Глава 28. Уроки.

— Я привёз оплату за твои превосходные выстрелы, как ты и просила.  По спине пробежалась лёгкая вибрация — он, должно быть, прислонился к двери с другой стороны. Они стояли спиной к спине, разделённые лишь несколькими сантиметрами дерева. Но пропастью недоверия и манипуляции. — Ты ведь сказал, что она уже на моём счету.  — Я передумал. — Он помолчал, давая ей прочувствовать всю значимость момента. — Считай, что ты меня переубедила, Эви. — Снова пятифунтовые? — Она медленно выдохнула и прикрыла глаза. — Где ты вообще достал полмиллиона пятифунтовыми купюрами? Это... амбициозная задача даже для тебя. — О, Эв. — За дверью послышался его низкий, довольный смех. Он обожал, когда она понимала масштаб его безумия. — Бары, пабы, закусочные, мелкие розничные магазины, нелегальные букмекерские конторы, проституция, торговля наркотиками на низком уровне или я просто ограбил банк — выбирай любой вариант.  — Не знала, что ты занимаешься проституцией, — после короткого смешка сказала Эвелин.   — Мы так и будем общаться через дверь? — В его голосе больше не было игры. Была настоящая, не терпящая возражений потребность. «Он ведь всё равно войдёт.»  Нехотя оторвавшись от двери, Эвелин проверила пистолет за поясом и медленно повернула ключ. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине прихожей.  — Заходи, — сказала она и, не дожидаясь, пока он переступит порог, уверенно, считая шаги до предметов интерьера, направилась в сторону кухни, оставляя Джима одного. — Будешь чай?  — Чай? Скучно.  — Тогда можешь оставить оплату на столе и идти туда, где не скучно, — бросила Эвелин, включая чайник. Прищурившись, она украдкой посмотрела в гостиную. Джим был размытым тёмным пятном, застывшим у журнального столика, рассматривающим её «слепую работу»: стопки монет и незаконченный узел на паракорде. Затем он шагнул в сторону клетки. Эвелин не дышала, её ладонь легла на рукоять «Глока». Пятно стало меньше. Он присел на корточки возле Фузи?  — Rattus norvegicus, — почти ласково произнёс Джим. — Domestica. Не котёнок, не щенок. Не сентиментальный хомячок. Крыса. — Он повернул голову, и Эвелин почувствовала, как его невидимый взгляд скользнул по ней, анализируя. — Они невероятны, знаешь? Социальные структуры, схожие с человеческими. Способность к эмпатии. Умение решать задачи, которые ставят в тупик приматов. И они способны на удивительную преданность. Поздравляю с приобретением, Эв. Наконец-то ты завела себе... ну, почти что ровню. Эвелин нащупала ручку чайника и начала наливать кипяток в две кружки, стараясь двигаться плавно. Но мышечная память не могла заменить зрение. Ей пришлось поднимать кружки и прислонять носик чайника к их краю, чтобы не промахнуться. Она лишь надеялась, что Джим, увлечённый рассматриванием Фузи, не подкрался к ней со спины и не наблюдал за её действиями, что его голова не склонилась в привычной манере набок, а довольная ухмылка не расползалась по лицу.  — Смотри, чтобы он не съел твой ядовитый цветок. — Его громкий голос донёсся из гостиной, заглушая тихий скрежет ножки стула по полу. Он отодвинул его с её привычного пути к дивану. — Что за полумрак у тебя сегодня?  Джим наблюдал, как она, взяв обе чашки, шла медленнее, чем обычно, едва заметно вытягивая носок для страховки, прежде чем сделать шаг. Эвелин обошла то место, где должен был быть стул, который он убрал с пути, с заученной точностью. — Решила, что Фузи будет проще привыкнуть к новому жилищу в такой атмосфере.  — М-м, — только и протянул он, принимая из её рук чай. И в тот же миг что-то маленькое и металлическое — вероятно, монета из её стопки — со звоном упало на пол и покатилось. Её голова инстинктивно дёрнулась на звук, но глаза остались пустыми и не сфокусированными. Она не сделала ни малейшей попытки проследить за предметом или найти его взглядом, лишь замерла, слушая, пока звук не затих. — Прости, неловко, — проговорил Джим без капли сожаления. Ему нравилось дразнить её, доводить до предела, за которым последует либо срыв, либо титаническое усилие воли, чтобы этот срыв подавить.  — Ничего страшного, — выдавила Эвелин, опускаясь на диван рядом с ним. — Ты сказал, тебе скучно. — Её голос прозвучал тихо, почти интимно. Она протянула руку и нащупала на столе отрезок паракорда. — Хочешь, покажу тебе кое-что... более интересное, чем чай? Он замер, и она почувствовала, как изменилось его дыхание — из насмешливого оно стало заинтересованным, тяжёлым, почти томным. — О, Эв… — он прошептал с почти благоговейным ожиданием. — Не знал, что тебе такое нравится.  — Дай руки. Оба запястья, — театрально скомандовала она, делая голос низким и властным. Джим, улыбнувшись, без малейшего сопротивления положил свои запястья ей на колени. Эвелин коснулась его тёплой кожи подушечками пальцев, отмечая ровный и спокойный пульс.  «Я бы никогда не протянула ему свои запястья. Да и тот факт, что он показывал мне своё жильё… это ведь доверие?» Эвелин не видела верёвку, но чувствовала её текстуру, её скольжение. Она переплетала паракорд вокруг его запястий не просто связывая их, а создавая сложный, симметричный узор, который выглядел бы как произведение искусства, будь она способна его видеть.  «Нет, это не доверие. Он заставляет меня чувствовать себя виноватой.» Её пальцы медленно скользили по его коже, по венам, чувствуя каждую неровность его предплечий. Она водила верёвку между его пальцами, обвивала ладони, оставляя большой палец свободным, но делая хватку абсолютно бесполезной.  — Он затягивается при сопротивлении, — прошептала она, её губы оказались в сантиметрах от его уха. Эвелин закончила вязку и провела пальцами по узлу, проверяя его безупречность. — И чем сильнее ты дёргаешь, тем туже он затянется. Вплоть до... онемения. Она откинулась назад, пытаясь разглядеть хоть какую-то реакцию на его лице в цветном тумане. — Расскажешь, что у тебя с глазами, дорогая? — его голос прозвучал непривычно тихо и почти нежно.  — Пока ничего непоправимого. Спазм аккомодации, — отрезала она, отводя лицо. Джим медленно кивнул, его связанные запястья лежали на её коленях как абсурдное доказательство её мнимого контроля. — Напряжение. Стресс. Организм всегда выдаёт примитивные биологические сбои. — Он наклонился чуть ближе, и его голос приобрёл заговорщицкий, интимный оттенок. — Может вытащить тебя из МИ6? Устрою так, что они сами тебя с радостью отпустят. Это, конечно, будет чертовски скучно... но если это вернёт тебе зрение, то я готов на такую скуку. В его словах не звучало ни капли насмешки, лишь опасная, полная искренность. Эвелин резко, почти инстинктивно, повернула к нему голову. — Чтобы я всю жизнь была тебе обязана? — её голос дрогнул. — Чтобы каждое утро, просыпаясь и видя чёткое небо, я вспоминала, что этим обязана тебе? — Она покачала головой, и горькая улыбка тронула её губы. — Нет, Джим. Это даже не искушение. Это... самая изощрённая форма рабства, которую ты мог придумать. Спасибо, что предложил. Я лучше ослепну. Он замер, рассматривая завязанный ею узел, пальцы невольно сжались от странного, почти благоговейного восхищения. Уголок его рта дрогнул, едва заметно приподнимаясь в полуулыбке. Она отвергла протянутую руку, не шагнула в приоткрытую им дверь. Вместо этого — выпрямилась, вскинула голову, продолжая бой.  Джим одним плавным движением высвободил запястья. Узел, который должен был затягиваться, развязался в его руках за секунду. Он знал, как это сделать с самого начала. — Сколько пафоса, дорогая. — Джим провёл кончиком паракорда по её щеке, ухмыляясь тому, как она вздрогнула. — Скажи, кто будет заботиться о твоей крысе, когда ты, споткнувшись в этом «полумраке», свернёшь себе шею? Кто будет кормить Фузи? Ты обрекаешь его на медленную смерть от голода и жажды рядом с твоим разлагающимся телом.  Эвелин поднялась с дивана. Её движения обрели ту самую снайперскую, экономичную точность, которую он так ценил в ней. Она медленно подошла к клетке, чтобы не напугать крысу, аккуратно провела пальцами по металлическим прутьям.  Её рука потянулась за спину, к «Глоку» за поясом. Джим замер, предвкушая, что сейчас она пристрелит крысу, стирая свою идиотскую потребность в другом существе, или направит ствол на него самого. Но нет. Рука неумолимо поднималась выше.   Джим, чей пульс всегда был ровным, как тиканье дорогих часов, почувствовал, как его сердце разрывается в груди дикой, хаотичной дробью. Словно кто-то вколол ему адреналин прямиком в аорту. Кровь ударила в виски оглушительным гулом, заглушив на секунду всё. Он резко поднялся и в три шага преодолел расстояние между ними. Его рука, обычно изящная и неторопливая, метнулась вперёд со скоростью кобры, выбивая оружие из её руки. Пистолет звонко ударился о пол, загоняя только подошедшего к решётке Фузи обратно в домик.  — Твою мать, Джим! — Она прижала руку к груди, накрывая её другой. — Какого чёрта ты делаешь?  Эвелин ждала ответа, но он не мог его выдавить. К горлу подкатила тошнота — точная копия унизительной судороги, которая скрутила его во сне, когда Джим стоял на коленях перед её окровавленным телом.  Если бы у него была душа, он был бы до её глубины рад, что сейчас глаза Эвелин не могли разглядеть, как мелко и беспомощно дрожали его пальцы.  — Ты… — заставив свой голос работать, Джим поднял пистолет. — Собиралась положить его на полку?  Эвелин, всё ещё сжимая ушибленную руку, попыталась привычно закатить глаза. Уголки его губ дрогнули — это было мило, ведь зрачки остались практически на месте.  — А что ещё я, по-твоему, могла сделать? Застрелиться? Джим с силой сжал переносицу, пытаясь физически выдавить из головы картинку, которую она только что вызвала. Эвелин, не ведая того, призвала его кошмар, сделав алую струю на её шее и его блаженную, безумную улыбку, сменяющуюся ледяной пустотой, осязаемо реальными. — Просто не бери его в руки, пока не восстановишь зрение.  — Ты... странный.  — У тебя есть лакомства для Фузи? — Он перевёл тему, не желая продолжать обсуждать преследующий его из ночи в ночь сон. Его голос вновь приобрёл бархатные, заговорщицкие нотки. — И можно ли мне его взять?  — В таком случае мне придется взять «Глок». — Джим наблюдал, как она настороженно сдвинула брови. — А ты, кажется, этого не хочешь.  — Я не причиню вреда крысе, обещаю.  Эвелин замерла, но пальцы непроизвольно сжались. Не сводя с него пустого взгляда, она всё же кивнула.  — Лакомства в ящике под клеткой.  Его пальцы нежно обхватили её запястье — совсем не так, как в прошлый раз. Не с целью удержать, не с намерением сковать движения, а лишь чтобы она шла рядом. Он отвёл её в гостиную и усадил на ковёр.  — Посиди здесь, мы сейчас.  Джим открыл указанный ящик, быстро пробегая взглядом по содержимому. Выбрав сушёный банан, он, не заботясь о том, что крошки испачкают дорогую ткань, сунул лакомство в карман своего пиджака. Всё это время из клетки за ним следила пара чёрных бусинок-глаз. Фузи подошёл довольно близко, его нос трепетно шевелился, улавливая новый, соблазнительный аромат. — А ты любопытный, — тихо констатировал Джим с одобрением. Он медленно, без резких движений, открыл дверцу клетки. Не пытался засунуть руку внутрь, не пытался схватить, лишь опустился на колени, положил на ладонь кусочек банана и замер, выставив открытую руку в проём.  Долго ждать не пришлось. Фузи, оказавшийся существом общительным и бесстрашным — что совсем неудивительно для домашней крысы — через минуту уже деловито устроился на его ладони, сжимая лакомство передними лапками и быстро пережёвывая. Тихо хмыкнув, Джим плавно поднялся и опустился на ковёр рядом с Эвелин. Теперь они оба сидели на полу, а Фузи, закончив с бананом, принялся старательно чистить лапки и умываться, совершенно не смущённый сменой обстановки. Джим не спеша достал из кармана ещё один кусочек сушёного банана и тут же поймал взгляд Фузи, но, прежде чем отдать лакомство, издал пальцами щёлкающий звук. — Павлов — скучный теоретик, — тихо пояснил он, как будто читая лекцию. — Но его идеи работают. Он повторил манёвр несколько раз, всегда со щелчком, всегда с последующим угощением. Крыса, умная и пищемотивированная, быстро уловила связь. Всё её внимание было теперь приковано к его пальцам. Затем Джим сместил фокус. Он убрал её волосы за ухо и положил лакомство на плечо Эвелин, вместо своей ладони. Она невольно напряглась. — Не двигайся. Джим щёлкнул. Фузи, не раздумывая, рванулся вперёд. Цепкие, уверенные лапки впились в трикотаж её свитера, острые коготки деликатно кольнули кожу плеча через ткань. Существо было невесомым, тёплым, живым вихрем, который устроился на её плече, сгрёб лакомство и принялся трапезничать, издавая довольное постукивание зубами. Эвелин замерла, охваченная внезапным вихрем ощущений. Трепет. Именно это слово пронеслось в её мыслях. Настоящий трепет от этого крошечного, доверчивого тепла на её теле.  — Как ощущения? — поинтересовался Джим, жадно улавливая каждой микродвижение на её лице.  — Колется, — с улыбкой ответила она.  Джим бережно снял Фузи с её плеча и посадил на пол. Крыса, ободрённая успехом, тут же устремила на него взгляд. — Повторим? — риторически спросил Джим, и снова раздался тот самый щелчок.  Фузи, не раздумывая, взобрался по руке Эвелин на плечо, получая заслуженную награду. Щелчок запомнит не только крыса. Вместе с ощущением тёплого грызуна на плече звук будет неразрывно связан с ним, с Джимом. Этим простым действием он вписывал себя в её вселенную, становился её частью на самом базовом, физиологическом уровне. Но вот в этот момент, глядя на эту картину бесхитростной манипуляции — на крысу, сидящую на её плече, на её застывший профиль и чуть сощуреные от улыбки глаза — Джим  поймал себя на чём-то абсолютно идиотском. Его рука, будто помимо его воли, потянулась вперёд. Он нежно, одним пальцем, провёл по её лицу, от виска к подбородку. Рука дёрнулась, как от огня. «Что, чёрт возьми, это было? — пронеслось в его голове с ясностью, достойной лучшего применения. — Симбиоз? Гармония? Какие ещё сентиментальные ярлыки можно на это навесить?» — Где ты этому научился?  Джим не торопился с ответом, наблюдая, как Фузи, закончив с бананом, потянулся и лизнул мочку её уха. Эвелин непроизвольно вздрогнула и издала смешной звук, похожий на что-то между смехом и всхлипом.  — В Белфасте. — Джим уловил, как уголки её губ тут же поползли вниз от понимания, что он не шутил, когда соглашался с её высказыванием о том, что родился в Преисподней. — Ты ведь хотела знать, откуда я.  — Приятное место, чтобы научиться убивать ещё в детстве, — тихо произнесла она.  — Верно. Однажды я нашёл неразорвавшуюся самодельную бомбу. Все побежали звать военных. А я... я сел на корточки и смотрел. Водил по ней пальцем и думал: «В этой железке — больше власти, чем у всех политиков в Ратуше». Это была самая красивая вещь, которую я видел. Мне было шесть и это был мой первый урок. Красота — в потенциале хаоса.  Эвелин медленно выдохнула, видимо, погружаясь в тот мрак, о котором он говорил.  Выдав крысе ещё кусочек лакомства, Джим продолжил рассказ голосом, лишённым эмоций:   — Мой отец... был мелким торговцем и стукачом. И для «республиканцев», и для «лоялистов». Дома он читал мне сказки, а днём продавал имена. Однажды его нашли. Мать сказала мне: «Никому не говори, кем был твой отец». А я подумал: «Почему? Он был гением. Он понял, что все флаги — тряпки, а единственная истина — это информация. И страх». Второй урок — в теории людьми легко манипулировать.  Фузи, насытившись и осмелев, деловито развернулся на плече Эвелин и неуклюже повис на вороте её свитера. Джим уверенно подхватил крысу за бочок, не дав сорваться. И вновь почувствовал «идиотское ощущение». Оно было тёплым и... лёгким. — В школе… нужно было выбирать сторону. Я выбрал обе. Передавал сплетни одной группировке о другой. И смотрел, как они дерутся на пустыре. Они думали, что сражаются за Ирландию или за Королеву. А на самом деле они сражались за меня. Ради моего личного, маленького спектакля. Третий урок. Теория работает. Мир — игровое поле. — Ты сказал, что отца забрали. А твоя… мама?  — Она была обычной, даже не пытающейся выжить. После смерти отца она пила, была слабой и жалкой. Никакой силы воли. — Джим взглянул на крысу, которую так и держал в руках. — И я, устав от её «серости», решил провести эксперимент. Я знал о заложенной бомбе в пабе, куда она должны была пойти. Я мог её предупредить. Но не стал. Я сидел у окна и ждал, наблюдая за взрывом, желая почувствовать боль или отчаяние. А получил… удовольствие. Это был урок обо мне.  Он усмехнулся, глядя, как она бессознательно прикусила нижнюю губу, а её пальцы судорожно сжали край свитера. Она отчаянно пыталась всмотреться в его лицо, пытаясь понять, не шутит ли он.  — Мне жаль, Джим, — наконец произнесла она и сделала небольшую паузу. — Но… это ничего не меняет. Твоё детство не уменьшает ту боль, которую я пережила из-за тебя.  Мир, который он только что выстроил для неё — мир, в котором он был жертвой обстоятельств, логичным продуктом среды, — рассыпался в прах. Он никогда не позволял себе выворачивать душу наизнанку, предъявлять испачканную в грязи и крови основу своего «я». Он сделал это для неё. Эта… откровенность была самым ценным, что у него было. Ценнее всех денег, всех операций. А она... она взяла этот дар, внимательно рассмотрела и вернула обратно со скучной констатацией: «Ничего не меняет».  Пальцы, всё ещё державшие Фузи, судорожно сжались. Он не осознавал этого. Это был слепая потребность сжать, раздавить, уничтожить источник невыносимой боли. Крыса пискнула — коротко, жалобно, задыхаясь. И этот звук, этот жалобный писк, пронзил адреналиновый туман. Джим не отпустил бы её из жалости или сострадания. Крыса была ничем. Но он поднял взгляд на Эвелин. На её широко распахнувшиеся глаза. На её лицо, на котором не было страха за себя, но на котором, он это чувствовал, могло появиться страдание за другое существо. Пальцы резко разжались. Он отпустил Фузи, потому что не смог бы вынести этого холодного неприятия во взгляде Эвелин. Взгляда, которым смотрят на ползучих тварей, на нечистоты, на то, что хочется выжечь калёным железом. Именно так мать смотрела на отца в его воспоминаниях — с брезгливостью, от которой сводило желудок. Именно так смотрели на него самого в Белфасте.  Он поднялся и направился к выходу, больше не в силах выносить её присутствие — разговор был исчерпан. Его пальцы сомкнулись на металлическом холоде дверной ручки. Джим уже предвкушал, как свежий воздух кольнёт лёгкие, когда голос Эвелин прорезал пространство между ними. — Джим.  Он не обернулся, лишь замер, давая понять, что услышал.  — Ты отпустил мою крысу.  — И? — Джим обернулся, цокая языком. Он знал, что отпустил крысу, что за нелепое напоминание?  — Я не найду его самостоятельно.   — Хочешь, чтобы я помог?  — Да. — Эвелин едва заметно улыбнулась. — Помоги исправить хотя бы это. Она не прощала его и не говорила, что всё меняется. Но она давала ему шанс остаться. Не в роли исповедника или манипулятора, а в роли того, кто может сделать что-то простое и правильное. Брови Джима резко сошлись к переносице и опустились, делая взгляд тяжёлым, зубы сжались до играющих желваков. Он шумно выдохнул, а затем театрально закатил глаза, хотя и знал, что она этого не увидит.  — Как ещё мне тебя развлечь, дорогая? — ядовито спросил он, ожидая возражения или не менее слабой колкости, но Эвелин лишь терпеливо молчала. Несколько раз сжав и разжав кулаки, Джим снял пиджак и швырнул его в сторону вешалки. — У тебя есть какие-нибудь фрукты или ягоды?  — Кажется, была голубика. — Она встала и направилась к холодильнику.  «Ну и как эта слепая, к чертям собачьим…» — мысль ударила по нервам, словно током. Джим резко рванулся с места, шумно пересёк комнату крупными шагами и буквально вырвал упаковку из её рук, когда она каким-то чудом нашла и уже доставала ягоды из холодильника. Пластик хрустнул. Синие ягоды с глухим стуком посыпались на пол, рассыпавшись у их ног. Эвелин, не видя и не ожидая такого, инстинктивно отпрянула и наступила сразу в несколько ягод. Холодная, липкая мякоть раздавилась под её босой ступней. «Нет, ну правда, почему? — с бешеной яростью подумал Джим, глядя на её ноги. — Почему она таскает с собой сто пар чистых носков, а дома ходит босиком?!» Он стоял, тяжело дыша, с пластиковой коробкой в руке, смотря на синеву, размазанную по полу и по её коже, готовый её задушить, а она… рассмеялась?! Не нервно, не истерично, а глубоко и абсолютно искренне, даже согнувшись и ухватившись за дверцу холодильника.  Это было хуже, чем удар. Это было унизительно. Кровь снова прилила к его лицу, и он уже собрался излить на неё новый поток яда, как вдруг его взгляд поймал движение. Из гостиной, ведомый неотразимым ароматом, к месту катастрофы уже нёсся Фузи, его нос трепетно шевелился, а маленькое тельце напряглось в предвкушении пира. — Не двигайся! — скомандовал Джим.  Он присел на корточки, когда Фузи подобрался к третьей ягоде. Джим не стал хватать его, а просто подсунул ладонь под пушистое брюшко, позволяя крысе закончить с крупной голубикой, и лишь затем мягко поднял его. — На, держи своего жирдяя. — Он протянул ей тёплый, довольный комочек. Эвелин инстинктивно приняла крысу, прижав к груди. И в этот момент Джим заметил то, что заставило его застыть — в уголках её глаз собиралась влага.  Он видел мир как поле для манипуляций, где каждая связь — уязвимость, а каждое чувство — рычаг давления. Для неё же он стал местом, где, зная цену риска, она могла позволить себе любовь к этому уродливому существу. Это осознание придавило его тихой, незнакомой тяжестью. Кажется, исправлять предстояло нечто гораздо большее, чем потерянного грызуна. — Не слушай его, Фузи, ты не жирдяй, — возразила Эвелин, прикидывая вес крысы на ладони.  Джим, не говоря ни слова, аккуратно поднял её и усадил на кухонную столешницу.  — Что ты делаешь? — поинтересовалась она, поглаживая крысу. — Убираю эту липкую мерзость, пока к одной крысе не присоединились все её сородичи с района, — отрезал он, наклоняясь за уцелевшими ягодами. Его пальцы собирали голубику, а сознание выстраивало альтернативную реальность с пугающей скоростью и ясностью. Вот так они могли бы жить: совместная уборка дома, он планирует убийство, а она тренирует Фузи приносить ей патроны для винтовки.  Джим так ясно видел эту картинку, что у него свело скулы.  Выпрямившись, он упёрся взглядом в её перемазанные ноги. Синие разводы сока на бледной коже выглядели дико интимно. Он с отвращением поймал себя на мысли, что запомнит этот абсурдный узор. В воздухе повисло невысказанное напряжение. Внутри него что-то щёлкнуло — старый, испытанный механизм: сближение, прикосновение, контроль. Он исчерпал слова. Исповедь о Белфасте повисла между ними тяжёлым, окровавленным подарком, который она не приняла. Что оставалось? Только это. Язык тела. Глубинный, примитивный, неоспоримый. Взяв полотенце, Джим тыльной стороной пальцев по своду стопы, чувствуя липкую прохладу ягодной мякоти и только затем принялся вытирать её ступни. Закончив, медленно выпрямился. Ему нужно было физически ощутить, что связь восстановлена. Что несмотря на её ледяное «ничего не меняет», он всё ещё может дотянуться до неё, может заставить её тело отозваться там, где разум сопротивлялся. Он жаждал не просто её, а подтверждения своей власти над этой ситуацией, над ней, над хаосом, который она внесла в его расчёты. Его лицо приблизилось к её лицу. Дыхание смешалось с её дыханием. Он видел каждую ресницу, каждую неровность на её коже даже в полумраке кухни. Он был готов стереть дистанцию, превратить её сопротивление в стон, боль — в страсть, а сложность — в простой физиологический акт. Это был его последний аргумент. Самый веский. Но прежде чем его губы коснулись её губ, Эвелин отвернулась. Резко. Решительно. Его поцелуй замер в сантиметре от её щеки, обжигая воздух. Она не отпрянула. Не оттолкнула его. Она просто... не позволила. — Я знаю, что ты делаешь, — её голос прозвучал тихо, но с такой стальной ясностью, что его будто окатили ледяной водой. — Я знаю тебя слишком хорошо, Джим. Он замер, его тело всё ещё было напряжено в порыве, который не нашел выхода. — Это не раскаяние, — продолжила она, глядя куда-то в стену над его плечом. — И не уважение. Это всё та же манипуляция. Контроль. Поглощение. Ты исчерпал все свои трюки, и теперь пытаешься взять то, что осталось. Моё тело. Как будто оно — финальный приз в твоей игре. Она медленно перевела на него взгляд, всё ещё расфокусированный, но уже, вероятно, более ясный судя по размеру зрачков.  — Ты вывернул душу наизнанку и теперь ждёшь, что я расплачусь за это своей. Я отказываюсь быть твоей наградой за исповедь. Её слова висели в воздухе, разрезали его порыв, вскрывали и показывали неприглядную изнанку. Внезапную, пошлую простоту его мотива. Она видела его насквозь. И в этом не было ничего эротичного. Только холодная, неумолимая правда. — Раскусила, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли смущения. Было... восхищение. Глубокое, почти религиозное. — Снова. Всегда. Он сделал шаг назад, давая ей пространство, которое она так яро отстояла. Его взгляд, только что искавший её губы, скользнул по её лицу, избегая встречи с глазами. Словно не найдя ничего интересного в её мимике, Джим направился к выходу выверенными шагами. Он не смотрел по сторонам, даже не забрал свой пиджак, лишь шёл через её дом, как через выжженное поле, позволяя этому чёрному шару под рёбрами взорваться. Ярость. Не на неё. На себя. На свою неспособность придумать новый ход. На невыносимость этой новой реальности, в которой с ней больше «ничего не работает», а находиться рядом — всё равно что дышать стеклом.   Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Эвелин не двинулась с места, оставаясь сидеть среди осколков своего вечера, своей надежды, своей очередной наивной попытки что-то исправить. Воздух всё ещё хранил тепло его тела, его запах, а в тишине звенело эхо его шагов. Она протянула Фузи ягоду, наблюдая, как он с удовольствием поглощает лакомство, впиваясь коготками задних лапок в её ладонь.  — Я бы хотела, чтобы ты остался. Хотела бы… чтобы ты просто подошёл, сел рядом и обнял меня. Так же крепко, как в квартире с видом на Тауэр.  Она смахнула с щеки предательскую слезу тыльной стороной ладони, с силой, будто хотела стереть саму слабость. — Я понимаю тебя, чёрт возьми. Я понимаю тебя так, как, наверное, никто никогда не поймёт. Мы же… два травмированных ребёнка. Два испуганных зверька, которые кусают руку, которая их гладит, потому что уверены — в конце концов, в ней окажется нож. Мы отвергаем привязанности, потому что это единственный способ не быть брошенными. Мы тонем в своей боли и пытаемся в ней же утопить других, чтобы хоть на секунду почувствовать, что не одиноки в этом болоте. Она закрыла глаза, чувствуя, как по лицу снова текут слёзы. На этот раз она не стала их смахивать. — И я бы хотела… чёрт, я так хочу верить тебе, Джим. Но ты же сам научил меня не доверять. Пожалуй, это был твой самый главный урок для меня.