюмки, как будто пытался уловить в этом действии равновесие, и повторил, почти шёпотом: — Избавляемся от тех, кто мешает системе… Почувствовав, как стало холодно, Эвелин резко вцепилась в плед на коленях от эха собственной фразы, произнесённой с тихой обречённостью. Это было предупреждение? Или приговор, случайно сорвавшийся с губ человека, который не должен был его озвучивать?  Дрожащими пальцами она схватила рюмку с рябиновой настойкой и опрокинула её в себя одним резким движением.  — Так мы приехали в этот тихий отель, кишащий сотрудниками спецслужб, чтобы вы могли меня… списать? А этот ужин, который вы позволили мне выбрать, — последний приём пищи приговорённого к смерти? — Что за абсурдные фантазии, — произнёс он резко. — Разумеется, я не собираюсь вас убивать. Майкрофт взял рюмку с зелёной настойкой и, не сводя взгляда с Эвелин, одним глотком выпил, даже не поморщившись. — Я изо всех сил пытаюсь сохранить вам жизнь. Поверьте, это куда сложнее, чем отнять её. «Официант» появился вовремя, как будто почувствовал, что ей нужна пауза в этом разговоре, хотя бы короткая. Он поставил перед ними тар-тар и салат.  Сохранить жизнь. Майкрофт действительно произнёс это. Эвелин не верила в спасение, в чистые намерения, в бескорыстную помощь. В её мире никто не спасал без платы. Она почувствовала, как воздух вокруг них сгустился, наполнившись тысячью невысказанных вопросов. Ей захотелось протянуть руку через стол, чтобы просто коснуться его. Или даже обнять. Услышать, как его сердце бьётся в унисон с её собственным бешеным ритмом. Уткнуться лицом в то место на его шее, где пульсировала жилка, и закрыть глаза. Но она лишь откинулась на спинку стула. Ему интересна аристократка, которая изящно парирует его уколы, чей вкус он одобряет, чьи манеры соответствуют его миру. А снайпер, ползающий по грязи и теряющий зрение? Убийца, у которой трясутся руки после выстрела?  — Вы не хотите спасти меня, Майкрофт. Вы желаете меня исправить.  — Признаться, я размышлял о ваших методах на одном из совещаний. Ответьте, в вашем мировоззрении вы «добро» или «зло»?  Нахмурившись, Эвелин взяла хрустящий ломтик ржаного хлеба. Кончиком специальной ложки аккуратно отделила небольшую порцию блюда, стараясь не нарушить его идеальную форму на тарелке. Лёгкое движение руки — и деликатный кусочек оказался на языке, раскрывая всю гамму вкусов: пикантность её любимых каперсов, нежность оленины и хрустящую текстуру хлеба. — Я не знаю. Я ведь убийца, а, значит, зло. Но я всегда выбирала тех, кто заслуживал смерти. Эвелин наблюдала, как Майкрофт подцепил из салата ровно три полоски сёмги, затем добавил по четыре кусочка каждого овоща — видимо, именно столько требовалось для идеальной порции по его внутренним правилам.  — А куда бы вы отнесли меня? — спросил он, после того, как убедился, что всё сделал правильно.  Эвелин замерла, лихорадочно перебирая в уме всё, что знала о нём. Сторонник порядка. Защитник государства. Но его методы… Его безжалостная расчётливость…  — Мир гораздо сложнее и неоднозначнее, чем ваша прицельная сетка, не правда ли? — Не дал ей ответить Майкрофт. — Иногда терпеть несколько мерзавцев предпочтительнее, чем допустить катастрофу, пожирающую миллионы. — Вы правы, — тихо ответила Эвелин, глядя на оставшиеся рюмки с жёлтой и зелёной настойками. — Я долго размышлял в каком качестве вы могли бы приносить пользу, не теряя… себя. Вы привыкли работать в городской среде, ваш опыт — самый обширный из всех известных мне. Вам бы подошла роль контрснайпера. Вы могли бы обеспечивать безопасность на ключевых мероприятиях, в том числе с участием таких, как я. Её нога под столом случайно сдвинулась вперёд. Острый носок ботильона мягко упёрся в кожаный бок его ботинка, а затем уверенно пополз вверх, вдоль его щиколотки. — Вам не нужна защита, Майкрофт, — ухмыльнувшись, ответила она, чувствуя, как напряглись его мышцы. — Простите?  — Никто не захочет убивать вас.  — Вы ведь хотели, — напомнил он, накрывая её руку, лежащую на столе, своей.  — Вы меня вынудили, — практически шёпотом произнесла она, переплетая их пальцы.   — Вынудил? — его взгляд упал на её губы. — Вы неподвластны принуждению, Эвелин.  — Кажется, ветер усилился… неприятно щиплет глаза. Разрывая касание, Майкрофт поднялся и, обойдя стол, вновь протянул ей руку, помогая  подняться, как того требовал этикет.  На пороге он обратился к официанту: — Перенесите, пожалуйста, ужин в мой номер. Закуски и горячее, и… бутылку шампанского. Номер располагался на первом этаже. Оказавшись внутри, Эвелин быстро разулась и прошла в ванную с зеркалом во всю стену, которое отражало каждое её движение. Подойдя к раковине, она повернула кран, заглушая тишину мягким шумом воды. Мельком взглянув на свою сумочку, в которой лежал телефон с камерой, Эвелин подняла взгляд, чтобы встретиться с самой собой. — Пять минут, Эви. Пять скучных минут в миссионерской позе — и у тебя будет часть компромата на Майкрофта Холмса. Ты будешь свободна от него и от МИ6, — шептал голос Джима в голове. Эвелин легко повела плечом, словное стряхивая этот грязный вариант, и вернулась в номер. На стеклянном журнальном столике уже ждали все заказанные блюда и ведёрко со льдом, скрывающее бутылку шампанского.  Сам Майкрофт стоял у окна, отодвинув штору. За стеклом раскинулось ночное, безжизненное поле с редкими силуэтами деревьев. В его неподвижности было что-то символичное, ведь он почему-то выбрал смотреть на пустоту, а не на роскошь номера. Её ладони мягко скользнули по его шее к плечам, задержались на мгновение, а затем пальцы уверенно подцепили ткань пиджака, медленно стянув его и аккуратно откинув на диван. Майкрофт повернул голову, словно только теперь заметил её близость. Его взгляд задержался на её лице всего на миг, а затем руки мягко, но неумолимо легли ей на талию. Одним точным движением он направил её к панорамному окну, и холодное стекло встретило её лопатки. Она едва успела вдохнуть, как он накрыл её губы поцелуем. Неспешным, уверенным, отточенным так же, как его слова и жесты. Привстав на цыпочки, Эвелин обняла его за шею, притягивая ближе и превращая этот британский поцелуй в чувственный французский. Она почувствовала, как его ладони сильнее сжали её талию, стоило лишь ей коснуться его языка своим.   — Так вот какова вы. Нетерпеливая, требовательная, жадная, — подметил Майкрофт, разворачивая её лицом к окну. Пальцы медленно скользнули вдоль длинной молнии на спине и в конце концов потянули за тонкий замочек. Эвелин затаила дыхание, чувствуя, как под его руками ткань постепенно сдаётся. Майкрофт не спешил лишать её платья. Он аккуратно стянул его с одного плеча, оставив кожу открытой, и наклонился, чтобы коснуться её поцелуями — лёгкими, почти невесомыми. Его ладонь скользнула по её лопаткам влево, и второе плечо тоже оказалось обнажённым для его губ. И только после нескольких поцелуев пальцы вновь нашли молнию и потянули вниз до конца, позволяя ткани упасть к её ногам, оставляя Эвелин в белье, которое само по себе выглядело признанием. Белоснежный комплект нежного кружева с тонкими жемчужными акцентами. Слишком изысканно, чтобы быть случайностью. Щёки предательски наполняло тепло. Ведь этот комплект она покупала именно для него, заранее, готовясь к этой близости. Майкрофт, словно читая её мысли, аккуратно провёл пальцами вдоль тонкой бретельки на спине. И это невесомое прикосновение обожгло сильнее любого поцелуя.  — Vous me faites confiance, Évelyn? — его голос упал до низкого, интимного регистра. На секунду она задумалась, позволяя этому вопросу коснуться самых уязвимых слоёв. Ей хотелось ему доверять…  — Oui, — с тяжёлым выдохом слетело с её губ.  Сразу же после произнесённого вслух согласия, Эвелин ощутила, как кончик его галстука медленно скользнул вдоль позвоночника, оставляя за собой тонкий, обжигающий след из мурашек. Когда прикосновение исчезло, она, чуть повернув голову, уловила лёгкое движение его рук — он развязывал узел. Спустя мгновение ладони мягко легли на её виски. Холодная шёлковая ткань сомкнулась вокруг глаз мигом срывая невольный ах с её губ. Для таких, как она, потеря зрения была не просто игрой, а высшей степенью уязвимости: пока снайпер видит — он контролирует, выбирает, решает. Сердце забилось быстрее, но Эвелин не двинулась, позволив ему затянуть галстук, который неожиданно приносил облегчение, снимая напряжение с уставших глаз.  Она чувствовала его дыхание у уха. И поцелуй в изгиб шеи. А затем его ладони спустились ниже, обхватывая талию. Он заботливо повёл её к кровати, и она подчинилась, позволяя уложить себя на мягкое покрывало, чувствуя, как мир сузился до этой слепой зависимости и тепла его рук. Эвелин не видела, с каким вниманием и любопытством он разглядывал её, не видела, как тонкие губы впервые за долгое время тронула лукавая улыбка. Зато каждое его прикосновение ощущалось острее, словно было усилено в десятки раз. Его пальцы коснулись ключицы, задержались, мучительно медленно скользнули ниже, между грудью, задевая кружево лифа, и дальше вниз, по животу, плавно очерчивая круги вокруг пупка. Она едва сдержала вздох, когда сильная рука плавно провела от правого бедра к лодыжке и осторожно сняла браслет. Майкрофт мягко помассировал кожу, на которой осталась красная полоска, коснулся её губами и отстранился. Но одиночество длилось недолго: вскоре матрас вновь просел под его весом, и первым, что она ощутила, был лёгкий поцелуй между ключицами. Тепло губ задержалось на коже, и вдруг его сменило другое ощущение — горячий, обжигающий язык, скользнувший вниз по ложбинке груди… почти мгновенно уступил место чему-то ледяному. Контраст был таким резким, что с её губ сорвался первый, непроизвольный стон. Эвелин почувствовала, как он оттянул вниз ткань лифчика, получая доступ к её коже. Кубик льда, ведомый его уверенными пальцами, медленно обрисовал контуры сосков. Она не могла сдержаться: мышцы живота непроизвольно напряглись, выгибаясь навстречу его руке, вопреки приказу мозга замереть. Эвелин ждала от Майкрофта чего-то скучного, консервативного, но то, что он делал, обескураживало, путало мысли и казалось совершенно невозможным для того, кого она знала до этого вечера. Лёд продолжал таять в его пальцах, оставляя за собой мокрые дорожки. Он провёл им по линии пресса и оставил на животе, позволяя холоду медленно растекаться каплями вниз. Одним точным, неторопливым движением Майкрофт поддел край тонкой ткани и мягко потянул её вниз. Стринги соскользнули с бёдер так же аккуратно, как какое-то количество минут назад пиджак с его плеч.  Он мягко коснулся её колена, затем другого, и аккуратным, сдержанным движением развёл её ноги шире.  Эвелин едва не зажмурилась под повязкой от мысли, что он видит её такой: влажной, готовой, откликающейся на каждое его движение.  Тыльная сторона ладони мягко провела по внутренней стороне бедра и она стыдливо представила, какое удовольствие доставляет ему её смущённая открытость. Внутри всё предательски сжалось от предвкушения: ещё мгновение — и он войдёт, избавляя от накопившегося напряжения. Но вместо этого Эвелин почувствовала тёплое, влажное прикосновение его губ. Сначала осторожное, дразнящее, прямо между бёдер. Она резко втянула воздух, потому что ожидала чего угодно, но только не этого. Её сердце гулко ударилось о рёбра, а ладони сами собой вцепились в покрывало. Горячий язык скользнул туда, где её тело уже горело от нетерпения, срывая с губ тихое, почти умоляющее: — Боже…  Мысли путались. Никто и никогда не опускался перед ней на колени с таким намерением. Здесь же... здесь всё внимание, вся эта невероятная, почти невыносимая концентрация была направлена на неё. Только на неё. Где-то в глубине, сквозь нарастающую волну наслаждения, прорвался укол тревоги: «А я? Я ведь тоже должна...». Она попыталась приподнять бедро, сделать движение навстречу — хоть как-то включиться в процесс, вернуть себе иллюзию контроля и участия. Но его ладони крепко удерживали её бёдра, не оставляя ни шанса улизнуть — только ощущение полной, безоговорочной подвластности его движениям. Ей казалось, он читал её смятение и на языке прикосновений отвечал: «Лежи. Не двигайся. Тебе ничего не нужно делать. Твоё удовольствие — это мой выбор». Это осознание — что она ничего не должна взамен — стало самым сильным афродизиаком. Оно обрушилось на неё волной, более горячей, чем прикосновения его губ и языка. Лёд ещё таял на коже, и теперь холод смешивался с жаром, совершенно срывая пульс. Ей казалось, что тело не выдержит этой тонкой пытки.  Раньше ей не доводилось чувствовать ничего подобного. Ни с кем. Оргазм накрыл её быстрее, чем когда-либо. Она выгнулась, впиваясь пальцами в подушки, стиснув зубы, чтобы не закричать слишком громко, пока волны спазмов перекатывались через неё, смывая остатки мыслей. В ушах грохотало совершенно сбившееся с ритма сердце, почти полностью заглушая шелест ткани и звук рвущейся упаковки. Его ладони мягко, но настойчиво коснулись её бёдер, намекая, чтобы она перевернулась. Эвелин подчинилась и он мгновенно потянул её за талию, предлагая подняться на дрожащие колени и упереться руками в покрывало.  Первое проникновение было осторожным, сдержанным, но достаточным, чтобы у неё вырвался сдавленный звук. Он держал темп размеренным, словно изучая её дыхание, её реакцию, её пределы. Но Эвелин, ведомая жаждой и желанием как можно скорее доставить ему удовольствие, попыталась ускорить ритм, подавшись навстречу его движениям.  — Вы вообще умеете наслаждаться процессом, Эвелин? Или вам нужен только результат? — с нескрываемым смешком спросил он, однозначно давая понять, что темп задаёт он. Его ладонь легла на поясницу лёгким давлением, которое заставило прогнуться сильнее, меняя угол и делая каждое его движение ещё ощутимее. Рука медленно соскользнула с поясницы ниже, задержавшись на ягодице. Сжатие было сильным, уверенным, почти собственническим. Но затем хватка ослабла, а подушечка большого пальца скользнула вдоль линии между ягодиц. Эвелин запрокинула назад голову от неожиданности, по коже пробежала новая волна мурашек. Она резко вдохнула, когда ощутила мягкое давление. — Майкрофт… я никогда не… Голос дрогнул, утонул в собственном смущении и желании. Его вторая ладонь скользнула выше, мягко охватывая её грудь, большой палец легко провёл по соску, вызывая очередной всплеск дрожи. Он наклонился ближе, и шёпот коснулся её уха: — Если попросишь — остановлюсь. Его готовность отступить была самой изощрённой ловушкой — она разоружала её, заставляя саму просить о том, чего так стеснялось её сознание. Тело выдало её лёгким, почти непроизвольным толчком назад. Но за этим движением ничего не последовало. Поджав губы, она уловила исчезновение его пальца. Он замер в ней и Эвелин тут же почувствовала, как напряглись мышцы его живота, прижавшегося к пояснице. Ладонь повернула её голову, демонстрируя профиль. Мягкая подушечка большого пальца провела по нижней губе. Почувствовав лёгкое давление, она втянула его в рот, касаясь языком солоноватой кожи и тут же услышала, как из его груди вырвался сдержанный, низкий стон.  Вернувшийся к ягодицам палец, смоченный слюной, медленно скользнул внутрь, усиливая каждое движение члена, смешивая жгучее непривычное ощущение с новой волной удовольствия. Она прикусила губу, отчаянно пытаясь сдержать стон, но это оказалось невозможным. Слёзы под тканью галстука выступили сами собой — от силы впечатлений, от невозможности всё это контролировать.  Он продолжал размеренно двигаться, наслаждаясь каждой её реакцией, каждым сорвавшимся с губ звуком. Кажется, для него это было не о грубости, а о том, чтобы она расслабилась… и получила удовольствие. Когда оргазм накрыл Эвелин снова, он крепко удержал её, прижав к себе. И только в этот момент, почувствовав, как она сжимается вокруг него в финальных, беспорядочных спазмах, последняя преграда его собственного контроля рухнула. Его движения стали резче, лишились своей аналитической точности, и в его сознании, всегда ясном и разделявшем всё по полочкам, осталась только она — запах её кожи, звук её стонов, ощущение её абсолютно подвластного, трепещущего тела. Он в последний раз толкнулся в неё, и мир, состоящий из расчётов и вероятностей, на мгновение исчез. И в этой секунде Майкрофт позволил себе то, в чём никогда не признавался даже в самых потаённых мыслях: можно было не думать о политике. Он мягко отстранился, поцеловав её спину, и, прежде чем она бы позволила себе очередную колкость в его адрес, направился в ванную. Стянув презерватив, тут же начал наполнять его водой, выискивая малейшее отверстие, из которого могла бы вырваться капля потенциальной катастрофы. И только убедившись, что латекс был цел, мышцы его спины наконец-то расслабились. Её запах на его теле был нарушением его границ, хаосом, внесённым в его стерильный мир, который он поспешил смыть вместе с той версией себя, которая позволила забыть о долге.      Выйдя из ванной, накинув махровый халат, Майкрофт застал её сидящей на диване спиной к нему. Так и продолжая оставаться в одном нижнем белье, она уставилась в ночное небо за окном. Эвелин, разумеется, его слышала, но не обернулась, не бросила язвительное замечание о его психическом недуге. Он привык читать людей как открытую книгу, но в ней была какая-то отрешённость, которую никак не получалось классифицировать.  — Я сожалею, Майкрофт, — начала она, но продолжения не последовало.  Он мысленно отметил, что её речь даже после сотрясения мозга была куда быстрее и живее. Сейчас же слова падали медленно, отягощённые чем-то. Он мгновенно отсёк предположение, что она говорит об их близости. Нет. Несмотря на её неожиданную неопытность, которая, признаться, его удивила, это сожаление было иного рода. Более глубоким. Личным. — Позволите? — обойдя диван, спросил Майкрофт, пытаясь не разрушить момент.  Эвелин лишь кивнула. Только сев рядом, он разглядел то, что скрывала полутьма номера: в её глазах, упорно смотревших в никуда, стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Они просидели так несколько минут. Его привыкший всё фиксировать взгляд принялся изучать её практически обнажённое тело, подмечая каждый бледный шрам на упругой коже — на ладонях, на ребре, на предплечье. Он знал о них из медицинской карточки, но видеть их вот так, после того как его пальцы и губы касались этой кожи, делало знание иным, более личным. Наконец, она взглянула на него. Глаза всё ещё сияли от влаги, делая взгляд пронзительно чистым. — Мне жаль, что я помогла Джиму убить вашего брата. Шерлок был жив. Он позволил этому слуху стать правдой лишь потому, что это был единственный логичный ход в игре. И сейчас его брат занимался сетью Мориарти. Но сказать ей это? Раскрыть один из самых охраняемых секретов британской разведки и своей семьи? Нет. Её искреннее, запоздалое раскаяние было ценной монетой в их отношениях, и Майкрофт не собирался её девальвировать. — Благодарю, — ответил он коротко.  Эвелин медленно потянулась к бокалу, стоявшему на столе. Её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, дрогнули. Стекло опрокинулось, и золотистая жидкость неумолимо начала стекать со стола на бежевый ковёр, оставляя безобразное пятно.  — Простите, — выдохнула она. Майкрофт услышал, что это «Простите» было вовсе не о шампанском.  Она поднялась и направилась к своему платью, так и лежащему на полу. Он пару секунд наблюдал, как мягкая ткань постепенно скрывает её от него, а затем подошёл. Оказавшись вплотную, он в очередной раз отметил ошибку в её досье. Медицинская карта гласила, что её рост 165 сантиметров, но на деле — от силы 162. Ему нравился этот контраст. Нравилось, как её голова едва доходила ему до подбородка, как её фигура казалась почти хрупкой на фоне его собственных очертаний. Но это была обманчивая хрупкость, словно предназначенная для того, чтобы её недооценивали.  Он застегнул молнию, поднимая замочек от поясницы до самой шеи. Пряча её физиологическую реакцию в виде мурашек на невесомое прикосновение.  Уголки губ непроизвольно поднялись, стоило ему взглянуть, как она обувается. За высоким каблуком пряталось не банальное желание казаться выше, а желание сократить дистанцию. Именно с ним. Эти сантиметры были целенаправленным оружием, направленным на уменьшение разницы в их росте, на создание иллюзии если не равенства, то хотя бы меньшего неравенства.  — Благодарю вас за вечер, Майкрофт, — явно отдавая дань этикету произнесла она. — Доброй ночи.  — Доброй ночи, Эвелин.  Оставшись один, он словно на автомате подошёл к выбранным ею блюдам. Взял сервировочную ложку и, сознательно нарушив этикет, подцепил ей тартар, тут же съедая. Этот мелкий бунт против собственных правил был физическим отголоском её влияния на него. Из отчёта Итана он знал, что она испытывала чувство вины. Было логично предположить, что рано или поздно она попытается её экспонировать. Он ожидал манипуляции, расчёта, попытки обменять раскаяние на снисхождение. Но то, что он увидел... была искренность. Неужели спустя все их встречи, полные взаимных подозрений и игр, она действительно начала ему доверять? И может ли эта призрачная нить доверия, протянутая поверх пропасти предательства, сделать из неё лояльного сотрудника системы?  Внезапно, почти рефлекторно, он провёл ладонями по лицу, смахивая невидимую усталость. И это простое, человеческое движение вызвало в памяти призрак. «Близость — просто форма оплаты, — словно эхо, прозвучал в его сознании голос Мориарти. — Конечно, это требует чуть больше усилий с моей стороны. Но зато такие люди — надёжнее». И тут его собственный разум, холодный и безжалостный, выдал заключение, от которого кровь застыла в жилах — он сделал тоже самое.