Глава 32. Эта ночь.

Переодевшись в традиционный костюм-тройку, призванный не только внешне выстроить безупречную холодность, но и служить барьером против любых проявлений эмоций, Майкрофт уверенно вошёл в небольшой зал, доступ в который имелся только у высокопоставленных личностей с приоритетом «Ультра».  Очередной кризис, требующий его немедленного внимания. Очередная попытка посеять хаос среди порядка. Очередная бессонная ночь, вот только на этот раз принесённая в жертву государственной необходимости, а не мисс Девере.  Он оглядел всех собравшихся, отмечая, что леди Смолвуд, прежде непоколебимо встречающая его взгляд, сегодня вглядывалась в него с не уступающей ему цепкостью. — Вы впервые заставили нас ждать, мистер Холмс, — бросила Алисия.  Майкрофт не стал отвечать, лишь молчаливо опустился в своё кресло, отгоняя неприязненную мысль о том, что его сегодняшний маршрут занял непозволительно много времени, что он впервые за двадцать лет вошёл в этот кабинет последним и что это, разумеется, не осталось незамеченным. И зачем, спрашивается, он потакал этой спонтанной поездке? Статистика доказывала, что встречи на нейтральной территории не повышают уровень безопасности. Пригласить её к себе было бы разумнее. Совсем не встречаться — идеальнее. Но нет, его непоколебимый разум предпочёл проанализировать все риски, включая маловероятный, но деструктивный сценарий, при котором она, получив очередной психологический удар от беседы с братом, нанесёт ущерб сама себе. Чистейшей воды эмпатия, возведённая в ранг стратегического расчёта. — В ответ на кибератаку наша сеть безопасности была полностью пересмотрена и усилена. Хищение в Корее пресечено. Все лица, обладающие сведениями особой важности, либо изолированы на защищённых объектах, либо… нейтрализованы. Но, вопреки всем предпринятым мерам, произошло кое-что, что нельзя скрыть даже от прессы… В окрестностях Килдэра мгновенной смертью умерли тридцать человек. У каждого — точечный отёк лёгких, химический ожог дыхательных путей. Картина идеально соответствует воздействию одного из наших прототипов на основе синтеза фосгена, который Джеймс Мориарти, очевидно, выкрал.  Стоило прелюдии завершиться, а разговору перейти к обсуждению вопроса, Майкрофт тут же устремил на него всё своё внимание.  — Носитель? — коротко уточнила Смолвуд.  — В том-то и загвоздка, — ответил начавший разговор мужчина, подчёркивая исключительность проблемы. — Носителя нет. Ни распылителей, ни капсул, ни следов заражения на поверхностях. Ничего.  — Как это возможно?.. — кто-то из присутствующих не сдержал недоумённого шёпота.  — Это и есть почерк Мориарти. Загадка без материальных доказательств. — Голос Майкрофта был уверенным и отрешённым, как и всегда. — Однако, сложнейшие битвы, выпавшие на наш век ведутся не в полях, а в умах. Это — битвы за нарратив. Мы не станем отрицать факт применения газа, но мы обязаны перехватить интерпретацию.  — Мы уже убрали все следы, ведущие к нам и подбросили неоспоримые улики, указывающие на работу террористических группировок. — Произнёс один из собравшихся. — Готова и трактовка событий для СМИ: «Британские спецслужбы предотвратили попытку контрабанды опаснейшего нервно-паралитического газа через Ирландию. В ходе спецоперации один из контейнеров был повреждён, что привело к трагическим последствиям. Расследование установило причастность международной преступной группировки». — Превосходно, — отозвалась Смолвуд. — И загрузите информационное пространство шумом. Пускай журналисты тонут в «скандале с прослушкой канцлера», «потере ядерных кодов» и… — Майкрофт поймал на себе многозначительный взгляд Алисии. — «любовнице премьер-министра». Вопреки её расчётам, его лицо осталось непроницаемым, не выдало ни единой эмоции. У безэмоциональной машины решений нет любовницы. И никогда не было.  Мысль о том, что она знает и что это попросту тонко рассчитанная пытка, обёрнутая в демонстрацию власти, была отброшена. Ведь Смолвуд всегда была прагматиком.  — Нам также необходимо перенаправить внимание Мориарти, — перехватил инициативу Холмс. — Создать управляемого противника, на которого Джеймс будет тратить все свои ресурсы.  — Уже составляю запрос списка его конкурентов на криминальной арене, готовых к… «сотрудничеству», — кивнула женщина, сидевшая дальше всех, и сделала пометку в лежащем перед ней блокноте.  — Что ж, раз уж мы перешли к обсуждению ресурсов… — вновь заговорила Смолвуд. — пора признать очевидное — мисс Девере не обладает влиянием на Мориарти. Держать её в резерве больше не имеет стратегического смысла. Ресурс. Какое унизительное слово, а ведь ещё совсем недавно он и сам считал её ресурсом.  — Желаете вновь вернуться к обсуждению её ликвидации? — озвучил мысли Майкрофта мужчина, сидевший подле Смолвуд. — Что вы, — Алисия гордо вздёрнула подбородок. — Как верно заметил мистер Холмс в прошлое обсуждение, её уникальные навыки могут быть полезны МИ6 на других заданиях. Например, в Сербии.  Майкрофт едва удержался, чтобы не сжать челюсть, чтобы не выдать себя.  С вероятностью восемьдесят семь процентов — он просчитал это точно — Смолвуд лишь предполагала и проверяла. Она апеллировала его же словами, его же умозаключениями, вот только… Вот только теперь, вопреки холодному расчёту, ему совершенно не хотелось отправлять Эвелин на это задание. Ему в принципе не хотелось подвергать её опасности. Но сказать «нет» он не мог — это было бы не только прямым поражением в его основной задаче: использовать все доступные, прости Господи, ресурсы для защиты государства; но и стало бы проявлением слабости, которую непременно заметили бы все присутствующие.  — Как вам будет угодно, леди Смолвуд. При условии, что операция в Сербии будет согласована со мной, а не преподнесена как факт. — Майкрофт не менее многозначительно взглянул на Алисию. — Мы ведь не желаем повторения корейского инцидента из-за поспешных решений.  — Вы правы, мистер Холмс, — произнесла она с ледяной вежливостью. — Корейский инцидент… был поспешным.  — Полагаю, можем расходиться и приступать к обязанностям? — уточнила женщина с блокнотом.  — Полагаю, — холодно заключил Майкрофт, неспешно поднимаясь.  Направляясь к выходу, он трижды прокрутил запонку на левом манжете по часовой стрелке, вспоминая все события, происходящие в Сербии в этом году, тут же прикидывая возможные варианты операций для серого агента и вероятность… неблагополучного исхода.  ​​Он мгновенно представил три наиболее вероятные причины гибели в подобных операциях, и каждая мысленно проецировалась на Эвелин с пугающей чёткостью. Это было недопустимо. Эмоциональная вовлечённость снижала эффективность анализа на двадцать три процента. Он должен был думать об «агенте», а не о конкретной женщине с чёрными волосами и вздёрнутым подбородком, которая смеялась над его сервизом.  К моменту, когда Майкрофт дошёл до машины, его разум оставил лишь два события, которые могли побудить Смолвуд прибегнуть к помощи Эвелин. Но этого было недостаточно для абсолютного контроля над жизнью мисс Девере, поэтому, усевшись на заднее сидение и отдав водителю распоряжение выдвигаться, он принялся изучать наспех открытые материалы на своём ноутбуке.   Мелкие снежинки с особой щепетильностью пытались заполонить собой лобовое стекло, вынуждая дворники активно работать и издавать неприятный шуршащий звук, который Майкрофт упрямо заставлял себя не замечать. Однако его недуг в отсутствие Эвелин, казалось, совершенно утратил всякую сдержанность и сосредоточил всё внимание исключительно на этом звуке, вынуждая его оторваться от экрана и взглянуть в окно.  — Прошу, остановите машину, — поддаваясь иррациональному соблазну, попросил Майкрофт.  Служебный автомобиль остановился возле тротуара, разрезая ночь мигающими оранжевыми огнями аварийного сигнала.   Он покинул тёплый салон, шагая под этот ледяной танец, позволяя снежинкам мягко ложиться на волосы, холодными поглаживаниями просачиваться под ворот пальто и ласкать его ладонь, которая совершенно не реагировала на это прикосновение, ведь была столь же холодной.  Немного выждав, пытаясь предсказать траекторию падения отдельно выделенных взглядом экземпляров, Майкрофт достал телефон. Камера вмиг запечатлела первый снег над Темзой. Посчитав кадр достаточно технически приемлемым, Холмс вернулся в автомобиль. И… в свой образ, отсекая желание отправить ей этот вид, бесстрастно переключаясь на дело Мориарти, которое, безусловно, было важнее и требовало безотлагательной работы всех его аналитических возможностей.  Сербии и делу Эвелин не осталось места на небольшом экране. Отчёты о работе по контролю инфополя сменялись отчётами о погибших, а затем запросами о конкурентах Мориарти, которых система могла бы легко подкупить, а после столь же легко уничтожить.  Майкрофт изучал одного убитого за другим, выхватывая детали и пытаясь понять, как Джеймс мог убить совершенно разрозненных людей, находящихся в разных домах, хаотично разбросанных по населённому пункту. Совершенно никаких общих связей. Ни намёка на паттерн, ни зацепки, ни логики. Только одинаковая, мгновенная, химическая смерть. Он закрыл глаза, представляя довольное лицо своего брата, если бы тот только мог увидеть эту очередную головоломку.  Холмс не любил такие ночи, не любил спонтанные брифинги. Его график, всегда распланированный с точностью до минуты, не терпел вмешательств, делая Майкрофта более резким и менее терпимым. И сейчас его страшно раздражало, что остальные не могли работать столь же эффективно, что ответы на его запросы спустя пятнадцать минут всё ещё не последовали. А потому мысли упрямо срывались к проницательному взгляду Смолвуд, цеплялись за её намёки и особенно надолго задерживались на желании Алисии устранить Эвелин едва ли не с самого начала.  Он вновь взглянул на фотографию заснеженного Лондона, привычно выстраивая неоспоримую цепочку доказательств, которая привела его к осознанию, что все эти мысли не более чем проекция его страхов, совершенно не совпадающая с действительностью. Похожее навязчивое состояние вынуждало его постоянно вторгаться в жизнь брата, контролировать не только его самого, но и всё его окружение. Но разве он виноват в том, что ни Шерлок, ни Эвелин не были в состоянии эффективно выстроить свою жизнь? Что оба занимались деструктивной бессмыслицей, губившей весь их потенциал? Внезапно отметив, что эти двое, явно посланные ему в наказание за его блестящий разум, к тому же являются представителями одной возрастной группы, Майкрофт тяжело вздохнул.  По возвращении домой, совершенно игнорируя стрелки часов, показывающих двадцать минут второго, он принялся изучать расписание снайперского тренировочного полигона.  — Подать для вас поздний ужин? — спросила едва успевшая проснуться хранительница его поместья, которая не ожидала возвращения хозяина сегодня.  — Нет, благодарю, возвращайтесь ко сну, — ответил Холмс, выуживая из ящика портсигар и зажигалку.  Сигарета почти коснулась губ и лёгкая улыбка на миг озарила его сосредоточенное лицо от воспоминания первой, абсолютно нелепой попытки Эвелин закурить. Шерлок, впервые попробовавший табак, точно так же заливался кашлем.  Густой, горький дым заполнил рот, проникал глубже, в лёгкие, даруя короткий момент спокойствия на долгом выдохе. Отмечая пагубные привычки брата и… любовницы, Майкрофт никогда не задумывался о своей. Или задумывался, но считал её более корректной и менее пагубной.   Глядя на поднимающийся к потолку дым, врезающийся в потолок и расходящийся невесомым туманом по всему кабинету, Майкрофт решил, что тянуть больше нельзя, что эта поездка в Сербию непременно должна стать последней для Эвелин в качестве неофициального агента.  Он вернулся к расписанию полигона. Идеальное время — утро, после полноценного сна — было вычеркнуто на недели вперёд. Его пальцы, привыкшие дирижировать событиями, могли бы, конечно, расчистить этот график, но это потребовало бы запросов, объяснений, внимания. Внимания к ней. И к нему. Единственным свободным промежутком были сумерки в четверг. Время для новичка абсолютно гибельное: впервые искать высококлассного снайпера, расставившего всевозможные ловушки, на огромной территории полигона в предвечерье, которое наверняка и вовсе успеет перерасти в тьму, было несправедливо сложным условием. Но единственно возможным. Он вписал её имя, дополняя заметкой для инструктора, что это тестирование на контрснайперскую позицию, и принялся тщательно составлять заметки для утренней беседы с премьером. Неофициальной, разумеется.   Когда стрелки часов показывали без двадцати три, Майкрофт наконец-то поднялся из-за стола. Он возвращался домой поглощённый внутренним анализом, однако сейчас ему жизненно необходимо требовалось убедиться, что все совершённые по приходу механические действия были правильными.  Вернувшись в прихожую, Холмс удостоверился, что пальто висит как следует, обувь расставлена чётко по необходимой его психике линии, а перчатки лежат на комоде с идеальной симметрией.  Только после этого ритуала он позволил себе пройти в спальню.  Пиджак и брюки отправились на вешалку, последние, разумеется, легли на штангу идеально по центру. Галстук и золотые запонки спрятались в ящике для аксессуаров. Рубашку он аккуратно сложил и положил в корзину для грязного белого белья. Майкрофт никогда не задумывался, что, пожалуй, никто в мире, кроме него, так не делает, что все обычные люди небрежно бросают одежду. В эту же корзину отправилась майка, а вот носки аккуратно опустились в другую, для тёмного белья.  Душ всегда была одним из способов снизить уровень симпатической активации. Горячая вода приятно согревала кожу, окрашивая её в розовый.  Майкрофту всегда с трудом засыпал. Казалось, что мозг, поглощённый пережёвыванием данных, никогда не достигал состояния усталости. Сон всегда был поверхностным, не давая ему возможности по-настоящему отдохнуть. Он пробовал медитацию, но она не была способна снизить хронически повышенный уровень кортизола, снотворных же Майкрофт всегда избегал, считая их недопустимыми из-за снижения когнитивной реакции. И сейчас, стоя под практически обжигающим потоком, он понимал, что перегрузка достигла пика, заставляя думать о психофизиологическом механизме снижения напряжения.  Пальцы уже почти коснулись члена, но мысль о собственном теле, подчиняющемся низменным, пусть и прагматичным, рефлексам, вызвала волну такого острого, леденящего отвращения, что все мышцы едва не свела судорога.  Он и без того уже дважды опустился до презираемой им биологии с Эвелин. Но с ней хотя бы можно было влиять на процесс, читать её, управлять ситуацией — это была сложная партия, пусть и на интимном поле. Его разум был вовлечён в анализ, предугадывание, реакцию. Здесь же не было внешнего объекта для управления или анализа, лишь признание, что его тело — обычная биологическая машина, требующая примитивного обслуживания.  Закончив с душем, Майкрофт вытерся, тщательно контролируя, чтобы на теле не осталось ни единой капли. Во избежании повторения несанкционированных утренних домогательств со стороны Эвелин, он теперь предпочитал спать в пижаме. Даже если знал, что эта морально… гибкая женщина в другом городе.  Подушки были взбиты и ровно уложены на широкой постели, концы одеяла симметрично свисали по бокам, а экран телефона показывал беспощадные пятнадцать минут четвёртого.  Он ворочался ещё минут тридцать, пока пришедшие на ум исторические подтверждения того, что французские аристократки веками измывались над британскими джентльменами, неожиданно не помогли уснуть.  На сон оставалось менее трёх часов. Однако самоуважение, разумеется, не позволит Майкрофту выглядеть уставшим. 

***

Колючие, по-настоящему зимние снежинки, изредка просачивающиеся под ворот, вынуждали редких прохожих ёжиться и сильнее кутаться в шарфы и пальто.  Джим же неспешно прогуливался по узким улочкам Льюиса намеренно расстегнув пальто. Он позволял ледяным кристаллам ласкать его, и с наслаждением представлял, как первый снег дезорганизует величественный Лондон, внося в жизнь гордых британцев, презирающих мелкие неудобства, хаос: машины скользят, увеличивая количество аварий, люди переполняют больницы с растяжениями и переломами, а графики общественного транспорта рушатся.   Он замер, любуясь этой прекрасной, кружащейся перед ним анархией. Как и его мысли, ни одна снежинка не повторяла траекторию другой — ветер всегда вносил непредсказуемые корректировки.  Эта метель вызывала в нём искреннюю радость и олицетворяла собой его идеальный мир, в котором случайность, а не порядок, являлась главным правилом. Впрочем, одна случайность удовольствия не доставляла. Эвелин всегда молниеносно отвечала на его сообщения, но последнее раздражающе оставалось без ответа практически сутки.  МИ6 и другие государственные системы в кои-то веки взялись за свою кибербезопасность, лишая Джима на какое-то время доступа ко многим необходимым ему данным, включая данные о миссиях Мишель Дени. Он проверил всё, что было в его доступе. Знал, что она ни разу не воспользовалась своими банковскими картами за эти сутки. А её психиатр, который когда-то наивно пытался копаться и в его черепной коробке, запретил отправлять её на задания, считая Эвелин нестабильной. И теперь Джима грызла мысль: а не свернула ли его психопатка себе шею, спускаясь по лестнице под воздействием глазных капель? Её дом уже виднелся, вырисовывая в его воображении специфический блеск в её глазах, который он научился распознавать как чистый, ничем не разбавленный восторг. Совсем как тогда, в Альберт-Холле. Он собирался показать ей кое-что и, не сдерживая ухмылку, позвонил в дверной звонок, предвкушая вопрос: «Как ты это сделал, Джим?».  Что-то холодное упёрлось в затылок — и внимание резко переключилось со счёта секунд, за которые Эвелин не открыла дверь, на это… будоражащее ощущение. Джим не вздрогнул — напротив, его плечи расслабились, а губы растянулись в улыбке.  Первое, что пронеслось в мыслях — это, к сожалению, не его психопатка. Она бы прижалась к нему ближе и сексуально упёрла бы дуло в челюсть, словно целуя. И почти наверняка прошептала бы что-нибудь на ухо, обязательно задевая мочку уха. К тому же Эвелин была ниже, а сейчас ствол касался под углом сверху вниз, свидетельствующим, что стрелок был выше не только её, но и самого Джима. А ещё стрелок был близко — не на вытянутой руке, на что намекало мягкое давление и… явная дрожь. Знакомая дрожь. — Близость меняет всё, не так ли? На расстоянии цель — просто мишень. Вблизи же она всегда успевает стать... личностью. И это тебя парализует. Как забавно. — Джим чуть склонил голову вбок, его голос стал тише и задумчивее. — Ведь её тоже.  Давление на затылок тут же возросло, а дрожь превратилась в мелкую, теперь вызванную не стрессом, а напряжением в мышцах из-за вытянутой руки — стрелок сделал полшага назад. — Где она? — голос Эрика был низким, сдавленным. Холодное дуло всё ещё впивалось в затылок, казалось, ещё мгновение и палец дрогнет на спуске. Джим медленно повернул голову, давая тому увидеть свой спокойный, почти скучающий профиль. — Интересный вопрос. Я как раз пришёл с ним же. Видишь ли, наша общая… подруга почти сутки не выходит на связь.  Эрик слегка нахмурился, а пальцы сильнее сжали пистолет, что не укрылось от Джима и подтверждало его теорию.  — А… Понимаю. — тут же воспользовался ситуацией Джим. — Вы общались? И она всё рассказала? А ты, верный своему мелкому, аристократическому пониманию морали, оттолкнул её. Показал, что твоя любовь условна. Что она — грязь для твоего безупречного мира. И теперь её снова прячут из-за вашей встречи. — Он театрально закатил глаза. — Спасибо, Эрик, ты создал настоящую проблему! — Прячут?  Давление наконец ушло с затылка, но по спине, под рубашкой, пробежал адреналиновый холодок. Тело, обманутое близостью угрозы, отчиталось: «Противник отступил по своей воле. Не потому, что испугался. Контроль сохраняет.» Джим медленно выдохнул, давая мышцам расслабиться.  — О! Она утаила самое интересное! — Эвелин сказала, что была… чёрт, она не назвала это место. Психушка? Рехаб? И что нам нельзя видеться.  Джим хмыкнул. Эвелин всерьёз считала одну из систем Майкрофта, настоящую британскую гордость, психушкой? Как… изумительно! — Неподалёку есть приличный ирландский паб. Зайдём?  Джим уже повернулся, делая шаг, — привычный жест, рассчитанный на автоматическое следование за авторитетом, вот только шага не последовало. Эрик не двигался. Его взгляд висел на Джиме, взвешивая, оценивая риски. Бездействие затянулось на три лишних секунды, давая понять, что он не пойдёт просто так.  — Ты хочешь найти сестру. Я хочу её найти. У меня есть информация, которой нет у тебя, – тихо, уже без игривых интонаций, сказал Джим. — Публичное место. Ты выбираешь стол. Ты следишь за напитками. Что может быть безопаснее? Эрик кивнул, позволяя Джиму вести. Или не совсем. Он занял позицию слева, под идеальными сорока пятью градусами. Мориарти мысленно его похвалил: вывел себя из зоны периферийного зрения левого глаза, выиграв максимальное время для собственной реакции.  — Согласись, — улыбнулся Джим. — Иметь среди членов семьи убийцу может быть весьма полезно для бизнеса.  — Я изучал тебя, Джеймс… — начал Эрик абсолютно спокойно.  — Джим, — перебил его Мориарти, тут же ловя на себе прищуренный взгляд. — Я примерно понимаю, как ты действуешь, Джим. Давай договоримся сразу, по старой дружбе: ещё одна провокация и твои мозги будут охлаждаться в снегу.  — Возбуждает, Эрик! — Его глаза округлились, а губы изогнулись в улыбке. — У вас так много общего! Может, ты тоже хочешь на меня работать? Соревноваться с сестрой в меткости.  Ответом послужил очередной косой взгляд, однако Джим понимал, что, вопреки своим словам, Эрик ничего ему не сделает — уж больно хочет докопаться до правды. Но и безнаказанно задирать его не получится. С Эвелин было проще — её можно было довести до белого каления парой слов.  — Ты сказал «снова прячут». — Безэмоционально констатировал Эрик, когда они уже входили в заведение. — Значит, это было и раньше. Расскажи про первый раз. В деталях.  — Извини, я на минуту. Дорога до Льюиса была долгой, — с напускной лёгкостью сказал Джим. — Будь добр, возьми мне Гиннес.  Проходя мимо барной стойки, Джим быстро выудил из кармана маленький камушек, прихваченный с пляжа Писхэвен, когда обучал Эвелин бросать блинчики.   Он кинул его, ловко попадая в шейкер, заставляя бармена вздрогнуть от звука и недоумённо оглядеться.  Закончив справлять нужду, Джим вспомнил анархию, устроенную снежинками. Дезорганизация инфраструктуры — это искусство. Вытирая руки, он бросил мокрое бумажное полотенце не в урну, а аккуратным комочком в раковину, медленно затыкающим сток, и снова включил воду. Неужели каждый Девере так активизирует его психику?  «Скучно, Джим. Детсадовский вандализм», — услышал он её голос в голове.  Джим вернулся в зал, тут же отмечая, что Эрик занял точно такое же место, которое заняла бы Эвелин. Ох уж эта снайперская паранойя, заставляющая всегда садиться спиной к стене и требующая идеального обзора! — Так про какой первый раз ты хочешь знать? — съязвил Джим, снимая пальто и опускаясь на стул. — Эвелин когда-то спрашивала про первое убийство, но вдруг тебя волнует моя сексуальная жизнь.  — Ты прекрасно понял о чём я спросил, — почти безэмоционально ответил Эрик. Никакого раздражения.  — Я не знаю деталей, —  уточни у неё. Я лишь знаю, что ей предложили сделку: тюрьма или серый агент.  — Секретная служба? — тут же подхватил Эрик. — Как они на неё вышли?  — Облажалась на одном из своих убийств? — Джим пожал плечами.  — Интересно... — Протянул Эрик, внимательно рассматривая меню. — Почти десять лет чистой работы, но стоило ей связаться с тобой, как она тут же облажалась.  — Ну ладно, — весело произнёс Джим. — Возможно, я облажался.  Он хотел добавить, что Эрик тоже облажался, что все эти десять лет не замечал её состояния, что с ним же она впервые могла не притворяться, но Гиннес, так удачно принесённый официанткой, утопил слова, не дал им вырваться наружу. Ведь Эвелин не простит ему манипуляции и использование её брата. И, кажется, всё, что ему сегодня оставалось — пить вместе пиво и убеждать в своём абсолютно искреннем желании вернуть его сестру.  — Серые агенты не живут долго, — внезапно произнёс Эрик после нескольких молчаливых глотков пива.  — Не переживай, — голос Джима стал наигранно дружелюбным. — У неё… проблемы со зрением, её не отправляют на миссии.  «Очередная деревня, очередной псевдоним. Какая разница? Финальная сцена в этом скучном спектакле всегда одна: её палец набирает мой номер. Потому что я — единственный интересный сюжет в её жизни». — Серый агент с проблемами со зрением, которого невозможно привлечь к работе? Зачем держать такого?  А ведь Эрик был прав и внезапно заставил задуматься о том, почему Эвелин не… нейтрализуют. Они всё ещё считают её полезной против него самого? Или она смогла стать полезной системе как-то иначе? А может она… стала особенно полезной лично для Майкрофта?  Мысль была настолько абсурдной, что его пальцы едва не сжали бокал. Нет. Это было бы… неэффективно. Непрактично. Совершенно не в его стиле.  Вот только Эвелин не была практичной. И вполне могла бы заинтересовать Холмса-старшего своими… манерами.  — Её не убьют пока я жив, — отрезал Джим и сделал пару глотков своего терпкого напитка, краем глаза наблюдая, как Эрик принялся за рагу. Мориарти не сдержался и закатил глаза, ведь Эвелин в этом пабе тоже всем блюдам (даже пастушьему пирогу!) предпочла рагу.  — У меня есть хоть одна причина верить твоим словам, Джим?  — Я бы… не хотел облажаться снова.  Тяжёлый взгляд Эрика безотрывно вглядывался в его глаза, наверняка находя в них абсолютную пустоту, присущую всем психопатам. Впрочем, людям свойственно неправильно истолковать значение взгляда другого человека и делать ошибочные выводы о характере, намерениях и искренности, что всегда было на руку Джиму. Но ведь сейчас он говорил правду и искренне не желал облажаться вновь. Она вернётся. Потому что без него ей скучно. А скучать — это смерть для таких, как они. — Что ж, в глазах закона я уже соучастник всех её преступлений,  — подвёл итог Эрик, ставя пустой бокал на стол. — Полагаю, лучшее, что я могу сделать — притвориться, что этой встречи не было.  Левая бровь Джима сама собой изогнулась в немом вопросе. Что это за тактическое отступление? — Здравая мысль, — автоматически откликнулся Мориарти, в то время как мозг лихорадочно сопоставлял детали: слишком быстрое принятие, слишком мало вопросов, слишком… спокойный тон. Он что-то знал. — Кстати, несмотря на то, что Эвелин с первой встречи показалась мне странной, я гораздо сильнее подозревал тебя.  — Получается, ты не всесилен, Джим. Я думал, что ты с самого начала всё знал о ней. Но сейчас вижу, что до сих пор ничего не знаешь.  «Обычные кнопки не работают, — констатировал про себя Джим. — Страх? Его нет. Гнев? Контролируется. Жадность? Не применимо. Но есть же что-то... Что движет человеком, который приставил пистолет к затылку ради сестры, но не стреляет?» И тут, как вспышка, это пришло. Он не чувствует себя плохим — он чувствует себя ответственным. И это его единственная и самая уязвимая точка. Джим сделал глоток пива, давая мысли оформиться. Давить на чувство вины у такого человека бесполезно — он его отрицает. Но перевести его ответственность в форму непоправимой ошибки, которую уже не исправить... Да. Это может сработать. — А ты знаешь? Ты всю жизнь закрывал глаза на её притворство. Проспал тот момент, когда твоя сестра начала медленно и тихо сходить с ума от одиночества. Ты хоть раз защитил её от бесконечных оскорблений отца? Хоть раз обратил внимание на её квартиру со спрятанными ножами и полным отсутствием деталей для составления психологического портрета? — Джим на миг остановился, наблюдая, как желваки на лице Эрика снова заиграли, а руки начали судорожно сжиматься в кулаки. — И каждый раз, когда ты обнимал её, не замечая дыры в её душе, ты закручивал тиски на один оборот туже. Поздравляю. Ты не заметил, как стал соучастником. Не в её преступлениях — в её одиночестве.  Эрик не двинулся с места, но его взгляд, до этого холодный и оценивающий, на секунду помутнел от такой прямой, беспощадной атаки. — Зато ты настолько впечатляющая и понимающая фигура, что моя сестра прилагает титанические усилия, чтобы держаться от тебя как можно дальше! И тут же, будто спохватившись, что сказал лишнее, резко замолчал, отвел взгляд. Но было поздно. Ухмылка на лице Джима не исчезла, а лишь стала шире. Громкий смех вырвался сам собой.  Эвелин ведь и сама говорила ему, что хочет избавиться от его влияния на её жизнь. И теперь все её поступки приобрели совершенно иной характер: её вопросы о его детстве перестали казаться интересом и превратились в сбор информации для окончательного решения; её предложение вместе сыграть против Майкрофта он счёл очаровательной, но наивной затеей, которая теперь стала идеальным прикрытием.  На мгновение он мысленно перенёсся на её кухню, прокручивая воспоминание и обращая внимание на то, что тогда осталось незамеченным — на её ноге не было трекера МИ6. Также как и не было, когда она натягивала чулки в кабаре.  Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и расхохотался, наплевав на то, что несколько человек в пабе обернулись. — О-о-о! — Джим хлопнул ладонью по столу. — Ну конечно! Конечно! Моя замечательная, прекрасная крыска! Он резко подался вперед, наклоняясь так близко, что брат Эвелин машинально напрягся. — Ты не понимаешь, Эрик, — прошипел он с восторженной улыбкой. — Она играет. ИГРАЕТ! Я уже думал, что она стала занудной после всех этих… психотерапевтов. Такая… ровная. Такая правильная. А-а-а-а нет! — Он резко щёлкнул пальцами. — Она просто пряталась. Притворялась. Копала, да? Под меня. Под МЕНЯ! Будоражащие мурашки прокатились по его спине, но в этот момент из глубины паба донёсся приглушённый крик, за которым последовал шум льющейся воды и громкие возмущённые голоса. Суета стремительно приближалась к их залу. Джим замер, прислушиваясь к нарастающему хаосу с таким же благоговением, с каким наблюдал за снегопадом. Уголок его рта дрогнул. — Спасибо за компанию, Эрик. — Джим бросил на стол купюры и поднялся. — Ты оказался чертовски… развлекательным. А за хорошее развлечение всегда стоит заплатить.  Ошеломлённый Эрик остался один, в то время как хаос вокруг нарастал.  Сердце стучало в висках, затмевая шум заведения. Он смотрел на купюры, на плату за развлечение, а в голове, отчётливо и холодно, проигрывался весь диалог с начала до конца. Ему следовало уйти, как только он услышал про спецслужбы — он ведь мог связаться с ними, услышать их версию, а не продолжать диалог с психопатом. Но вместо этого он… поддался. На провокацию. На простую игру, где его боль и чувство вины были всего лишь клавишами на рояле, по которым Джим сыграл свой диссонансный аккорд, вынуждая признавать, что он не только не помог Эвелин, но и выдал её план.