Глава 27. Крыса.

— Я упала с лошади сегодня утром, — поделилась Эвелин с Итаном, встречи с которым избегала последние две недели. — Не сильно ударились? — мягко поинтересовался он.  — Неприятно, но мне удалось правильно сгруппироваться и избежать последствий. В момент падения мне было всё равно, я переживала за лошадь. Потеря всадника — стресс для них.  Пару раз постучав по своему блокноту ручкой, Итан впервые по-настоящему убрал его в сторону, не желая ничего записывать. Из данных с её браслета он знал, что она часто посещала конюшню в Льюисе, но никогда об этом не рассказывала, оставляя лишь догадываться, чем занималась там. — Интересно. Вы упали с лошади, испытали боль, возможно, унижение… но ваша первая и единственная мысль была о благополучии животного. — Это было глупо… иррационально.  Итан кивнул, ожидая от неё подобной реакции — её защитный механизм не отрицал сам факт эмпатичного опыта, но обесценивал, навешивая ярлыки глупости и нелогичности.  — Расскажите, что вы обычно делаете на конюшне?  — Раскидываю сено, чищу лошадей, работаю с некоторыми из них, недавно начала заниматься объездкой одной строптивой кобылы.   «Мистер Холмс, вы знали о её слабости к животным? — пронеслось в голове Итана. — Поэтому выбрали ей дом рядом с конюшней?». — Насколько мне известно, объездка требует невероятного самообладания. Что вы делаете, когда кобыла не подпускает к себе? Когда она боится или проявляет агрессию?  — Вы хотите заняться лошадьми, Итан? К чему эти вопросы?  — Нет, мои профессиональные интересы лежат в другой сфере, — улыбнулся он, заметив её сопротивление. — Но моя работа, как и ваша с той кобылой, часто сводится к тому, чтобы осторожно подойти к чему-то строптивому, испуганному и сопротивляющемуся. Мне интересен ваш метод. Вы ведь не применяете к лошади грубую силу? Так как же вам удаётся установить контакт? Итан внимательно следил за тем, как она поджала одну ногу под себя, как на секунду прикусила губу — признаки внутренней борьбы между желанием утаить и потребностью выговориться.  — Я просто маячила поблизости, не нарушая её границ. Затем подкармливала морковкой и изредка яблоками, чувствуя, как она обнюхивает пальцы, а её губы приятно щекочут ладонь. Аккуратно начинала почёсывания… наблюдая, как она постепенно переходит от напряжения к хаотичному жевания воздуха — знаку, что ей нравится. Всё это требует времени. Много времени.  — Спасибо, что поделились, — он слегка наклонился вперёд, сокращая дистанцию, и улыбнулся, ведь она только что описала процесс их работы и интуитивно понимала путь к доверию, но не применяла его к себе. — У вас в детстве были животные? Или, может быть, была мечта о них? Та система, что вы выстроили... обычно рождается либо из большого опыта, либо из большой нехватки.   — Нет, — резко ответила она, впиваясь пальцами в подушку. — Отец запрещал.  Итан медленно откинулся на спинку кресла, давая ей пространство после вспышки, и сложил руки на коленях в открытом, не агрессивном жесте. — Позвольте тогда другой вопрос, возможно, неожиданный... Скажите, вам доводилось бывать на охоте?  — Нет.  — Почему? Для вас, как для снайпера, это могло бы быть полезным опытом.  — Мне это неприятно, — опуская глаза в пол, тихо произнесла она. — Однажды на конюшне завелась куница. Она задушила почти всех кур. Я отказалась её убивать.  — Быть такой честной с собой — смелый шаг. Как вы думаете, в Льюисе бывают случаи, когда животным нужна передержка?  — Вы… предлагаете брать мне животных на время? — её взгляд, только что устремлённый в пол, резко поднялся на Итана, выискивая подвох.  — Верно. Либо завести собственное. Но с оглядкой на то, что котята или щенки — не ваш вариант. Им нужна безусловная, почти навязчивая ласка.  Эвелин резко отвернулась к окну, но Итан успел заметить, как на секунду её ресницы слиплись от влаги. Она с силой сжала веки, смахивая её движением, которое должно было выглядеть как поправка волос. Для человека, чью способность любить и заботиться систематически подавляли и наказывали в детстве, а затем эксплуатировали и извращали, такое простое предложение было актом глубочайшего разрешения быть уязвимой. Поднявшись со своего кресла, Итан налил воды и протянул стакан Эвелин.  Пока она маленькими глотками пила воду, он вернулся в кресло. Блокнот ждал записей, но сегодняшний сеанс Итан предпочёл бы оставить при себе. Мысль на миг вернулась к портрету Мориарти. Классический первичный психопат — элегантный, деструктивный идеал, безупречный образец, но... в своём роде, скучный. В нём не было материала для трансформации. Эвелин была сложнее. Сочетание расстройств создавало уникальный клинический феномен: психопатическая броня, защищающая пограничную уязвимую личность. И теперь эта броня дала трещину, сквозь которую пробивалось то, чего у Мориарти не было и никогда не будет — способность к подлинной эмпатии. Провести её к устойчивой ремиссии значило бы не просто вылечить пациента. Это было бы доказательством, что даже самая прочная защита травмированной психики не является приговором. Такой шанс выпадал раз в жизни, и отдавать его на растерзание бюрократам из штаб-квартиры не хотелось. Он вывел на чистом листе короткий вывод: «Сессия была посвящена исследованию моделей поведения пациента в стрессовых ситуациях. Отмечена способность к эмпатии и осознанному выбору неконфликтных стратегий. Намечены векторы для дальнейшей социальной адаптации». — Значит, в следующий раз я должна отчитаться не только о своих кошмарах, но и о проделках гипотетического питомца? Ваши методы становятся всё изощрённее, Итан, —  привычно изогнув бровь уточнила Эвелин, возвращая стакан на стол.  — Не отчитаться, Эвелин. Я буду ждать увлекательную историю.  Привычно закатив глаза, она покинула кабинет психотерапевта, а затем и здание. Вечернее ноябрьское солнце, бледное и совершенно не греющее, заливало улицу. Резкий контраст после приглушённого света кабинета заставил зрачки болезненно сузиться, и на долю секунды веки непроизвольно дрогнули, пытаясь сомкнуться. Эвелин привычно подавила этот рефлекс и двинулась по тротуару в сторону машины, вспоминая, как они с Эриком однажды ворвались в кабинет отца. «Можно нам собаку? Мы будем её выгуливать, кормить, обещаем!» Эрик хотел только собаку. А она... а она мечтала ещё и о коте. О тихом, независимом существе, которое будет греться на её кровати. Сейчас с её жизнью заводить собаку было бы издевательством. Привязать к себе создание, требующее постоянного внимания, выгула, общения... нет. А кот... кот мог бы быть партнёром. Территориальным, самодостаточным.  «Какого чёрта я вообще об этом думаю?» — мысленно кричал здравый смысл. «Это же не всерьёз. Я никого не заведу. Это абсурд». С резким, почти яростным движением она достала рабочий телефон, чтобы проверить, не пропустила ли что-то за час психотерапии. На экране мигало новое сообщение от куратора. Открыв его Эвелин не увидела привычного файла для баллистической экспертизы или приказа на ликвидацию. Это было направление на полное офтальмологическое исследование. К тому же не в бездушном головном офисе, а в частном врачебном кабинете в самом сердце Лондона.  Она замерла посреди тротуара от чего в неё чуть не врезался мужчина, шедший позади. Он что-то крикнул ей про внимательность, но Эвелин не обратила внимания. Все мысли устремились к Майкрофту, мать его, Холмсу, который заметил её проблему. И... что он делал? Чинил инструмент, который начал давать сбой? Не хотел, чтобы дорогой ресурс вышел из строя? Нет, выбор места явно говорил о его личной вовлечённости, уважающей её границы.  Память услужливо подбросила отрывок их встречи: его властные, но совершенно не грубые руки, его полная концентрация на… ней. Только на ней. Не на собственном удовлетворении, а на её реакциях, на её дыхании, на поиске того, что заставит её забыть обо всём.  Эвелин с силой прикусила губу.  «Джим считает, что у нас отношения. А я... а я позволила себе связь с другим мужчиной — и, чёрт, мне понравилось.» Сегодня она выбрала для парковки укромное место, где паутина лысых кустов скрывала машину от посторонних глаз. И небрежно оставила чуть приоткрытым окно позади пассажирского сидения. Сев за руль, она тут же обернулась, фиксируя взглядом большой картонный конверт, деньги за который оставила вчера в камере хранения на вокзале Ватерлоо. Эвелин не знала по какой причине Майкрофт не вернул на её лодыжку браслет. Но это было  не важно: подарки судьбы не обсуждают, ими пользуются. Новое имя в паспорте, новый счёт в банке… осталось лишь придумать, как его пополнить. Унизительные пятифунтовые купюры Джима были удобны для оплаты кофе или бензина, но в своих масштабах эта гора делала её идеальной мишенью для вездесущего ока Налоговой, службы финансового контроля и даже национального агентства по борьбе с преступностью. Эти деньги нельзя было просто принести в банк. Их появление на счету потребовало бы оправданий, справок, истории. Даже из подпольного казино её бы просто вышвырнули, отказываясь брать сумки, набитые мелочовкой. А любые крупные переводы или снятие наличных со счёта Мишель Дени вызвали бы подозрения у аналитиков МИ6 или самого Майкрофта.   «Чёртов Джим. Может, оно и к лучшему, что он не расплатился со мной за выстрелы. Иначе мой дом, да что там — вся жизнь, попросту утонула бы в этих бумажках.» Пальцы сомкнулись на руле. И тут же, будто только и ждавший этого момента, в висок вгрызся знакомый спазм, который после первого появления лишь усиливался. Эвелин с силой ударила ладонями по ободу руля, следя, чтобы удар был глухим, без пронизывающего всю улицу звука клаксона.  «Putain! — констатировала она себе мысленно, с той же ледяной ясностью, с какой замирала в ожидании выстрела. — Сначала придётся разобраться с глазом». Спрятав конверт под сидение, Эвелин доехала до ближайшего крупного супермаркета. Тёмно-серая вязаная шапка не только согревала, но и скрывала волосы, стирая черты, делая образ менее запоминающимся. Натянув её чуть сильнее на лоб, она шагнула в магазин, беря маленькую бутылку воды и пару шоколадок — чтобы покупка не выглядела подозрительно. На кассе же, за стеклом, лежали дешёвые Нокиа и сигареты. Эвелин остановилась, словно раздумывая, затем кивнула продавцу.  — O2 или Водафон? — безразлично уточнила уставшая женщина.  — О2.  Заплатив наличными, Эвелин спрятала сомнительную покупку в сумке и вернулась в машину.  Дорога из Кройдона в Льюис заняла чуть больше часа вместо привычных сорока минут. Пульсирующая боль в виске нарастала с каждой минутой, вынуждая плестись в левом ряду. В какой-то момент она бросила взгляд на приборную панель, и когда подняла глаза снова, дорога поплыла. Чёткие контуры машин расплылись в разноцветные пятна, и потребовалось несколько долгих, панических секунд, чтобы мир снова встал на свои места. Она сжала руль так, что пальцы заныли.  Когда Эвелин наконец оказалась дома, ей совершенно не хотелось включать яркий верхний свет. Разувшись, она включила торшер, приглушенный тёплый свет которого выхватывал из сумерек лишь часть её гостиной, и выпила Кеторол, надеясь, что сильное обезболивающее сумеет помочь.  Выудив из сумки коробку с телефона, она, усевшись на диване, принялась распаковывать устройство. Оно было лёгким, почти игрушечным. Корпус из матового пластика ощущался как дешёвая детская рация. Сняв крышку, она вставила SIM, но не из этой упаковки,  а из другой — купленной неделю назад, защёлкнула обратно и включила телефон. На экране вспыхнул логотип O2 и приветствие: «Добро пожаловать! Доступный баланс £2.50.» Пальцы защёлкали маленькими кнопками, но попытка набрать сообщение Мартину закончилась раздражённым выдохом — текст выходил с ошибками, глаза отказывались фокусироваться. Отложив телефон, Эвелин приложила холодную ладонь к закрытым векам. Ей казалось, что кожа под пальцами горит как при лихорадке.  «А если согласиться на предложение Майкрофта? Я смогу стать преступницей и детективом в одном лице. Моим главным оружием будет не винтовка, а чужой, враждебный рассудок. Мне придется думать за всех наёмных стрелков, планировать их положение. И против каждой их гипотетической, еще не занятой позиции, создавать свою — безупречную. Я буду тем, кто держит в руках не винтовку, а саму геометрию смерти, перекраивая ее в геометрию безопасности. Но ведь… защищать придётся и гнусных политиков, заключающих сделки с преступниками ради набивания собственных карманов или усиления собственного влияния.» Эвелин открыла глаза и взглянула на маленькую Нокию с так и не набранным сообщением.  На случай невозможности расслабиться в её аптечке всегда лежал Доксиламин, вызывающий сильную сонливость. Спрятав полученный конверт под матрас и сходив в душ, Эвелин приняла две таблетки антигистаминного. Эти несколько часов станут её спасением — глубоким, безмятежным сном, который подарит глазам столь необходимую передышку.  Наутро сознание вернулось вместе с тяжестью в конечностях и густым туманом в голове. Доксиламинский похмельный эффект.  Она не стала бороться. Полежала с открытыми глазами, глядя в потолок, позволяя нейронам выстраиваться в привычные цепи. Первой мыслью была проверка — она перевела взгляд с потолочной балки на циферблат часов на тумбочке. Четко. Без расплывающихся контуров.  И тогда ее рука сама потянулась к той самой «Нокии», лежавшей под подушкой. Отдохнувшие за ночь глазные мышцы послушно фиксировали каждую цифру и букву. Она упорно вбивала десяток номерных знаков, выжженных в памяти с той четкостью, с какой снайпер запоминает лицо цели. Среди них были все машины Джима, которые она когда-либо видела. Его пошлый чёрный «Ягуар», белый «Мазерати», практичный «Лэнд Ровер», и даже неприметный «Рено». И… «Вольво» Итана.  Сообщение было отправлено Мартину.  Затем второе. Адреса. Несколько абсолютно случайных и все известные ей «норы» Джима. И последним — та самая квартира с ироничным видом на Тауэр, в которую она согласилась поехать с ним после выстрелов с крана только ради этого. Чтобы зафиксировать координаты его очередного логова. Чтобы однажды попытаться незаметно распутать клубок его финансов.  Выключив и спрятав телефон в карман жакета в глубине шкафа, Эвелин на автомате совершила утренний ритуал. Зарядка, слабосолёный лосось, зелёный чай, душ, одевание — всё с безжизненной эффективностью, за которой скрывалась нарастающая дрожь. Дорога в клинику была мучительной. Каждый светофор, каждое замедление потока растягивало время, заставляя её сжимать руль и мысленно перебирать диагнозы, как патроны в обойме, оценивая степень их смертоносности. «А вдруг это начинающаяся дегенерация сетчатки? Приговор. Конец карьеры снайпера. Пожизненная зависимость от Майкрофта или Джима как от благодетеля, содержащего инвалида. Бред. Ни одному из них не нужен инвалид. Может Маргарет согласится меня забрать? Или меня вернут Эрику, сказав, что его сестра из-за слепоты больше не может быть в программе защиты свидетелей в США.» Мысль заставила её так сильно нажать на педаль, что машина дёрнулась. «А если опухоль? Глиома зрительного нерва. Давление на нервные пути, объясняющее и боль, и размытие картинки. Операция. Слепота.»   Она представила, как доктор с безупречной репутацией будет разглядывать снимки её глазного дна с вежливым, ничего не выражающим лицом. Как скажет: «Мисс, к сожалению…» — и дальше последует любая из этих фраз. «А что, если это не болезнь? Что, если это… воздействие? Медленный, целенаправленный яд в моей пище или воде, подсыпанный Джимом в отместку за мою растущую независимость? Или, того хуже, — хладнокровный расчёт самого Майкрофта? Создать проблему, чтобы потом героически её решить, навечно привязав меня к себе чувством долга и физической немощью. Вдруг его цветок меня убивает?» Эвелин припарковалась у неприметного здания, заглушила двигатель и несколько секунд сидела в тишине, глядя на вход. Глубоко вдохнув, она вышла из машины и направилась за приговором.  В зоне ожидания стоял диван и два кресла, обтянутые тканью, стоимость которой она прикинула в пять своих месячных зарплат. На низком столике из тёмного дерева — свежие орхидеи в изящной вазе. К ней тут же подошла девушка и забрала верхнюю одежду, предлагая кофе, чай или воду.  Эвелин молча покачала головой, но та всё равно исчезла и через мгновение вернулась, поставив перед ней на стол хрустальный стакан с водой, в котором плавала долька лайма. Спустя несколько минут ассистентка проводила Эвелин к врачу в красивой мед-униформе явно премиум-класса, судя по ткане и безупречному крою.  — Мисс Дени, — голос офтальмолога был ровным, без следов ложной участливости. — Что привело вас ко мне? — Головные боли. Напряжение в глазах. И… изображение иногда расплывается при смене фокуса. — Как давно? — Около недели. Но особенно остро последние пару дней. — Работа связана с длительной зрительной концентрацией?  — Да. Документы. Мониторы. Доктор кивнула и начала осмотр. Авторефрактометр, таблица.  — Зрение у вас прекрасное, — констатировала врач. — Но субъективно жалуетесь на размытость. Парадокс.  Следующим этапом была щелевая лампа.  — Не моргайте, — мягко скомандовала доктор, выхватывая глаз ярким лучом. Эвелин замерла. Дышала ровно и поверхностно, как привыкла при наблюдении за целью. Веки не дрогнули ни разу. — Роговица чистая. Хрусталик... идеально прозрачен, — голос доктора приобрёл лёгкий, профессиональный интерес. Она переместила луч. — А теперь посмотрим на глазное дно. Сетчатка... — она замолчала, внимательно изучая картину. — Сетчатка в превосходном состоянии. Кровоснабжение отличное. Но... Она выключила лампу и откатилась. В свете комнаты её взгляд был тёплым, но непроницаемым. — Мисс Дени, я не буду спрашивать о вашей работе. Но я должна констатировать физиологические маркеры. Ваши зрачки реагируют на свет не просто быстро, а мгновенно, с запредельной скоростью. Ваша способность к фиксации и подавлению мигательного рефлекса... это высочайший контроль над телом, который мешает объективной оценке. Давайте проверим рефракцию без вмешательства вашей воли. Врач закапала капли. Пока зрачки расширялись, а предметы расплывались, в кабинете стояла тишина. — Причина вашего состояния — не в структуре глаза. Он... совершенен. Причина здесь. — Она легонько постучала пальцем по своему виску. — Спазм аккомодации. Ложная близорукость. Ваши глазные мышцы находятся в состоянии перманентной боевой готовности. Они не могут расслабиться. Капли снимут спазм на время. — Врач выписала рецепт. — Но… вам нужен покой, снижение нагрузки и, смею предположить, работа с причиной вашего стресса. Иначе это будет повторяться снова и снова. — Как долго будет действовать эффект от капель, которые вы мне закапали?  — Часа полтора - два. Вас есть кому забрать? — поинтересовалась доктор.  Эрик мог бы. Но у Мишель Дени нет брата. В момент, когда она по-настоящему не могла справиться сама, позвать ей было некого. — Да, не беспокойтесь, — голос Эвелин прозвучал ровно, без единой вибрации. Она даже улыбнулась. Затем взяла рецепт, тёмные очки и вышла из кабинета. Не задерживаясь в зоне ожидания с её душащими орхидеями и хрустальными стаканами, Эвелин направилась к выходу. Солнце, бледное и коварное, даже сквозь линзы очков ударило в глаза, заставив её сжаться внутри. Мир плыл. Очертания машин и зданий расползались, словно мокрый акварельный рисунок.  Она шла к своей машине, двигаясь медленно и осторожно. Ноги сами искали неровности асфальта, руки были готовы в любой момент схватиться за что-нибудь для опоры.  Дверь машины захлопнулась, отсекая внешний мир, но не принося облегчения. Эвелин откинула голову на подголовник, закрыла глаза, но и под веками плясали разноцветные пятна. Тишина в салоне была оглушительной. И не долгой — вскоре её нарушила вибрация мобильного, который лежал где-то в сумке.  Достав телефон, она поднесла его к лицу, пытаясь вглядеться в экран, но имя было скрыто за непроницаемой пеленой.  Слепым движением Эвелин провела пальцем по экрану, снимая трубку.  — Да? — Я предположил, что приём к этому времени завершился, — произнёс выверенный до последней фонемы голос Майкрофта. — Каков вердикт офтальмолога? — Спазм аккомодации.  На секунду повисла тишина, в которой Эвелин представила, как он откидывается в своём кресле, складывая пальцы домиком.  — Рациональный диагноз, — наконец заключил Майкрофт, и в его голосе прозвучало нечто, что она не могла интерпретировать. Возможно, удовлетворение от подтверждения своей гипотезы. А возможно... что-то ещё. — Вы вызвали такси?  — Я… — Эвелин сжала холодные пальцы в кулаки. Признаваться в своей беспомощности и одиночестве этому человеку не было никакого желания. Но врать, когда он наверняка уже видел её машину на парковке по данным слежения с этого телефона, было бессмысленно. — Я планировала подождать в машине, пока эффект от капель не рассеется.  — Несколько часов с головной болью и светобоязнью?  Он не стал говорить «это неразумно» или «это глупо». Он просто констатировал, заставив её саму услышать абсурдность этого плана. — Это ведь не проблема для снайпера. — Мы оба знаем, что терпением вы, вопреки профессии, не отличаетесь, — парировал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая улыбка. — Вызвать для вас машину?  — Нет, благодарю. Мне в последнее время нравится слушать аудиокниги в дороге, послушаю и сейчас.  — Поделитесь сегодняшним выбором?  — «Архипелаг ГУЛАГ».  — Любопытный выбор для дороги. И что же вас интересует больше: анатомия репрессивного аппарата или психология «человека с дубинкой»?  — Ни то, ни другое, Майкрофт. Меня интересует другое... Как в этой системе некоторым удаётся сохранить свою суть.  — Что ж… В таком случае желаю вам приятного «чтения».  — Спасибо. И за направление к офтальмологу.  Полтора часа в машине прошли в оглушительной тишине, нарушаемой лишь её собственным дыханием и гулом крови в висках. Эвелин не включала аудиокниги, не пыталась занять мозг. Она просто сидела, отдавшись на волю неприятным ощущениям. Наконец, мир за лобовым стеклом начал медленно обретать чёткость. Радужные ореолы вокруг предметов погасли, а головная боль отступила до терпимого, фонового нытья. Она осторожно повернула голову, проверив периферийное зрение. Резкости всё ещё не хватало, но вести машину уже было можно. Эвелин завела двигатель и тронулась в сторону Льюиса, предпочитая тихие улицы оживлённым магистралям. Однако даже эта осторожная езда, постоянная необходимость щуриться в и нервное напряжение взяли своё. На выезде из Лондона, в районе, где городские кварталы начинали редеть, её охватила внезапная, тотальная усталость. Веки налились свинцом. «Пять минут, — договорилась она с собой. — Просто прикрою глаза на пять минут». Свернув на первую попавшуюся парковку, Эвелин заглушила мотор и откинула голову. Сознание отключилось почти мгновенно. Когда она открыла глаза, прошло не пять, а почти двадцать минут. Эвелин потянулась, чувствуя, как скованность отступает, и её взгляд упал на вывеску напротив. «Paws & Claws». Зоомагазин. За витриной, в маленьком вольере, возился пушистый комочек — котёнок рэгдолла с ярко-голубыми глазами. Он с комичной серьёзностью нападал на игрушку, затем внезапно замирал, замечая её взгляд, и трогательно склонял голову набок. Эвелин закатила глаза так сильно, что это вызвало лёгкую боль в перенапряжённых мышцах. «Чёрт с ним», — решила она, открывая дверь. Эвелин не собиралась никого покупать. Просто хотела зайти. На минуту. Чем дольше она смотрела на котёнка, тем яснее становилось: это не её вариант. Ей было нечего ему дать. Эвелин отвернулась и пошла дальше. Мир за стеклом аквариумов был гипнотизирующим и Эвелин невольно замедлилась, завороженная их безмолвной, яркой жизнью. Это было красиво. Но холодно. Ей хотелось кого-то, чью тёплую шкурку можно было почувствовать под пальцами, чьё дыхание можно услышать. Она уже развернулась, чтобы уйти, когда взгляд зацепился за стеклянный террариум в дальнем углу, скромно освещённый приглушённой лампой. Внутри, среди искусственных коряг и опилок, сидело существо, которое все считали грязным и опасным. Существо, которое недолюбливали и боялись. Но тот, кто удосужился узнать его ближе, видел его чистоплотность, сложную социальность и острый, практичный ум. Это был специалист по выживанию в самых враждебных условиях, способный на невероятно сложное поведение, решение задач, проявление хитрости и даже манипуляции. Существо, которое человечество пыталось уничтожить всеми возможными способами, но которое всё равно процветало в тени его цивилизации. Крыса. Большая, упитанная, с блестящей чёрной шерстью и длинным розовым хвостом, она сидела на задних лапках, держа в «руках» кусочек яблока. И не ела. Она изучала свою гостью. Эвелин замерла, а затем медленно, не сводя с неё взгляда, приблизилась к террариуму. Она наклонилась так, что её дыхание затуманило стекло. Чёрные бусинки-глазки смотрели на неё с бездонной, животной мудростью. В них не было ни страха, ни покорности. Был лишь холодный, оценивающий интеллект. Уголки губ дрогнули в намёке на улыбку, а затем она прошептала: — Кажется, у нас с тобой много общего.  Решение было принято с той же безоговорочной ясностью, с какой она выбирала позицию для выстрела.  — Мне нужна эта крыса, — уверенно сказала Эвелин консультанту. — Чёрная. Из углового террариума. И всё, что ей требуется. Они вместе двинулись по рядам, выбирая для зверька всё самое лучшее: двухуровневую клетку с полками, гамаком и тоннелями, гипоаллергенные кукурузные гранулы вместо обычных опилок, поилку, миску, пакет с премиальным гранулированным кормом, сушёные бананы, тыквенные семечки, грецкие орехи. И… вязаный рукав из мягкой пряжи, уютная нора, в которой можно спрятаться с головой. Она провела по нему пальцами, представляя, как там, в тепле и темноте, будет спать её новый... партнёр.  Когда всё было погружено на ленту кассы, консультант вскрыл террариум. Он потянулся к крысе в перчатке, но Эвелин остановила его жестом. — Я сама. Она протянула руку — медленно, ладонью вверх, давая существу время её изучить. Крыса отступила на шаг, спрятавшись за корягу. Её чёрные глаза-бусинки внимательно следили за каждым движением. Эвелин не настаивала. Она просто ждала. Через минуту любопытство пересилило страх, и крыса, крадучись, подошла ближе, обнюхала её пальцы быстрыми движениями носа, а затем отскочила обратно. — Ничего, — тихо сказала Эвелин. — Мы никуда не спешим. В конце концов, с помощью консультанта, крысу аккуратно пересадили в маленькую переноску. Изнутри сразу же послышалось встревоженное шуршание и царапанье. Эвелин оплатила покупки, погрузила клетку и сумки в багажник, а переноску бережно поставила на пассажирское сиденье. — Не переживай, мы едем домой.  Она тронулась с места, стараясь вести машину как можно плавнее, избегая резких торможений и поворотов. Всю дорогу до Льюиса она время от времени бросала взгляд на коробку. Уже возле дома она остановилась у аптеки, чтобы купить выписанные офтальмологом капли, и, не раздумывая, взяла переноску с собой, не желая оставлять крысу в машине одну даже на пару минут.  — Почти приехали, — снова прошептала она, открывая дверь машины и устраивая переноску обратно на сиденье. Дома Эвелин не стала торопить события. Она поставила переноску в новую клетку и оставила дверцу открытой, усевшись рядом на пол. Крыса вылезла только через двадцать минут. Когда она поднялась на задние лапки, изучая решётку, Эвелин наконец разглядела его получше. «Мальчик», — беззвучно отметила она. Около часа она сидела неподвижно, протягивая ладонь с угощением. Сначала он хватал кусочек яблока и убегал. Потом — оставался, сгрызая семечко у неё на руке. Его тёплое, цепкое тело вздрагивало при первом прикосновении её пальца к спине, но он не ушёл.  — Фузи, — прошептала она. — Буду звать тебя так.  Подготовив для крысы всё необходимое — свежую воду, корм и лакомство, спрятанное в картонной втулке для обогащения среды, — Эвелин закрыла клетку. Лёгкое шуршание изнутри говорило о том, что новый жилец постепенно осваивается. Она взяла флакон с каплями и в последний раз пробежалась по инструкции. «Помутнение зрения на срок от 4 до 6 часов... Светобоязнь... Не управлять транспортными средствами...» Зашторив все окна, Эвелин проверила замок на входной двери. Дважды. На журнальный столик рядом с диваном легли несколько предметов, не требующих зрения: пистолет, лёгкий нейлоновый шнур — паракорд и миска с монетками. Сделав глубокий вдох, она запрокинула голову и, не моргнув, закапала по капле в каждый глаз. Холодная влага растекалась по склерам. Эффект наступил почти мгновенно: мир поплыл, края предметов растворились в размытом мареве.  Опустившись на диван, Эвелин высыпала монеты на гладкую поверхность стола. Её пальцы, лёгкие и точные, принялись за работу. Большой и указательный скользили по металлическим дискам, считывая информацию: диаметр, толщину, зубчатый край. Десять пенсов — в левую кучку. Пять — в правую. Фунт — отдельно. Мозг, лишённый визуальных помех, работал с предельной ясностью, составляя тактильную карту хаоса. Через какое-то время все монеты лежали аккуратными стопками. Закончив с этим, она взяла паракорд. Пальцы, уже разогретые монотонной работой, ловко начали плести «восьмёрку». Мышечная память сработала быстрее мысли. Петля, обнос, протяжка. Готово. Она провела подушечкой пальца по узлу, проверяя симметрию и плотность затяжки. Затем — «проводник».  Эвелин погрузилась в этот ритм: вдох — завязывание, выдох — развязывание. Это была медитация. Единственный островок полного контроля в море вынужденной беспомощности. В момент, когда её пальцы начали вязать третий, более сложный узел, в полной тишине раздался резкий, пронзительный звук, от которого даже Фузи громко поскрёб чем-то. Звонок в дверь. Рука скользнула к пистолету и тут же спрятала его за пояс, упирая холодную сталь в поясницу. Одним плавным, отработанным движением она поднялась с дивана и уверенно направилась к двери. Её мир был размыт до абстракции, но снайперская паранойя помнила точное расстояние до каждого предмета.  — Кто там? — уверенно спросила Эвелин.  — Почему ты спрашиваешь, а не смотришь в глазок, Эв? — донеслось снаружи чарующим низким голосом, смешанным с насмешкой. Эвелин развернулась и прижалась спиной к деревянной панели, словно баррикадируя её собственным телом. Её ладони упёрлись в дерево по бокам. Даже если он взломает замок, её вес станет физическим препятствием. Сделав глубокий вдох, она заставила свой голос звучать ровно и устало, маскируя адреналин. — Что ты хочешь, Джим?