Глава 39. Приветствия и прощания.

За бесчисленными попытками отыскать хоть малейший след, хоть призрачный шанс, который позволит оспорить смерть мисс Девере, время летело незаметно. Её лицо искали объективы камер, агенты бесконечного ожидали у дома её брата, у конюшни в Льюисе, даже у монструозного здания на набережной Альберта. Сам Майкрофт, несмотря на доводы рассудка, ждал… Нет, не просто ждал, он жаждал увидеть её силуэт на пороге собственного дома. Отключив очередную ночную запись с камеры у парадного, он погрузил взгляд на мелькающие языки пламени в камине. Редкие искры взмывали вверх короткими, яростными вспышками, норовя ворваться в его гостиную. Но им не было суждено её коснуться — стеклянный экран надёжно гасил их порыв, обрекая на угасание.  Пальцы, вновь оказавшиеся во власти недуга, коснулись шёлка на шее, поправляя и без того идеальный узел, а затем чувственно скользнули подушечками вниз до самого кончика, ощущая каждый стежок. Он никогда не любил этот галстук, его навязчивый цвет, его фактуру, но он был материальным доказательством хрупкого, едва зародившегося доверия. Прошёл месяц. И теперь, в тишине, нарушаемой лишь треском огня, следовало признать, что Эвелин была той самой искрой, ослепительно вспыхнувшей в его упорядоченном мире, в котором ей не было места. Вдобавок следовало сообщить об этом её брату, но Майкрофт, не желая становиться похитителем Рождества, Гринчем, пришедшим с траурной вестью, откладывал визит к последнему из Девере. Сомнений в том, что это следовало сделать лично не было, ведь Эвелин убили не за её собственные поступки. Её убили за тот свет, которым она случайно коснулась его. За ту тень, которую он, сам того не ведая, отбросил на её жизнь. За то, кем она стала лично для него.  Майкрофт засучил рукава белоснежной рубашки, ещё не скованные запонками, и закрыл воздушные заслонки камина, обрекая пламя на медленное угасание. Пристальным взором он наблюдал, как трепещущее тело огня бледнеет, пока от него не остались лишь багровые рубцы на поленьях, и только после взял кочергу, принимаясь неспешно раскладывать угли ровным слоем.  Закончив, Майкрофт тщательно вымыл руки, не менее тщательно проверил, не испачкан ли золой костюм, и приступил к завершению своего образа. Вернув засученные манжеты на место, он скрепил их белоснежные края золотыми запонками. Шерстяной пиджак не даровал тепла, но был привычной бронёй. Майкрофт никогда не любил Рождество. Вся эта суета праздника, необходимость играть роль любящего сына, все эти бессмысленные поздравления всегда были ему противны.  Переступив порог парадного, он застыл, не веря глазам. Ладонь сама собой взметнулась, желая ощутить холодные поцелуи таких редких для Лондона снежинок. Охваченный совершенно абсурдным, детское чувством, он наивно начал вглядываться в тонированные стёкла машины, ожидающей его уже десять минут. А что, если?.. Что если из волшебного в Сочельник будет не только снег? Что если она прямо сейчас выйдет из машины? Сердце совершило глупый, лихорадочный скачок, на долю секунды уверовав в чудо.  «Не смей, — крутилось в мыслях. — Если выйдешь, мне придётся действовать в рамках предписанных процедур. Передать тебя службе безопасности. Впрочем, с высокой вероятностью итогом станет не бюрократия, а пуля в моём лбу». Небрежно стряхнув с плеч снег, словно это могло развеять наваждение, он широкими шагами дошёл до автомобиля и занял своё место на заднем сиденье, где, разумеется, был один.  — Вероятно, мы опоздаем к началу, сэр. Снег застал всех врасплох, — вежливо разъяснил водитель, глядя в зеркало заднего вида.   — В таком случае, полагаю, начало могут сдвинуть. И мы приедем вовремя, — отчеканил Майкрофт, не оставляя пространства для дискуссий и, не желая впустую тратить время, погрузился в очередной отчёт на экране своего телефона.  Через сорок минут, вместо обычных тридцати, машина притормозила у небольшого, но уютного дома.  Майкрофт открыл дверцу и, не желая более сталкиваться со снегом, раскрыл чёрный купол своего зонта. Неспешные шаги по запорошенной дорожке привели его к двери, на которой взгляд тут же подметил небрежность — дверной молоток висел с едва заметным перекосом. Ударив ровно два раза по деревянному полотну, Майкрофт с раздражением вернул кнокер в состояние безупречного равновесия. Прошло двадцать секунд, а дверь так и не распахнулась, красноречиво подчёркивая неготовность обитателей, даже несмотря на его вынужденное опоздание. Снег и впрямь застал всех врасплох, в особенности коммунальные службы, которые никогда не были к нему готовы. Но разве метель могла отменить элементарную дисциплину? Умение собраться к назначенному часу? — Майкрофт? — дверь наконец отворилась, окутав его теплом нагретого дома, и в проёме возникла фигура отца, лицо которого выражало скорее недоумённую растерянность, чем радость. — Кто там, дорогой? — из глубины донёсся слегка встревоженный материнский голос. Затем она появилась рядом, поправляя жемчужные бусы. — Майкрофт? Что-то случилось? Ты никогда не забирал нас лично, всегда доверяя это своим водителям. Он позволил себе тяжёлый вздох. В эти самые минуты его росчерк лежал на документах, способных изменить баланс сил в полутора десятках столиц. Его молчание на заседании комитета весило больше, чем часовые речи министров. А его собственные родители смотрели на него с растерянным недоумением, ожидая услышать причину появления сына на пороге их дома в канун Рождества. — Вынужден вас поторопить, — сухо произнёс Майкрофт, утаивая тепло, разрастающееся в груди и желающее вырваться наружу лёгкой улыбкой. — Мы уже опаздываем. 

***

Русый парик с седыми прядями, за неимением просторного косметического столика, распластался на диване. Влажные салфетки с тонким ароматом алоэ скользили по лицу, смывая плотный тон, который ещё несколько часов назад слабые постукивания губки вбивали в кожу слой за слоем. В сравнении с тональным кремом, призванным скрывать несовершенства, это средство было нацелено на преобразование лица и с лёгкостью могло перекрыть накладные элементы, меняющие внешность до неузнаваемости. Латексные носы и силиконовые подбородки увлекли её в мир перевоплощений, но кожа не разделяла того же восторга, то и дело покрываясь сыпью, которую следовало бы вылечить. Вытерев матовую помаду, нарочито подчёркивающую неровность губ, и стерев со лба морщины, тщательно прорисованные тонкой кисточкой, чтобы соответствовать возрасту, указанному в её немецком паспорте, Эвелин сказала себе, что сегодня сделала это в последний раз, что уже завтра во всём этом гриме не будет необходимости, ведь за прошедший месяц ей удалось воплотить в жизнь всё задуманное.  Первым делом она, конечно, вернулась в свою квартирку, позволив себе несколько дней отдыха, призванных побороть остатки простуды. Кто бы мог подумать, что бесконечно долгое валяние в постели могло быть настолько приятным. Особенно когда в голове не было ни тревожных мыслей о деньгах, ни тягостных раздумий о людях. Почти не было… Но разве можно было совсем не думать? О безымянном человеке, о том, что всё произошедшее — не случайность, а тщательно выверенный замысел Джима. Было и ещё кое-что, что омрачило этот период ничегонеделания, — припасённые лакомства для грызунов. Когда она случайно обнаружила их в ящике на кухне, фантомные лапки мигом поцарапали кожу рук, а на плече словно стало теплее. Фузи… где он теперь? Кто теперь угощает его дорогущими сушёными бананами и любуется его забавно дёргающимся носиком? И не выкинули ли его из разведки вслед за Мишель Дени?  После выздоровления Эвелин обзавелась дополнительными паспортами, которые помогали ей с незаметными перемещениями по Европе, и на которые впоследствии были открыты счета в банках, разбросанных по странам. Затем, изучив зарождающийся интернет-рынок, она сделала ещё один шаг — завела криптокошелёк. Несмотря на первые осторожные попытки спецслужб нащупать границы регулирования, цифровые валюты становились языком тех, кто предпочитал анонимность. Для Эвелин это был инструмент получения оплаты за услуги, которые теперь являлись сутью её новой жизни. Услуги, о которых не говорят вслух, но за которые платят щедро и без вопросов. Услуги, которые приносили ей удовольствие.  Предполагая, что её могут искать как Джим, так и человек без имени, наверняка желавший получить безусловное подтверждение её смерти, Эвелин покинула Великобританию и избегала Франции — ведь эта страна была слишком очевидным выбором. Вместо этого она переехала в Германию, которая также являлась комфортным вариантом, поскольку её немецкий, о знании которого предпочитала умалчивать, был на весьма неплохом уровне. Впрочем, столицы Эвелин тоже намеренно сторонилась, выбрав Дрезден.  Город на Эльбе был прекрасен. Узкие переулки за Фрауэнкирхе вели в тихие дворы, где в витринах антикварных лавок мелькали старинные зеркала, в которых, казалось, можно было разглядеть призраки прохожих из восемнадцатого века. Дыхание прошлого игриво пряталось в трещинах мостовой, в шелесте листвы у Японского дворца, в приглушённых тонах фресок в Хофкирхе. А ночью, когда фонари отбрасывали длинные тени, и вовсе казалось, что статуи на террасе Брюля перешёптываются между собой, обсуждая прохожих, город становился ещё загадочнее и живее.  Каждый шаг построения новой жизни требовал от Эвелин терпения. Терпения, наполненного часами размышлений о судьбе человека, посмевшего столь жестоко наказать её за проявленное доверие. Азартный убийца внутри жаждал обернуть эту оплошность в возможность и растоптать персону без имени, словно ничтожную букашку. Аристократическое воспитание отчасти соглашалось, однако настаивало на элегантной мести или, что ещё изысканнее, болезненном демонстративном безразличии. А вот раненный ребёнок, который всегда был охвачен паникой брошенности и не способный регулировать шквал болезненных чувств, впервые молчал. И чем больше проходило времени, тем отчётливее Эвелин склонялась к безразличию, ведь начинать с чистого листа означало научиться не оглядываться.  Однако чистый лист был иллюзией, ведь у неё всё ещё был брат, чьё сердце почти наверняка оказалось бы разбито. Потеря последнего кровного родства, каким бы сложным и своеобразным оно ни было, оставляет след, от которого не отмахнуться. Это была её обязанность — дать Эрику знать, что она жива. Тем более в мире, где кто-то от имени разведки вполне мог уверять в обратном, отбирая у неё возможность определять историю собственной жизни и смерти.  Плотный грим, нанесению которого она обучалась, наконец был смыт, все накладки, меняющие черты лица, отклеены, и из зеркала глядело собственное лицо, а не сорокалетняя фройляйн Зонненгрюн, прилетевшая в Лондон на один вечер. Сняв хлопковый надушник, Эвелин освободила из плотных косичек свои волосы, на этот раз окрашенные в платиновый блонд, чтобы соответствовать фотографии в паспорте Роувен Лоу, ставшей для неё основной личностью. Неспешно приняв душ, словно намеренно желая опоздать или в очередной раз взвешивая необходимость сегодняшнего шага, который всё же больше походил на блажь, она вновь принялась наносить макияж на тщательно очищенную молочком и увлажнённую кремом кожу. Лёгкий тон скрыл покраснения, румяна придавали лицу свежесть, а вот брови, высветленные до оттенка волос, больше не требовали вмешательства косметики. Слегка подчеркнув неподвижное веко коричневыми тенями, пальцы аккуратными постукиваниями нанесли на подвижное светлые тени, усыпанные мелкими блёстками, которые в театральном свете и вовсе могли засиять как россыпь звёзд. Тонкие стрелки, выведенные подводкой-маркером, придавали взгляду лукавую остроту. А затем, будто в порыве вдохновения, Эвелин коснулась кончиком правой скулы, оставляя дерзкий акцент в виде крошечной точки, нарушающей безупречность. Коралловый оттенок лёг на губы, и наконец можно было заняться волосами. Высушив их феном, она собрала низкий хвост и закрутила в пучок. Удерживая его одной рукой, Эвелин закусила губу и принялась нанизывать волосы на французскую шпильку, пока не убедилась, что причёска была надёжно закреплена. Пряди у лица оставалось свободными, придавая классической укладке лёгкую небрежность. Плотный чёрный шёлк платья, лишённого рукавов и бретелей, струился по телу, собираясь в мягкие складки и подчёркивая хрупкость линии ключиц, под одной из которых темнели синяки… Эвелин не стала их замазывать. Пальцы скользнули по подолу — высокий вырез до середины бедра был смелым, почти вызывающим, как и мушка на скуле, но тонкие колготки возвращали баланс. А полупрозрачные фатиновые перчатки выше локтя вносили нотку загадочности: то ли аристократическая сдержанность, то ли игривый намёк. Остроносые туфли на шпильке, стук которых заглушат роскошные бордовые ковры, жемчужные серёжки и кулон завершили образ. Накинув пальто, Эвелин вышла из своей студии. Долгое ожидание лифта намекало, что ещё не поздно одуматься, что ещё можно вернуться. Но она была непреклонна. Переступив порог, Эвелин замерла не веря своим глазам.  — Снег в Сочельник, — прошептала она, ловя снежинку на ладонь. — Как мило.  Вытащив из подставки у входа единственный оставшийся зонтик алого цвета, Эвелин, не желая испортить причёску или макияж, скрылась под его куполом и направилась к дороге, надеясь всё же поймать кэб.   Спустя десять минут наивных попыток, когда ноги совершенно окоченели, машина наконец остановилась возле неё, и она сразу поспешила оказаться в салоне, прося водителя сделать потеплее.  — Простите, — робко начала Эвелин, разуваясь и поджимая под себя ноги, чтобы согреть под пальто. — Очень замёрзла.  — Ну и погода сегодня, — водитель улыбнулся. — Вашему джентльмену стоило бы лично забрать вас, а не бросать на произвол стихии.  — Непременно ему передам ваши наставления, — она тоже улыбнулась, вновь ощущая пальцы ног.   Эвелин выскочила из кэба, резко раскрыв алый купол. «Опоздала», — мелькнуло в голове, когда она обходила очередную лужу. «Или нет». Машины застряли в пробке, водители нервно сигналили, а пешеходы, как она, ныряли под зонты, пытаясь не испортить праздничные образы. Эвелин плотнее прижала к боку сумочку и устремилась к огням Королевской оперы, где вопреки времени ещё не звучал «Щелкунчик», дожидаясь застигнутых врасплох зрителей. На миг задержавшись у самого входа, она переступила порог и сразу окунулась в тёплый, золотистый свет фойе, где мраморные полы отражали люстры, а воздух был наполнен ароматом еловых веток, украшающих театр. Показав свой билет, Эвелин, избегая царящей суеты, направилась к полированным стойкам гардероба, за которыми ловко скользили служащие. Сдав пальто, она вновь помедлила, проверяя свой облик, и только после, следуя за бархатными канатами и указателями, двинулась к лестнице, ведущей к ложам. Плотный красный ковёр, как и предполагалось, мягко поглощал шаги. Чуть отодвинув алую бархатную портьеру, стараясь не привлекать внимания, Эвелин аккуратно заглянула внутрь. Увидев, что первые три кресла уже были заняты, сердце совершило глупый, лихорадочный скачок. Под робкие переливы арфы она скользнула на своё место, едва прикрываясь програмкой. Пальцы вцепились в кресло, доставшееся ей за баснословную сумму, дыхание отказывалось подчиняться. Ей казалось, что с этим огнём в груди начать разговор будет легко, что переступить через эмоции будет легко, но стоило взгляду упереться не в воображаемого человека без имени, а в напряжённую спину Майкрофта, как все заготовленные слова рассыпались в прах.  Эвелин на миг закрыла глаза, совсем как тогда… Когда не было сил ни плакать, ни вздрагивать, а бездушный пластик упирался в левый висок. Тогда, так и не сумев нажать на спуск долгие четыре часа, тогда, когда тёмная ночь сменила невзрачный закат и серые сумерки, и когда рука дрожала от напряжения, она уронила пистолет. Пластик глухо стукнул о покрытие, не в силах перекричать сердце. Тогда, резко открыв глаза, Эвелин отшатнулась назад, больно ударяясь о крышу. Её трясло, ведь ей казалось, что если бы она не сделала этого, то наверняка упала бы вперёд, срываясь вниз. Стоило ей перевернуться на бок, как из глаз наконец хлынул горячий поток слёз. Дрожащие руки вытащили телефон и, не в состоянии удержать, уронили его на шершавую поверхность. Она лежала, свернувшись калачиком, чувствуя, как холод крыши просачивается сквозь одежду, пронизывая до костей, медленно превращая её в часть этого безжизненного ландшафта. Когда окоченевшие кончики пальцев наконец обрели достаточно жизни, она набрала номер, который ей оставили после болезненной сенсорной депривации. Возвращение в пыточную казалось милосердием по сравнению с абсолютной, непроглядной тьмой этой крыши.  Кажется, тогда он появился на рассвете, словно первый робкий луч, пробившийся сквозь затянутое тучами небо её жизни. Конечно, Майкрофт был не один. Она помнила, как периферийное зрение невольно уловило тень, забравшую пистолет ещё до его появления, чувствовала, как её саму лёгкими похлопывающими движениями проверили на наличие оружия. Его руки помогли подняться и поддержали в тот момент, когда земля готова была уйти из‑под ног. Вероятно, это сделали его люди, но ей хотелось верить — и память охотно подстроилась под это желание, — что это был именно он. — Я не обещаю вам безмятежной жизни, полной изобилия, — совершенно безэмоционально произнёсла эта рациональная машина решений тогда. — Вам… придётся нелегко. — Ваши слова звучат как рекомендация не тратить время и всё же завершить всё здесь и сейчас, — попыталась спрятаться за привычной иронией она, но сорвавшийся голос выдавал всю боль, что разъедала её изнутри.  Вынырнув из водоворота воспоминаний, Эвелин очнулась в море звуков: оркестровая музыка наполнила величественную акустику подковообразного театра, обволакивая каждый уголок, каждую душу в зале. На сцене, словно в волшебном сне, кружились танцоры. «Интересно, я уже тогда казалась ему ужаснее Белмарша и Сюрстрёмминга?» — спрашивала она у самой себя, смахивая непрошеную слезу, нагло вырвавшуюся из левого глаза, который всегда был слабее, всегда сдавался первым. Эвелин приблизилась к нему, её голос превратился в шёпот, касающийся лишь его уха: — C’est le système que j’ai choisi. Toi. Alors pourquoi toi, tu as choisi ma mort? Его плечи вздрогнули, он перестал дышать на невыносимые восемь секунд. Она смотрела на него и чувствовала, как руки сами тянутся вперёд, как кончики пальцев зудят от нетерпения. Ей хотелось коснуться его, словно это прикосновение могло хоть что‑то изменить.  — Ce n’est pas un choix que j’ai fait, Evelyn.  — Майк, дорогой, что ты там бормочешь?  — Майкрофт, мама, не Майк, — резко бросил он и обернулся, встречаясь взглядом лишь с недоумевающим незнакомым мужчиной, сидящим рядом с пустующим креслом, ещё сохранившим отпечаток. Холмс был уверен, что если провести рукой, можно было бы ощутить остаточное тепло, почти неуловимое, как её шёпот. Его взгляд устремился на сцену, фокусируясь на танцорах. Хотелось позвонить Шерлоку и попросить подменить его во втором акте. Хотелось встать и последовать за ней. Но импульсивность никогда не была его сильной стороной. Он остался сидеть, прикованный к своему бархатному креслу и к своему положению в обществе, а Рождество, вопреки всему, стало чуть менее нелюбимым. Майкрофт наблюдал, как на сцене в своей комнате проснулась Мари и всё вокруг вновь стало привычно и буднично. Щелкунчик по‑прежнему лежал у неё в руках. Но в её сердце, как и в его, остался отблеск чуда: она знала, что где‑то за гранью реальности существуют сверкающие рощи, марципановые замки и бескрайний звёздный небосвод, а он знал, что эта невыносимая женщина всё ещё была реальна.  Артисты выходили один за другим, зрители аплодировали, не жалея ладоней.  Когда зажёгся верхний свет, публика начала медленно подниматься с мест. Майкрофт поднялся, окинул взглядом суетящуюся толпу — везде мелькали лица, но её среди них не было. Забрав верхнюю одежду, семья Холмс вышла на улицу. Родители оживлённо обсуждали спектакль, перебирая яркие моменты, а он боролся с острым желанием закурить. При родителях это было немыслимо. — С кем ты там разговаривал, Майкрофт? — Вопрос матери едва не сбил его с ног.  — Зрительница за моей спиной не вполне уместно осведомилась о смысле происходящего.  — Блондинка?  — с ироничным тоном уточнил отец.  «Блондинка… — он чуть нахмурился. — Задумчивость — роскошь, которую я позволил себе не вовремя. Даже отец оказался внимательнее, заметив её присутствие».  — Не разглядел. Она не представляла достаточного интереса, чтобы отвлекать меня от происходящего, — вопреки всем мыслям, равнодушно ответил Майкрофт.  — О, Майк, милый, ты говоришь так о каждой женщине. По всей вероятности, фамилия Холмсов закончится на тебе и твоём брате.  — Мы с Шерлоком… не лучший исход для генетики. — Верно подмечено, — сдерживая смешок, согласился отец.  Проводив родителей, Майкрофт за привычные сорок минут добрался до дома. В его разуме не мелькнуло ни одной навязчивой мысли о том, что что‑то находится не на своём месте. Ни разу не возникло желания поправить манжету или убедиться, что туфли всё ещё чисты. Пройдя в свою спальню, он неспешно снял пиджак и повесил на спинку кресла. Запонки, извлечённые из манжет, звякнули в ящике. Закатав рукава, Майкрофт подошёл к массивному письменному столу из тёмного дерева, принадлежащему викторианской эпохе, на котором теперь располагалась просторная клетка. Грызун, уже привыкший к его шагам и запаху табака, вцепился лапками в прутья ещё до того, как Майкрофт остановился. Его чёрные бусинки-глаза казались ему требовательными, а трепетно шевелящийся нос, явно выпрашивал хоть каплю внимания. В груди, как всегда, колыхнулось отвращение, но рука, вопреки ему, сама потянулась к защёлке. Дверца отворилась, и Майкрофт подставил ладонь, на которую тут же перебралось тёплое существо и доверчиво встало на задние лапки. Преодолевая брезгливость, он коснулся пальцем бархатистой головы крыса между ушей, а затем провёл по грудке, в которой необычайно быстро билось крохотное сердце.  — Она жива, Фузи, — прошептал Майкрофт, ощущая, как передняя лапка грызуна царапает подушечку большого пальца.  

***

Джим всегда считал себя гением импровизации, но даже ему была необходима миллисекунда на пересчёт. Любое сказанное слово в тот момент — попытка удержать, угроза, вопрос — сделали бы его слабым, признающим, что её решение его задело. Молчание казалось ему единственной достойной реакцией.  Он не позволил ей уйти на самом деле, желая вновь втянуть её в игру, вынудить признать, что он ей нужен, доказать, что её свобода — иллюзия, которую он может разрушить.  Предполагая, что Эвелин нуждается в деньгах для жизни, ведь эта крыска стащила у него сущие копейки, Джим ради развлечения проверил все драматические театры Франции и Великобритании — на случай, если его психопатка возжелала сиять у всех на виду. Однако, не найдя ни единого пополнения труппы новой актрисой, он перешёл к другому варианту, который на самом деле считал единственным возможным. Отринув все сомнения и перестав себя обманывать, Эвелин прибегла бы к тому, что по-настоящему умеет, к тому, что по-настоящему дарит ей удовольствие. Вот только рынок талантов, как она выразилась, также не смог похвастаться новым киллером. И тогда ему пришлось найти несколько необычных целей, обеспечив не только высокий гонорар за каждую, но и сложность, ведь что-то простое едва ли могло стать привлекательным для искушённого снайпера. Наслаждаясь аварией прямо под его окнами, вызванной неумением лондонских коммунальщиков и водителей справляться с хаосом снега, Джим с неменьшим удовольствием набирал сообщение: «Тебя было трудно найти». Лёгкая ухмылка заиграла в полную силу, стоило пальцу ткнуть на «Отправить».  «И невозможно забыть, да?» — ответ пришёл через каких-то сорок секунд.  Совершенно очевидно, что Эвелин не задумывалась над формулировкой, а игривый вопрос изящно кокетничал, крича о её вовлечённости.   «Отметим Новый Год вместе?» — предложил Джим в следующем сообщении, вспоминая сколько раз игнорировал её предложения о встрече, когда она желала вместе есть нелепые каштаны или просто прогуляться.  Ответ вновь не заставил ждать, лаконичное «Я занята» сопровождалось фотографией винтовки в какой-то явно недешёвой квартире, а вдали сияла излишне романтизированная башня, пронзающая парижское небо. Пока он разглядывал оружие, высмеивая её сентиментальность — ведь она снова выбрала свою любимую R93, вверху экрана вспыхнуло новое сообщение: «Avenue de Camoens через четыре часа».  Оторвав взгляд от телефона, Джим вновь взглянул в окно, впервые задумываясь о том, что этот снежный хаос, который он так любил, мог помешать встрече с его крыской. Частный самолёт исключался сразу, ведь требовал по меньшей мере четырёхчасовой подготовки — вызов экипажа, уведомление диспетчеров, запрос на посадку в аэропорту Шарль-де-Голль. Он открыл новостной портал и, пролистав несколько заголовков о задержке или переносе рейсов из Хитроу, Гатвика и Лутона, закатил глаза, громко цокая языком — оставался лишь один вариант. Официальный сайт «Eurostar» показал в расписании единственный оставшийся на сегодня поезд, и, чёрт возьми, ни одного места в бизнес-классе и даже в класс повышенного комфорта. «Двадцать минут до вокзала Сент-Панкрас. Ещё двадцать — до поезда. Два с половиной часа в сраном эконом-классе. — Джим открыл карту Парижа, чтобы взглянуть, где находится адрес, присланный Эвелин. — И ещё минут тридцать от Северного вокзала до её места назначения… Три часа сорок минут, если поезд не задержится где-нибудь из-за снега. И бессонная ночь».  Потратив около десяти драгоценных минут на раздумья, Джим всё же вызвал себе машину, в ожидании которой успел полноценно собраться.  Дорога отняла больше времени, вынуждая его бежать до стеклянных дверей вокзала и дальше, до самой проверки документов и багажа, минуя бронзовый манифест любви сквозь границы — мужчину и женщину, англичанина и француженку, символизирующих союз двух культур, двух миров, сходящихся на этом вокзале. Чёрные оксфорды с хлюпаньем ворошили слякоть, оставляя на тёмно-серых брюках неопрятные брызги. Полы расстёгнутого пальто развевались, демонстрируя практически пустому зданию свитер того самого цвета, который связывал их с самой первой встречи, из-под которого дерзко выглядывал ретро-акцент — скруглённый ворот белоснежной сорочки. Быстро предъявив билет и поддельные документы, которые не вызвали вопросов, Джим снял чёрный кожаный ремень и кинул его в контейнер к пальто, телефону и зарядке для телефона — других вещей при нём не было. Рамка металлоискателя молчала и, забрав вещи, он быстрым шагом направился к поезду.  Многие бы позавидовали Джиму, ведь ему досталось место у окна, позволяющее наслаждаться видом от викторианского вокзала Лондона до самых бульваров Парижа. Однако ему самому было плевать — он достал телефон, предпочитая залипнуть на всю поездку в криминальных хрониках и даркнете.  «Если в Евротоннеле до сих пор нет связи, обещанной ещё весной к Олимпиаде, боюсь, мне придётся проявить… креативность на открытии следующих Игр». Улыбка тронула его губы, стоило лишь представить, как торжественное зажжение Олимпийского огня взрывает к чёрту весь стадион вместе со зрителями. Ни пейзажи за окном, ни даже получасовая тьма тоннеля не могли отвлечь скучающе жующего жвачку Джима от экрана его телефона. Французские поля сменились кварталами с черепичными крышами и узкими двориками, вдали замелькали вывески: «Boulangerie», «Café», «Fromagerie», но лишь силуэт башни смог привлечь его внимание.  «Париж… все эти вздохи о круассанах, Эйфелевой башне и поцелуях у Сены. Какое нелепое клише».  Он скользнул взглядом по вагону, отмечая лица, в которых читалась одна и та же надежда, спрятанная за дешёвыми свитерами и сэндвичами. Парочки ехали сюда за идеальным свиданием, за романтикой и страстной любовью, будто её можно было купить, как дурацкий магнитик на холодильник. «Жалкое зрелище». Джим раздражённо шлёпнул ладонью по лицу, провоцируя соседа недоумевающе покоситься, провёл ею вниз, до самого подбородка, желая стереть из сознания унизительный факт, что он и сам ехал сюда не для связи с французским правительством и не для связи с анархистами, которые уже несколько лет способствовали использованию Парижа в качестве узла для его криминальной сети, а к… женщине.  Перрон встретил мозаичными панно и величественными арочными сводами, под которыми эхом разносились выкрики «Bon voyage!».  «Хорошо, что ещё ночь. Иначе к этому набору клише непременно добавился бы аккордеон и кто-нибудь в берете».  Выйдя на Rue de Dunkerque, Джим первым делом отметил отсутствие снега. Фасад вокзала, украшенный статуями городов Европы, казался в ночи древним храмом. На красивой улице суетились таксисты, наперебой зазывая лондонских пассажиров. Джим лишь усмехнулся и, демонстративно достав телефон, вызвал Uber. Париж был первым городом за пределами Америки, где компания запустила свои услуги. Работа сервиса сопровождалась протестами со стороны традиционных таксистов, которые считали приложение недобросовестным конкурентом.  «Может превратить это в массовые беспорядки?»  Машина должна была подъехать только через шесть минут. Джим, не желая топтаться на улице, заскочил в тёплую маленькую круглосуточную кофейню.  — Два латте, — не раздумывая бросил он, направляясь в уборную, чтобы почистить брюки.  Закончив, Джим расплатился за кофе и, закатывая глаза от нелепости — он, в отличие от неё, не любил латте, — направился к ожидающей его машине.  Уставший водитель, не желающий общаться, остановился у двух каменных лестниц, чуть выше сплетающихся в одну, уводящую ещё выше. Джим поднялся по ней, не кидая и взгляда на красивый фонтан или балясины.   Едва начавшиеся утренние сумерки мягко окутывали закуток Avenue de Camoens, подсвечивая каменные фасады с лепниной и кованые ограды балконов. Вдали, словно нарисованный углём, виднелся ажурный силуэт идиотской башни, лишённой огней. Но ещё более идиотским было то, что её здесь не было. Джим стоял в наверняка привлекательном для фотографов и художников месте с двумя стаканчиками кофе в полном одиночестве.  Он опустился на каменный парапет, проверяя время — обозначенные ею четыре часа прошли. Выпив практически весь свой кофе, Джим поднялся, прошёлся из стороны в сторону, вновь сел, затем опять поднялся и взглянул на башню.  — Tu t’ennuies sans moi? — ироничный голос разрезал тишину пространства, в котором должны были отчётливо слышаться шаги, вот только их не было.  — Я не говорю по-французски, — ответил Джим, оборачиваясь и с интересом разглядывая её парижский образ: платиновые волосы, пальто в гусиную лапку, алый головной убор… — А вот и дурацкий берет.  — Знала, что тебе понравится. — Она подошла ближе. — У меня не так много времени. На днях предстоит поработать в Брюсселе.  — Знаю, — он ухмыльнулся, протягивая ей кофе. — Ты ведь будешь работать на меня.  Эвелин сделала глоток, а затем с лёгкой улыбкой произнесла: — В таком случае, я, пожалуй, откажусь. — Её рука коснулась лица, отчего нестерпимо захотелось закрыть глаза, большой палец медленно скользнул по скуле. — Предпочитаю сотрудничество, а не капризы.  — А я предпочитаю честных наёмников. Но, признаться, убить киллера и занять его место… могла только ты.  — Как ты узнал? — с ухмылкой прошептала она.  — Ты, конечно, старалась ему подражать: использовала его оружие, как и он стреляла в грудь, а не в излюбленный тобой лоб, но… чуть больше дистанция, — Джим коснулся пальцами немного левее солнечного сплетения. — И желание поражать орган, точное положение которого зависит от телосложения, фазы дыхания и позы человека. Любой снайпер, выполняющий работу, а не получающий удовольствие от убийств, Эвелин, целился бы в центр торса, а не пытался бы поймать сердце.  Стаканчик выпал из её рук, крышка сорвалась, едва коснувшись о камень, и кофе бурно расплескался в разные стороны, наверняка пачкая их обувь. Её освободившееся рука взметнулась вверх и обвила его шею, алые губы жадно накрыли его, наверняка размазывая помаду по его лицу.  Джим крепче прижал её к себе, впиваясь пальцами в талию и спину, но спустя мгновение, словно в театральной постановке он чуть повернул её, задавая направление, и Эвелин, доверившись, позволила телу пойти вслед за его движением. Её спина медленно выгнулась назад, образуя плавный изгиб, а Джим, не разрывая поцелуя, наклонился вслед за ней. Идиотский берет наконец сорвался с её белоснежных волос и упал прямиком в кофейную лужу.  — Так мы опять играем вместе? — отстранившись, спросил он.  — Нет, Джим. Но я не против иногда получать с тобой удовольствие. И только когда я хочу, а не когда ты позволишь.  — Замечательно, что ты хочешь меня всегда.  — Как и ты меня. — Крепче ухватившись за его плечи, Эвелин вернулась в комфортное, вертикальное положение. — Пойдём в Лувр?  — Зачем?  — Ну не знаю, нарисуешь усы Мона Лизе, — она улыбнулась, поднимая испачканный берет и стаканчик. — Или примеряешь очередную корону.  — Только если ты согласишься убить кого-нибудь для меня. — Джим достал носовой платок и аккуратно вытер рот, оставляя её алую помаду на белоснежном шёлке с монограммой.  — Что ж… — Эвелин на миг остановилась возле мусорки, чтобы выкинуть мусор. — С тебя усы, с меня убийство, Mon cher. — Кстати, насчёт убийств… — его рука поймала её ладонь, увлекая за собой в рассветный Париж. — Ты так никого и не убила из МИ6.  — И не стану, — лукавая улыбка заиграла на её лице.  — Нет? — заговорщицки спросил Джим, предвкушая нечто любопытное.  — Если я захочу им отомстить, то… подам на них иск.  — За чрезмерно скучную бюрократию?  Усмехнувшись, она вдруг замерла, возвысившись над ним на одну ступеньку. Непривычно. Дерзко. Неотвратимо соблазнительно. — Ты… списал все мои грехи на тот труп, Джим…  — Аминь, — не удержался он и перебил. — А, значит, МИ6 целый год незаконно удерживал беспомощную аристократку, которая была невинным свидетелем по делу Мориарти. Они подвергали её допросам и принудительной психотерапии, напичкивая непонятными таблетками. Эрик может дать показания в суде, что ему сообщили о том, что всё это время эта аристократка была в Америке. И что он не получил экстренных контактов для связи, несмотря на то, что по правилам это следовало сделать…  — Это будет настоящий скандал! — радостно согласился Джим.  — Но прежде… мне бы хотелось просто развлечься. Её тёплые пальцы крепче сжали его ладонь. Эвелин вновь зашагала вниз по лестнице, увлекая его за собой.