Глава 38. Как прежде?

Для Майкрофта «рабочее время» всегда было абстракцией, существующей лишь для других. И на днях он заранее попросил предоставить ему информацию о точном диапазоне времени, когда лифты наиболее перегружены, об уровне шума в коридорах и активности на парковке.  Но сегодня, закончив работу в «положенное» время, Майкрофт уверенно шёл в сторону лифта ровно в 18:13, когда первая волна уходящих уже схлынула, а вторая, более неторопливая, ещё не началась. Любые случайные «Добрый вечер, сэр» встречались микроскопическим кивком головы.  В лифте он, к собственной радости, ехал один. Но если бы зашли другие, Майкрофт бы непременно встал спиной к панели, держа руки сложенными на животе, и изучал бы отражения в полированной стали дверей. Он бы определил отдел, уровень стресса и семейное положение каждого человека по запаху лосьона после бритья, состоянию обуви и едва уловимым вздохам. Автомобиль с водителем ждал его у самого выхода, чтобы минимизировать контакт с кем-либо, кто не мог найти ключ, забыл, где припарковался, или и вовсе затеял бы светскую беседу. Эксперимент мисс Девере, вопреки всем разумным ожиданиям, оказался… отнюдь не катастрофическим. Более того, Майкрофт отмечал субъективное улучшение скорости обработки данных в вечерние часы и, что немаловажно, увеличение продолжительности фазы глубокого сна. Тревожные мысли, обычно роящиеся в сознании после полуночи, стали проявлять тенденцию к упорядочиванию или, что ещё более поразительно, к полному затишью. И теперь по меньшей мере сорок минут перед сном отводились на любезно показанные Эвелин упражнения. Устроившись на заднем сиденье правительственного автомобиля, Майкрофт коротко распорядился снизить температуру в салоне, ведь перегрев — досадный враг ясного мышления. И только когда температура стала оптимальной, он обратился к выводам доктора Воррена о состоянии Эвелин. Майкрофт не желал более влезать в терапию, оставляя ей приватность, а потому последние несколько сеансов были для него загадкой. К тому же ему хватало личных встреч, чтобы выстроить цепочку собственных наблюдений. Но теперь сеансы требовали его внимания для полноценного перевода Эвелин в список официальных агентов. Выводы, к которым Майкрофт пришёл, плохо коррелировали с заключениями Итана, неожиданно утратившими всякую аналитическую ценность и сведёнными к безопасной универсальности. Не меньшее внимание привлёк почерк. Ранее неровный, с колеблющимся размером букв даже в пределах одного слова, он в последних записях стал безупречно выверенным, словно каждое слово выводилось с нарочитым усердием. Подобная аккуратность производила впечатление контроля, а не ясности мысли. И это противоречие, в равной степени графологическое и содержательное, делало записи скорее тревожным сигналом, нежели источником информации. Майкрофт достал телефон и скорректировал завтрашнее расписание Воррена, оставляя место для встречи. На этом следовало бы остановиться, однако палец на мгновение задержался на экране и невольно открыл фотографию, так и оставшуюся неотправленной. Его взгляд устремился в окно, за которым вновь показалась Темза. От недавнего первого снега не осталось и следа — растаял, словно и не было. Майкрофт задержался на этом наблюдении дольше, чем считал допустимым. Возникшее ощущение было трудно классифицировать: не предчувствие и не сожаление, скорее отголосок утраты, не оформившийся в событие. Он устало потёр глаза и отметил это ощущение как когнитивный шум, который легко можно списать на накопившуюся усталость. Входящий вызов от куратора Эвелин своевременно вернул ход мыслей в продуктивное русло, прервав эту краткую, ничем не обоснованную меланхолию. — Добрый вечер, — вежливо ответил он.   — Мистер Холмс, буду краток: мы полагаем, что мисс Девере мертва.  В висках застучало. Сперва едва уловимо, но с каждой секундой всё яростнее, пока стук не вытеснил всё остальное, включая гул интенсивного движения за окном. Его грудь замерла в безмолвном вдохе, а пальцы, вцепившиеся в телефон, обескровились, обнажив напряжённые контуры суставов. — Доказательства? — равнодушно уточнил он, взяв себя в руки на четвёртую секунду молчания.  — Перехваченная у коронеров фотография, — столь же равнодушно ответил куратор. —  Напарник мисс Девере подтвердил, что это она.  — Прошу предоставить снимок и мне.  — Можете быть спокойны, сэр. Девере соблюла все протоколы. Никаких следов, ведущих к нам, нет. Радикалка, террористка, возможно, наёмница.  Зубы против воли сжались так, что на скулах отчётливо заиграли желваки. Он создал эти протоколы. Он убеждал её им следовать. И теперь система, которую он выстроил, докладывала ему, что его агент… потерпел неудачу без рисков для их репутации.  — Благодарю.  Ему показалось, что время утратило привычную линейность, превращаясь в невыносимо долгое мгновение, которое, вероятно, ощущают снайперы перед выстрелом, и которое ощущала она… Когда сообщение наконец пришло, экран отозвался издевательской задержкой — изображение не спешило появляться, ведь машина скрылась в тоннеле. Эта крошечная техническая заминка неожиданно даровала надежду. Пока фотография не открылась, всё ещё можно было считать произошедшее ошибкой. Просто ошибкой.  Изображение наконец загрузилось. Качество было неудовлетворительным, но одежда, рост, выводимый через соотношение с длиной винтовки, поза, выбранная позиция демонстрировали идеальное совпадение. Лишь она одна, вопреки рекомендациям баллистиков, могла сместиться ради более точного угла и дополнительной безопасности, которая, увы, на этот раз оказалась бесполезной. Спустя несколько минут абсолютно бесполезного фокусирования на фотографии, он заставил себя погасить экран, и телефон медленно исчез во внутреннем кармане того самого пиджака, который она когда-то аккуратно сняла с него, прежде чем доверилась, позволив завязать ей глаза. Майкрофт отметил снижение точности движений и, стараясь не придавать этому значения, попросил водителя слегка повысить температуру в салоне. А ещё он старался не придавать значения их последней встрече, когда не подошёл к ней, несмотря на то, что она спасла Антею, и не помог ей с очередной панической атакой. Последние слова, которыми он её удостоил, и вовсе касались того, что он не способен убить лично. Майкрофт старался не развивать эту мысль дальше, не желая задаваться сентиментальным вопросом, успела ли она вспомнить об этом в последнюю долю секунды своей жизни, успела ли сделать выводы. — Не успела, — прошептал он, следя за полной безэмоциональностью, глядящей на него собственным отражением в тёмном стекле. 

***

Укутавшись в тёплый кокон из одеяла, Эвелин не отрывала взгляда от вида, открывшегося ей за панорамным окном. Даже вековые деревья не выдерживали давления — прогибались под толщей снега. Далёкие вершины тонули в бледно-голубом небе. Или это снова размывалось зрение? Она моргнула, но картина так и не сфокусировалась до конца. Ещё вчера мир вокруг пылал золотом осени, в котором опадающие листья пленяли взор и создавали причудливо шуршащий ковёр даже под её тихими подошвами. Ещё вчера она думала, что вернётся в промозглый Лондон… Но Джим слишком буквально воспринял её слова о нежелании возвращаться домой, и поэтому их полёт продлился жалкие тридцать пять минут и завершился в высокогорном Попраде, у подножия Высоких Татр. Тяжело откашлявшись, Эвелин попыталась вспомнить как они добрались до шале. В памяти всплывали лишь обрывки: чавкающий звук колёс по снежной каше, запотевшее от её горячего дыхания окно, какие-то наверняка абсолютно неуместные реплики Джима, а вот лица водителя не было. Зато было ощущение, что её привезли сюда как багаж, а сознание догоняло только сейчас.  «Это всё вколотые медикаменты», — подумала она и отвлеклась на негромкий удар костяшек о дверь, за которым последовали ещё два, и только после этого раздались шаги.  — Дорогая?  Она наигранно вздрогнула от якобы заставшего её врасплох низкого голоса прямо за спиной, но не обернулась, продолжая смотреть на прекрасный пейзаж и стараясь изо всех сил расфокусировать взгляд, чтобы казаться потерянной.   — Я же просила стучаться, — голос её был лишён всяких эмоциональных оттенков.  — Я стучался, но ты, по всей видимости, оглохла. Ты вчера просила что-нибудь от кашля.   Всё же повернув голову, Эвелин вгляделась в лицо Джима, пытаясь понять, что он хотел от неё. Бесполезно. Его выражение оставалось загадкой. В нём таилась равная вероятность будничного «я принёс сироп», и холодного «собирайся на очередное убийство».  — Ты когда-нибудь болел? — она взяла из его рук тягучую жидкость цвета виски и начала аккуратно перекатывать её по мерному стаканчику-колпачку.   — Конечно, — его голос приобрёл необычайно радостные нотки. — Я же человек.  — И как? — ехидное «Я в этом сомневаюсь» она решила оставить в мыслях.  — Увлекательно! Я ставил эксперименты над собственным сознанием, пытаясь выяснить, как жар влияет на мою гениальность.  — И после этого ты утверждаешь, что являешься человеком? — Эвелин наконец выпила сироп, который оказался удивительно вкусным. Кажется, малиновым или вишнёвым, что было странно, ведь от Джима она ожидала, в лучшем случае, что-то горькое. — Ах, да… ещё до всей этой моей популярности, — обволакивающим тембром продолжил он свою историю, игнорируя вопрос, — я развлекался скромнее. Пришёл на один саммит, покашлял в ладонь, пожал руки тем, кто действительно имел значение… и ушёл. Потом проверял новости. Болезни. Отмены встреч. Такие милые цепные реакции. Но ты ведь тоже не промах, — Джим протянул ей газету. — Полюбуйся.  Нехотя вытащив руку из своего мягкого убежища-кокона, Эвелин взяла новостной вестник, раскрытый на странице с криминальной сводкой.  «В Сербии пресекли покушение на политика», — скромно вещал заголовок, лишённый любой информации: будь то догадки полиции или теории заговора. Сделав вид, что не испытала никаких эмоций, что, собственно, было практически правдой, она вернула газету Джиму.  — Почему ты не радуешься, — это был вопрос, но голос его был констатирующим. Подняв меланхоличный взгляд, Эвелин принялась разглядывать чёрные вкрапления в каштановой радужке Джима.  Почему только она не могла быть такой, как он? Почему ей всю жизнь приходилось разрываться между своими чувствами и желаниями? Почему они вообще у неё были? И почему ей приходилось хоронить последние остатки надежды, что кто-нибудь когда-нибудь спросит у её не «почему ты не радуешься?», а «почему тебе больно?». — Я радуюсь, — всё так же безэмоционально проговорила она.   — Вот поэтому, — резко произнёс Джим, выхватывая из её рук газету и отбрасывая её на стол.   — Что поэтому? — она едва сдерживала улыбку. — За интенсивной эйфорией неизбежно следует столь же интенсивный спад, который я не выношу, — последние слова едва не криком слетели с его губ. — Вчера ты была великолепна, а сегодня… ну, человек. — Закатив глаза, Джим взял её за руку и потянул в сторону кровати, усаживая на край. — Давай поговорим о твоём брате, — предложил он опускаясь в кресло напротив в попытке изобразить психотерапевта. — Ты ненавидишь его за то, что он отверг тебя, или за то, что он оказался тем хрупким моралистом, которым ты его всегда подсознательно боялась увидеть?  — Такой милый, — Эвелин поднялась и подошла к Джиму, останавливаясь позади него и наклоняясь к самой шее, намеренно обжигая дыханием чувствительную зону. — Стоило мне изобразить диссоциацию, не порадоваться газете, и вот ты уже признаёшься, что восхищён моими психопатическими чертами, но был готов убить за пограничное расстройство, — язык слегка задел мочку его уха. — А оно, если верить психиатру из МИ6, составляет большую часть моей личности, — одеяло мягко упало на пол, оставляя её в одной мешковатой футболке, когда её руки обвили его, намереваясь уловить в яремной впадинке участившийся пульс. — Давай лучше поговорим о том, что ты, — она замолчала на секунду, отмечая, что его сердце и впрямь билось чаще. — хотел от моего брата.  Он ухмыльнулся, а затем, крепко обхватив её запястье, потянул на себя, усаживая к себе на колени. От резкого движения Эвелин вновь залилась раздражающим кашлем, который всё же становился тише от действия лекарства. — Вообще-то я шёл к тебе, дорогая. А твой брат, по всей видимости, спутал меня с тобой и приставил чёртов пистолет к затылку. Я, конечно, слышал, что близкие люди становятся похожими друг на друга со временем, но всё же, как можно было нас перепутать?  «Близкие люди…» — Эвелин бросила взгляд на его левую руку. В отличие от неё, Джим по-прежнему носил это нелепое обручальное кольцо.   — Понравилось?  — Да, — короткий смешок слетел с его губ. — Стоило лишь слегка пощекотать чувство вины, и он радостно выложил, что ты, моя маленькая крыска, решила копать под меня. Эвелин не стала оправдываться или осуждать брата. В конце концов, кто из людей мог не поддаться на провокации Джима? Она лишь ухмыльнулась, прищурив глаза. Пальцы Джима, словно зачарованные, медленно выводили неведомые письмена на тёмном синяке под правой ключицей.  — М-м, — ответным жестом она медленно очертила его скулу тыльной стороной ладони. — Осуждаешь? — Восхищаюсь, — его взгляд вернулся к её лицу, и Джим тут же поморщился. — Укутайся в одеяло, у тебя губы посинели.  Эвелин аккуратно поднялась и, подойдя к зеркалу, принялась тщательно изучать своё лицо. Дыхание на миг участилось то ли от простуды, то ли от всплывшего перед глазами реалистичного образа помощницы в коридорах МИ6, которая работала на человека, имя которого она отказывалась произносить даже в мыслях. «У меня довольно точные движения. Да и дышу нормально. Когда не кашляю, — попыталась успокоить она себя. — И ему незачем меня убивать. Как бы об этом спросить?» — Думаю, через пару дней, когда я окончательно выздоровею, — Эвелин подошла к Джиму и подняла с пола одеяло. — Нам стоит выбраться на склон. Обещаю… случайно проткнуть тебе ладонь палкой. — Не хочу тебя разочаровывать, но когда ты выздоровеешь, мне понадобится снайпер.   Направляясь к кровати и оказавшись к Джиму спиной, Эвелин ухмыльнулась, ведь вряд ли он имел в виду мёртвого снайпера.  — Возьми Майкла, — пожала плечами она перед тем, как устроиться на мягкой кровати. — Или найди кого-нибудь ещё на рынке талантов.  — Но я… хочу тебя, — с детской обидой произнёс Джим. — А я прекрасно справлюсь сама, — она повернулась на бок, чтобы лучше видеть, как он карикатурно надул губы. — У меня, в конце концов, две полноценно функционирующие верхние конечности. В отличие от тебя. — Я не это имел ввиду.  — Разве?  Джим встал и неспешно прошёл к панорамному окну, словно ему мог быть интересен пейзаж. Смешно. Там ведь даже не было лавины, безжалостно накрывающей лыжников.  Эвелин на секунду закрыла глаза, а открыла, когда ощутила явственное тепло возле спины. — Джим? — Что ты с ними сделаешь? — шёпотом спросил он, пытаясь устроить руку где-то на её талии. Не получилось. Джим поднял её выше, пробуя приобнять за плечо.  «А ведь и правда... Что я с ними сделаю?» — она сделала глубокий вдох, который из-за кашля оказался весьма ощутимым даже для её подтянутого пресса. Все её параноидальные ожидания оказались правдой. Каждый действительно хотел её использовать или уничтожить, в то время как она почти поверила в возможность доверия: к терапевту, организации, человеку без имени... Но они лишь продемонстрировали ей её место в этом мире. Она была настолько чуждой, настолько «неправильной», что её проще ликвидировать, чем пытаться адаптировать. Доброта оказалась уязвимостью, доверие — ошибкой, лечение — иллюзией. Выживание требовало безжалостности. — Ещё не решила, — честно ответила Эвелин. — Может, старый добрый выстрел?   — Мне кажется, что такая смерть… слишком гуманна. — Дурацкий кашель вынудил на несколько секунд замолчать. — Может стрелять в паре сантиметрах от их лиц, иногда задевая, до конца жизни?  — Психологические страдания, растянутые во времени…, — Джим усмехнулся. — Весьма в твоём вкусе. Его рука наконец обрела покой на её бедре. Лёгкие, почти воздушные прикосновения его пальцев убаюкивали, наполняя тело томной негой. Обидная болезнь, уютная постель, тепло Джима, его неторопливые ласки — всё это манило забыться, но Эвелин упрямо боролась со сном. Ей не хотелось засыпать в этой уязвимой, почти беззащитной позе. Она осторожно перевернулась на другой бок, и её взгляд едва не утонул в пустоте его глаз. — Вернись, пожалуйста, Эвелин, — вдруг прошептал он.  Она едва сдержала порыв закатить глаза от этого чистого нарциссизма, скуки и садизма, облачённых в форму ностальгической мольбы.  «О, милый, не обманывай себя. Та Эвелин, что верила тебе, мертва. Я тоже использую тебя. Иногда ради удовольствия, но всё чаще ради выгоды». — Знаешь, в чём была твоя ошибка? — она вновь коснулась его лица, очерчивая пальцами ровно так, как он когда-то делал это с ней. — Иллюзия контроля, Джим. Ты думал, что способен управлять столь сложным чувством, не будучи в него вовлечённым. Ты был готов уничтожить чуть ли не самое интересное, что с тобой случалось, лишь бы не признавать, что это тебя задело.  Он ничего не ответил. Внимательный взгляд, казалось, касался её лица, выискивая любые микрореакции, указывающие на неискренность или браваду, но она не лгала. Лишь наблюдала, как он изучал её открытый взгляд, как его глаза метнулись ко лбу, подмечая расслабленность лицевых мышц. На её лице не было ничего, что могло бы выдать дисгармонию мимики и слов. Его рука аккуратно коснулась её подбородка и слегка потянула вверх. Щека податливо скользнула по шершавой наволочке.  — Кто-то и впрямь перестал отрицать свою сущность, — заключил он, напрочь игнорируя её вывод о нём. Большой палец медленно провёл по её верхней губе, слегка надавливая, и остановился аккурат в уголке рта. — Психопатию? — уточнила Эвелин, вздёрнув бровь.  — Именно. Я и не надеялся когда-либо услышать это слово, адресованное не мне, из твоего рта.  — Мне больше… — «нет ради кого стремиться к болезненным изменениям». — …незачем заниматься самообманом.  Он прильнул совершенно несвойственным ему невесомым касанием — словно пёрышко скользнуло по губам. Казалось, что Джим впервые по-настоящему боялся что-то разрушить. Смешно, что этим «чем-то» было антисоциальное расстройство. Её губы ответили столь же робко. Но стоило ему слегка провести кончиком языка по её нижней губе, как всё изменилось. Она тихо вздохнула, приоткрывая рот, и его язык тут же проник внутрь, превращая несвойственный им скромный поцелуй в настоящий вихрь: жаркий, беспощадный, наверняка сбивающий с ног — если бы она стояла. Но ни один из них не прикрыл от наслаждения век, предпочитая наблюдать, как зрачки другого расширяются от возбуждения, как едва трепещут ресницы, выдавая нарастающий накал самоконтроля. Его пальцы, мягко зарылись в волосы на затылке и слегка потянули, в то время как её ладонь, двигаясь по его груди, достигла плеч, где под футболкой проступали напряжённые контуры трапеций. Холодные пальцы нагло вторглись под тонкую ткань, касаясь чувствительными подушечками тёплой кожи. На миг брови её дрогнули, пронзённые острым сожалением: она представила, как длинные ногти, которых у неё не было, прочертили бы столь желанные, жгучие полосы. — Тебя так расстроила моя спина? — ухмыльнулся Джим, конечно же замечая её секундную досаду. — Скорее винтовка, не прощающая длинных ногтей.  Его горячие губы вскользь прошлись по её подбородку, оставляя влажный след, и опускаясь к столь чувствительной для его поцелуев коже на шее, желая украсть первый её стон в свою копилку. Рука Эвелин, не желавшей уступать, высвободилась из ткани футболки и, схватив волосы возле его шеи, потянула, тут же находя губами мочку его уха. Слегка пососав необычайно мягкую кожу, она скользнула по ней языком, а затем подула, осыпая шею мурашками. В их близости впервые не было верхнего и нижнего, они впервые находились в одной плоскости, глядя друг другу в глаза, и любой мог вмиг отстраниться. Но это не было равенством, лишь его иллюзий, скрывающей позицию дуэлянтов или снайперов, прицелившихся друг в друга.  — Твой пульс — восемьдесят четыре, — его большой палец дразняще коснулся возбуждённого соска через ткань футболки. — Для снайпера в состоянии покоя — многовато.  — У тебя — девяносто, — её рука, отпустив его волосы, скользнула на его пах, начиная медленно гладить через плотную джинсовую ткань. — Для психопата, который ничего не чувствует — интересно.  Зажав сосок в тиски пальцев, Джим настойчиво оттянул его. Её губы разомкнулись, судорожно ловя воздух, но она заставила стон остаться внутри, чтобы не начать проигрывать эту битву на истощение. Ведь было важно, кто первым потеряет контроль над мимикой? Кто издаст не тот звук? Чьё тело дрогнет и предательски выдаст раньше, чем того хочет разум? Ловко расстегнув пуговицу и молнию его джинсов, Эвелин скользнула рукой дальше и, отодвинув край его трусов, словно невзначай задела влажную головку. Она видела, как заиграл мускул на его челюсти, как он подавлял рефлекс закрыть глаза. И тогда Джим сделал то, что она не ожидала — позволил себе тихий, едва слышный выдох. Эвелин замерла на миг, пытаясь понять, что это: ловушка? провокация? или же истинная слабость? Зачарованная тем, как отзывается на её прикосновения его тело, Эвелин не заметила, как его рука ловко пробралась вниз и, отодвинув в сторону ткань трусиков, один палец легко проскользнул внутрь, всё же срывая с её губ такой же тихий выдох. Пользуясь просчитанной уязвимостью, Джим вновь поцеловал её, вынуждая отчаянно бороться с желанием закрыть глаза, но она позволила себе лишь короткое моргание — первое за всё время. Её язык осторожно коснулся его, очертив кончик, а в следующий миг пальцы сжались вокруг напряжённого члена, с наслаждением улавливая как тот дрогнул.  Всё же не в силах больше терпеть, Джим сдёрнул с себя джинсы, разделявшие их, и притянул её за ягодицы. Её нога обвила его бедро, ладонь легла ему на щёку, большой палец прижался к пульсирующей вене на виске. Контроль. Наблюдение. Она вновь слегка нахмурилась, когда Джим, явно намеренно не желавший снимать с неё нижнее бельё, лишь отодвинул ткань и прижался ближе, касаясь головкой. Хотелось податься ему навстречу или отстраниться и снять чёртово нижнее бельё, но она терпеливо ждала, ведь у них снова была ничья, которая устраивала её явно больше, чем проигрыш. Стон всё же заполонил пространство красивой спальни, когда Джим с самодовольной улыбкой вновь потянул её на себя, заставая врасплох. На долю секунды в глазах потемнело от внезапности, и только потом пришло осознание этой близости, вытеснив мимолётную боль. Она привычно оттянула его нижнюю губу, слегка прикусив зубами, а затем первой задала ритм, двигаясь всё смелее. Ей так хотелось уловить в ответ его стон, поймать миг его наслаждения, но Джим лишь слегка закусив губу, которая ещё секунду назад была в её власти, непоколебимо изучал её лицо, впиваясь пальцами в её ягодицы. Это казалось мучительнее любой присущей им агрессивной позы.  Эвелин прильнула губами к его шее, провела по ней языком, оттянула тонкую кожу, но всё тщетно — казалось, что лишь в её животе закручивался тугой узел, готовый вот-вот обрушиться волной оргазма. Границы между ней и Джимом, между наблюдающим и наблюдаемым, между действием и реакцией, стирались. Утопая в его практически чёрных из-за расширившихся зрачков глазах, она перестала понимать, чьё дыхание сбивалось — его или её. Это было абсолютное слияние и узнавание себя в таком же монстре.  Его движения стали интенсивнее, он всё крепче прижимал её к себе то за бедро, то за колено. А затем, вопреки всем ожиданиям, расчётам и даже самым смелым предсказаниям, его рука потянулась вверх и с силой сжала её горло, практически лишая кислорода. «Хочешь, чтобы я задохнулась? — её большой палец мгновенно врезался ему в каротидный синус на шее. — Я могу вызвать у тебя потерю сознания. Или инсульт».  Его губы дрогнули в улыбке, наверняка на её лице была такая же — ведь они оба не могли её сдержать. Пальцы ног сжались в кулаки, заставляя икры то напрягаться, то дрожать, волна мурашек пробежала от затылка до копчика, вынуждая её безмолвно раскрывать рот, не позволяя Джиму слышать, какое наслаждение и какую потребность в нём она на самом деле испытывала. Хотелось разочарованно возмутиться, взбунтоваться, удержать его, когда он, не дав ей сполна насладиться накрывшим её оргазмом, резко отстранился, обжигая её живот. Из его горла вырвался хриплый, невероятно искренний низкий стон, видимо, ради которого он и сдерживался всё это время, сохраняя их счёт в свою пользу.  В глазах темнело, но она не желала убирать палец с его шеи до тех пор, пока его хватка на её горле не ослабнет первой, или пока они оба не лишатся сознания. — Каротидный синус, — выдохнул он, убирая руку с её шеи. — Элегантно. Эвелин вновь тяжело закашлялась, восстанавливая нарушенное дыхание.   Выдрессированная аристократическая вежливость вместе с пограничным расстройством, жаждущим признания и любви, могли бы ликовать, ответив ему благодарностью. Вот только она больше не нуждалась в его одобрении — как и ни в чьём другом. У неё больше не было необходимости искать в чужих глазах отражение собственной ценности, решения больше не ждали санкции, а поступки — оценки. Предательство человека без имени необъяснимым образом помогло ей перестать быть заложницей чужих ожиданий, освободило от невидимых нитей, которые когда‑то казались необходимыми. Ещё каких-то два дня назад она подчиняла себе грубую и неудобную винтовку, а теперь желала так же ломать и подчинять обстоятельства.  Ничего не ответив, Эвелин прошла в ванную и, решив, что душ можно принять позже, наспех принялась вытираться влажными салфетками, включив для отвлечения внимания воду. Пока прохладные салфетки скользили по животу, убирая всё, что оставил ей Джим, нелепое сознание решило сравнить этот акт агрессии, в котором удовольствие всё же было вторично по сравнению с азартом наблюдения за реакцией другого, и близость с другим мужчиной, который создавал для неё безопасное пространство, где она могла добровольно отказаться от своего контроля. «Как он мог... после этого...» — зубы с силой впились в язык, словно это могло остановить ход мыслей и этот последний вздох по очередной иллюзии, которая не имела ничего общего с реальностью. Закончив вытираться, она случайно поймала собственное отражение. Оно всё также глядело на неё с досадной простудой, особенно ярко проявляющейся в блестящем взгляде и лёгком румянце. Резко отвернувшись от увиденной слабости, Эвелин принялась надевать заранее подготовленную одежду, которая была совершенно не в её стиле, но именно поэтому идеально подходила для незаметного возвращения в Лондон. «Нужно не забыть заехать за париком», — напомнила она себе и, выключив воду, вернулась в спальню. Джим продолжал лежать с самодовольной улыбкой, изучая что-то в своём телефоне.   — Знаешь, ты бы могла угостить всех своих обидчиков моими витаминками, — он даже не потрудился взглянуть на неё, ориентируясь лишь на услышанные шаги. — Ничто так не поднимает настроение, как устранение кого-нибудь из МИ6 ядом, который они лихорадочно ищут после Килдэра.  «Яд был в шипучих витаминах, которые сейчас все пьют? Умно, элегантно, но... не важно».  — Джим, — её серьёзный тон заставил его взглянуть на неё. — На этом всё.  Его лицо выразило абсолютное непонимание, словно регулярный спутник, миллионы лет вращающийся в согласии с законами Кеплера и гравитацией планет, внезапно преодолел силу притяжения и стал самостоятельным небесным телом. Словно это было невозможно. Словно это противоречило всей истории их связи.  Не дожидаясь его реакции, Эвелин наконец шагнула на мороз и шустро пробралась к стоящей под навесом машине, позволяющей ей уехать сразу, а не тратить время на расчистку снега. Прошлой ночью, ближе к утру, когда самочувствие чуть улучшилось, а Джим ещё спал, Эвелин аккуратно стащила паспорт, по которому прилетела в Словакию, и… немного налички. Разумеется, он отследит её перелёт в Лондон, но дальше она исчезнет.