Глава 7

      Знаю, знаю — весь фандом Драмионы просто обожает Блейза Забини. И я с вами! Я тоже безумно люблю этого харизматичного мулата с ленивой улыбкой, острым сарказмом и вечно наполненным бокалом.       Но сразу давайте расставим акценты: он и Пэнси — не пара. Ни тайной связи, ни закулисных поцелуев. Только старая, крепкая дружба, вино по вечерам и язвительные комментарии, за которыми всё равно чувствуется тепло. Обещаю — их будет ещё много. Они многим помогут Гермионе. А этот вечер, где всё началось с вина и халата, — только первая глава новой дружбы.       А теперь… теперь настало время вернуться к реальности.       Во всякой истории, даже самой магической, рано или поздно наступает момент, когда надо столкнуться с тем, от чего бежала. Сегодня — встреча с Уизли. С десятками взглядов, недосказанности и слишком громких слов.

ГЛАВА 7

                    Дни шли по строгому расписанию, как часы в офисе Министерства.       Гермиона входила в здание в половине восьмого. К тому моменту её сова уже дважды возвращалась обратно — с отчётами, указаниями, запрошенными отчётами к указаниям и поправками к поправкам. В девять — совещание с аврорами. В десять — встречи с юридическим департаментом. Потом два часа законотворческого ада, где кто-то снова пытался протолкнуть нерабочие поправки в регламент.       Один день сливался в другой. К ней относились с уважением. Сдержанным. Министр говорил, что она — опора. А в голове у неё иногда звучало совсем другое:              Ты разрушила мою семью.              Не свои слова. Джинни.              И Гермиона каждый раз словно заново переживала ту сцену: напряжённую, холодную, слабоосвещённую кухню Поттеров, чашку с ромашковым чаем и Гарри, который просто… сидел. Смотрел на них, словно надеялся, что всё разрулится само.       Конечно, он ничего не сказал. Он — посредине, как всегда. Между мной и Джини. Между памятью и настоящим.       Но, чёрт возьми, это ведь моя семья. Моя.              А потом — как спасение — вечер.       Пэнси жила в доме, который никак не сочетался с её школьным образом. Восточные ковры, бархат, тёплый свет, запахи кардамона и лаванды. Вечно горящий камин. И каждый вечер Гермиона появлялась там как по расписанию, даже если не договаривались.       Иногда они просто пили вино и молчали. Иногда — закатывали истерически-саркастические стендапы о жизни, мужчинах и политике.              — Ты всё ещё не написала дочери? — спросила Пэнси однажды, листая какой-то журнал о магическом дизайне интерьеров.       — Нет. Я… не знаю, с чего начать.       — Начни с “Привет, Роуз, я не развратница, я просто устала”.       — Очень успокаивающе.       — Тогда “Привет, Роуз, ты умная девочка, и ты знаешь, что твой отец тоже не подарок”. Нет? Ну, тогда просто: “Я люблю тебя. Всё остальное — разберёмся”.       Гермиона молчала. Потом сделала глоток вина и уткнулась в подушку.       — Я боюсь, что он уже успел всё ей рассказать. По-своему.       — Да, Уизел всегда был мастером исковерканной правды. Подаёт её как холодный картофель: противно, но вроде как питательно.       — Я не хочу, чтобы она винила себя. Или — меня. Она же ребёнок.       — Она умная. В тебя. — Пэнси сделала ещё глоток. — У Рона, будем честны, гены слабее.              

***

      

      

      Через пару дней Паркинсон заявилась к Гермионе на работу ровно в шесть вечера, вытащила её из кабинета, сунула ей в руки кофе и скомандовала:       — Всё, хватит. Завтра ты переезжаешь.       — Куда?       — В своё новое жильё, Мерлин тебя побери! Я покажу тебе фотки. С камином. С окнами. Со стенами, в которых нет Рона.       Гермиона устало кивнула. Сопротивляться не было сил. И — если быть честной — желания тоже не было.              

***

      

      

      Квартира была… идеальной. Той, в которой могла бы жить Гермиона Грейнджер, если бы когда-то не согласилась на компромиссы.       Впервые за много дней ей казалось, что всё начинает складываться. Светлая, просторная, с высокими потолками — эта квартира словно дышала вместе с ней. Большие окна впускали городскую суету, но внутри было тихо и спокойно, как будто весь мир здесь замедлил ход.       Современный стиль удивлял своей гармонией магии и магловских технологий. Мягкий перламутровый блеск стен словно переливался в солнечных лучах, а технологичный камин — не привычное пламя, а мерцающие синие огоньки — обещал стать настоящим сердцем дома.       — Мы ещё немного доделаем, — с энтузиазмом заявила Пэнси, бегая между коробками. — Я уже подала заявку на подключение к сети Летучего пороха, потому что ты обязана вызывать меня на срочные сеансы драматерапии. Ещё — надо заполнить холодильник. И — полку с вином.       — Ты серьёзно собираешься приходить каждый день?       — Конечно. Кто ещё будет напоминать тебе, что ты не обязана страдать каждую минуту своей жизни?              Пустые полки — будто незаписанные страницы её жизни. Все её книги, рукописи, личные вещи — всё это осталось в старом доме. И мысль о том, что ей придётся снова туда вернуться, резала душу острой болью. Там — воспоминания, горечь, и, конечно, Рон.       — Я ещё должна забрать всё оттуда, — тихо сказала Гермиона, сжав кулаки. — Вещи, которые ещё хранят память… Но как мне туда идти? Я даже не знаю, с чего начать, не говоря уже о том, чтобы столкнуться с ним.       Пэнси усмехнулась, словно читая мысли подруги.       — К счастью, тебе туда идти не обязательно. Есть одна служба — “Перемещение без драмы”. Они занимаются переездами, забирают и сортируют вещи, даже те, что разбросаны в самых неожиданных уголках.       — Да ну? — Гермиона нахмурилась. — Как они поймут, что моё, а что Рона? Мы ведь два десятилетия жили вместе, многое перепутано.       — Не переживай, — ответила Пэнси, подмигнув. — У них есть специальные чары идентификации. Каждый предмет можно отметить, и они определяют владельца, даже если вещь пылится в куче. Твои вещи — с твоими чарами, вещи Рона — с его. Всё очень технологично и волшебно.       Гермиона облегчённо вздохнула, но горечь не исчезла.       — Всё равно… думать о том, что кто-то ходит по моему старому дому, перебирает мои вещи… Это словно заново переживать всё, что там случилось.       — Понимаю, — тихо сказала Пэнси и сделала глоток вина. — Но помни: этот шаг — не возвращение в прошлое, а движение вперёд. Вперед, в твою новую жизнь.              Гермиона подошла к окну, смотря на просыпающийся город.       — Мне нужна эта квартира… но времени на всё не хватает. Работа, решения, которые придётся принимать… Иногда кажется, что я просто тону в этом.       — Ты не одна, — улыбнулась Пэнси. — Я помогу. И не только с переездом.       В этой простой поддержке звучала надежда, которую Гермиона так давно пыталась найти. Впервые за долгое время она почувствовала, что даже в хаосе есть свет — свет новой жизни, которая только начинается.              

***

      

      Прошло пару дней. Новая квартира постепенно становилась домом. Стены наполнились светом, а вокруг по-прежнему стояли горы коробок, которые казались ей бесконечными. Каждый вечер она бралась за очередную, разбирая содержимое: старые записи, книги, личные вещи — как кусочки собственной жизни, которые теперь требовали аккуратного размещения в новом доме.       Рутинные дела подкрадывались и утомляли — уборка, организация, попытки привести мысли в порядок. С каждой вскрытой коробкой росло ощущение, что наконец она берёт свою жизнь в руки. Временами появлялось чувство одиночества, но оно сразу смягчалось мыслями о том, что впереди — новые возможности, новые друзья.              В один из таких вечеров, когда на столе стояла чашка недопитого чая, а рядом разбросаны заметки и фотографии, к Гермионе прилетел сова с письмом. Она не сразу узнала почерк — он был женственным, аккуратным, но в нем чувствовалась скрытая тревога.              

«Дорогая Гермиона,

      

Надеюсь, ты уже немного устроилась. Мы все переживаем, что давно не виделись. Джинни и я… ну, скажем так, у нас накопилось много вопросов. Много всего осталось невыясненным, и я боюсь, что молчание не помогает никому.

      

Приглашаю тебя на чай в этот четверг. Мне кажется, нам всем стоит поговорить.

      

Не волнуйся, я стараюсь быть терпеливой, но ты понимаешь, как это — видеть, что кто-то уходит, и не понимать почему.

      

Жду тебя,

      

Молли»

             Гермиона отложила письмо, взгляд ее стал задумчивым.              — Вот тебе и «чай с вопросами», — пробормотала она себе под нос. — Уж лучше бы сразу на допрос пригласили.                     

***

      

      Нора была такой же, какой Гермиона помнила её с детства — уютный, слегка потрёпанный временем дом, в котором запах свежевыпеченного яблочного пирога и мягкий аромат трав с огорода переплетались с тихим шелестом листьев в старом саду. За окном прятались тени вечерних облаков, а внутри теплый свет камина бросал мерцающие блики на пол и стены. Всё казалось будто застыло во времени, словно напоминание о том, что здесь всё должно быть спокойно, надежно, по-семейному.       Но в воздухе висела тревога — неуловимая, но ощутимая, словно предчувствие надвигающейся бури.              Молли встретила Гермиону у двери, её улыбка была светлой, но глаза — тяжёлыми, полными сдерживаемого напряжения.       — Заходи, дорогая, — тихо сказала она, приглашая пройти. — Мы все здесь.       Гермиона сделала шаг внутрь, и тут же почувствовала на себе все взгляды семьи Уизли. В гостиной, украшенной семейными фотографиями, стояли Артур, Джинни, Билл с Флер, Джордж, и даже Перси. Все лица были обращены к ней — и все они несли в себе смесь боли, упрёка и растерянности.       Джинни заговорила первой, её голос был хрупок, но твёрд.       — Гермиона, как ты могла? Ты правда решила разбить нашу семью одним своим решением? Просто так — прийти сюда и сказать, что всё кончено?              — Мы считали тебя одной из нас, — сказала Молли, и в её голосе звучала глубокая рана. — Ты была нам как дочь. Мы плакали на твоей свадьбе, веря, что это навсегда.              — Ты сломала сердце Рону, — добавил Билл, смотря прямо в её глаза. — И как ты думаешь, что будет с Рози? Что она подумает, когда узнает правду?              — Ты выставила нас на посмешище, — холодно сказал Перси. — Этот развод — не просто личное дело. Это удар по нашей семье, по нашей репутации.              — Ради чего? — Джинни сжала кулаки. — Чтобы казаться сильной? Чтобы доказать, что можешь быть одна?              Гермиона слушала, не прерывая. Её лицо было сосредоточенным, но тень боли проходила сквозь взгляд. Наконец, когда голоса стихли, она подняла глаза и спокойно сказала:       — Вы говорите, что я разрушила что-то важное. Но скажите мне — что именно? Я всего лишь разрушила иллюзию. Иллюзию, что я должна была молчать, потому что так удобно всем. Семью, где меня слушали только тогда, когда я была “права”. Ту сказку, где женщина должна терпеть, потому что иначе будет хуже всем.       Голос Гермионы не дрожал. Он звучал твёрдо, с силой.       — Я терпела годами. Терпела то, что меня не слышали, не замечали. Терпела, потому что думала — семья важнее всего. Но однажды я поняла, что тишина — это то, что убивает меня изнутри.       Она замолчала, позволяя словам осесть.       — Я больше не могу молчать. Ни ради вас, ни ради него, ни ради какого-то идеала. Если это значит, что я больше не часть этой семьи — так тому и быть. Я выбираю себя.              Комната наполнилась молчанием. Гермиона стояла посреди зала, под светом лампы, и в её глазах горел огонь — огонь решимости и боли. Молли смотрела на Гермиону с таким выражением, будто держала в руках что-то разбитое, что нельзя было склеить.       — Гермиона, ты понимаешь, как ты ранила Рона? — голос Молли дрожал от сдерживаемого горя. — Он… он был таким хорошим мальчиком, всегда мечтал о крепкой семье. И теперь всё, что у него осталось — разбитое сердце и вопрос, как объяснить Рози, что её родители не смогут быть вместе.       Она смотрела на Гермиону с отчаянием, словно ожидая, что услышит от неё хоть какое-то оправдание.       — Как ты думаешь, на чьей стороне будет Рози? Отца, который всю жизнь пытался сохранить семью? Или матери, которая выбрала разрыв, отказавшись от этого? Ты пришла сюда и поставила всех нас перед фактом, — продолжала Молли, — и теперь я не знаю, как мы все справимся с этой болью. Ты думаешь, это только о тебе? Для нас это катастрофа. Катастрофа для семьи, для Рона, для Рози.       Голос Моли дрожал, она закрыла глаза на мгновение, пытаясь удержать слёзы.       — Мне больно думать о том, что эта маленькая девочка будет выбирать, кого любить — маму или папу. Как ты могла так холодно сделать выбор, который разрывает нас всех?              Зал вновь погрузился в тяжёлую тишину. И вдруг дверь кухни приоткрылась, и в комнату вошёл Чарли. На нём был драконячий жилет с опалёнными пятнами, а за плечом висела пергаментная сумка — свежее напоминание о его трудной работе. Его взгляд был спокойным, но в нём горела внутренняя сила и решимость, как у человека, который много видел и многое понял.       Он остановился у дверей, и в комнате тут же стало тише.       — А может, хватит уже делить людей на «чьи-то стороны»? — спокойно, но твёрдо произнёс он. — Все говорят о боли Рона. А кто спросил, что чувствует она? Когда ты вынуждена идти дальше, несмотря на страшный груз боли и сомнений? — Чарли внимательно посмотрел на каждого в комнате. Даже Джинни отвела взгляд. — Рон… хороший парень. Но он не всегда был хорошим мужем. Мы все это видели, просто молчали, потому что было удобно. Гермиона не ушла, чтобы навредить. Она не сделала этот выбор с лёгкостью. Это было страшно и больно для неё. Но она выбрала правду, выбрала честность перед самой собой и перед теми, кого она любит. Потому что жить во лжи — значит терять себя. И неважно, насколько сложно это признавать, правда всегда требует мужества.       Он посмотрел на всех вокруг, голос его стал мягче, но от этого не менее убедительным.       — Мы все когда-то делали ошибки. Все терпели боль и молчали, потому что было проще не говорить, не видеть, не чувствовать. Но молчание — самый жестокий враг. Оно разрушает изнутри, медленно, незаметно. Гермиона выбрала не молчать. И это заслуживает уважения, даже если нам больно. Потому что, если мы не примем правду, какой бы горькой она ни была, мы никогда не сможем исцелиться и идти дальше.              Перси шагнул вперёд, сжав губы, лицо его побледнело, в голосе — холодный металл:       — Чарли, ты правда собираешься защищать её? Вместо того, чтобы поддержать нас? Семью? Ты забываешь, кто мы такие. Мы — Уизли. У нас есть имя, есть честь. А она выставляет всё на показ, разрушает наш дом. И ты встаёшь на её сторону?       Слова прозвучали резко, как удар. Кто-то тяжело выдохнул, но никто не перебил. Только Гермиона опустила взгляд, а Молли сжала салфетку в руках, как будто стараясь удержаться от слёз. Чарли молчал секунду, потом медленно обернулся к брату. В его взгляде не было злости — только горькая ясность.       — Перси… а ты разве забыл, как сам однажды ушёл? — сказал он тихо, но каждое слово вонзалось в тишину, как игла. — Забыл, как ты отвернулся от нас? От мамы, от папы? Как говорил о “престижности”, о “принадлежности к Министерству”? Помнишь, кто тогда выбрал «общественное мнение», а не семью? И что? — продолжал Чарли спокойно. — Мы тебя не изгнали. Мы ждали. Мы приняли тебя обратно, когда ты вернулся. Потому что ты — наш брат. Потому что семья — это не фасад, не репутация, не политическая выгода. Это прощение. Это умение слушать. Это выбор быть рядом, даже если тяжело.       Он сделал шаг вперёд, прямо к брату, не повышая голос:       — А теперь ты стоишь здесь, судишь Гермиону, и называешь её “не семьёй”, потому что она не вписывается в то, как тебе удобно? Потому что у неё хватило мужества сказать, что она больше не может?       Он обвёл взглядом остальных.       — И теперь я вижу, как легко вы забыли, что значит ждать. Что значит принимать. Вы осуждаете Гермиону за то, что она не захотела продолжать жить в роли, которую для неё выбрали другие. Она не предала вас. Она спасала себя. А вы — как будто только и ждали, чтобы её судить. Если правда и сострадание больше не имеют значения… если здесь, в Норе, теперь важнее, кто как выглядит в прессе и, кто “держит лицо”, тогда, может, и мне здесь больше не место.       В голосе Чарли появилась усталость. Но не слабость — нет, это была печаль человека, который слишком долго верил в лучшее.       — Я думал, что знаю свою семью. Думал, что мы умеем держаться друг за друга, даже когда больно. Но если теперь, чтобы быть Уизли, надо молчать, терпеть и делать вид, что всё хорошо, — я, наверное, больше не Уизли. Если в этом доме больше нет места тем, кто говорит правду… Если здесь ценят внешнюю лояльность больше, чем внутреннюю честность… Если за поддержку Гермионы мне теперь вешают ярлык «предатель семьи» — тогда, быть может, мне и правда пора уйти.       Он выпрямился, и плечи его будто стали ещё шире.       — Потому что я не останусь там, где к боли другого относятся как к неудобству. Я не хочу быть частью семьи, которая отвергает свою собственную — за то, что она больше не может молчать.       Чарли посмотрел на Молли. Его голос чуть дрогнул — не от слабости, а от любви, которую он всё ещё чувствовал, несмотря ни на что:       — Мам… Я люблю этот дом. Но если в нём нет места для сострадания, если он стал судилищем, а не убежищем… Тогда я сложу свою сумку и уйду вместе с теми, кого вы называете «врагами». Не потому что хочу — а потому что должен.       Тишина стала вязкой. Воздух будто тяжело осел, никто не мог поднять головы.              Они вышли из дома молча. Дверь за ними захлопнулась с лёгким щелчком — не злым, не торопливым, просто как точка в конце сложного предложения. Снаружи воздух был прохладным, вечер опускался на сад лёгким туманом, в воздухе пахло догорающей травой и яблоневыми листьями. Гермиона остановилась у старой калитки, где когда-то стояли с Роном в первый день после свадьбы. Тогда она думала, что дом, полный детей, смеха и пирогов, станет её навсегда. Сейчас всё казалось чужим, как старая фотография из жизни, которая больше не приналежить ей.              Чарли догнал её и тихо сказал:       — Знаешь, ты сильнее, чем думаешь.       Она чуть усмехнулась, устало, но искренне:       — Сейчас не чувствую себя сильной. Скорее… как будто вывернута наизнанку. И всё, что я построила — рухнуло.       — Иногда, чтобы построить что-то по-настоящему своё, — надо сначала позволить старому развалиться. Ты не разрушила семью, Гермиона. Ты просто перестала лгать себе. А это — огромная разница.       Она посмотрела на него. Глаза её были полны благодарности и боли.       — Я не хотела… чтобы ты ссорился с ними. Из-за меня.       Чарли улыбнулся, тепло, спокойно, как умел только он:       — Это не из-за тебя. Это — из-за правды. Я взрослый человек, Гермиона. И я сделал выбор. Если семья не выдерживает честности, значит, её давно уже что-то подтачивало изнутри. Просто теперь это стало видно. Я люблю их. Всех. Но я не позволю этой любви стать поводом для слепоты. Иногда любить — значит сказать: “Вы не правы”. А иногда — уйти, чтобы напомнить, что любовь не равна подчинению.       Он на секунду замолчал, а потом добавил:        — А когда дышать станет легче — знай, что у тебя есть человек, который всегда скажет: «Я рад, что ты выбрала себя».              Когда граница сада уже была близко, Гермиона вдруг остановилась, задержав шаг.       — Чарли… — тихо сказала она, обернувшись через плечо. — Почему ты встал на мою сторону?       Он приподнял брови, будто удивился самому вопросу.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну… — она чуть пожала плечами, опуская взгляд. — Мы ведь никогда не были особенно близки. Не дружили. Не говорили по душам. Ты всегда был где-то далеко — в Румынии, в других жизнях. Почему ты… выбрал меня?       Чарли на секунду задумался. А потом чуть усмехнулся — не насмешливо, а с каким-то внутренним светом. Он поднёс руку к шее, по привычке дотронувшись до старого ожога, еле заметного под воротом жилета.       — Знаешь, я всю жизнь работаю с драконами. С теми, кого боятся. Кто пугает своим размером, своей дикостью, огнём, норовом. И я понял одну вещь. Драконы сильны, да. Но они становятся опасными только тогда, когда их загоняют. Когда не дают летать. Когда их запирают — в цепи, в стены, в ожидания других.       Он посмотрел прямо на неё, уже без улыбки, спокойно:       — Ты не похожа на дракона, Гермиона. Но я увидел то же самое — усталость в глазах того, кто слишком долго держал себя в клетке ради других. А потом наконец расправил крылья.       Она смотрела на него, затаив дыхание. А он продолжил:       — Я не был тебе другом. Но я всегда смотрел. Слушал. Видел. И, может, мы и не говорили по душам… но я знал, что ты — одна из самых стойких людей, кого я когда-либо встречал. И если даже ты дошла до края — значит, там действительно была пропасть. А не каприз.        Я не выбрал сторону. Я выбрал совесть. А она в твоих глазах звучала честнее, чем все чужие обвинения.       Гермиона молчала, но в уголках её глаз проступила влага — не от обиды, не от боли. От неожиданного, тихого облегчения.       — Спасибо, — только и прошептала она.       — Лети, Гермиона, — мягко сказал он. — Никто не вправе говорить тебе, каким должен быть твой полёт.              Она кивнула, и в следующий миг — исчезла с лёгким хлопком, оставив в траве только круглый след, подсвеченный звёздами.       Чарли остался стоять один, смотря на место, где ещё мгновение назад стояла она. И вдруг ветер налетел с холма, раздувая полы его обгорелого жилета. Он глубоко вдохнул, а потом, не оглядываясь, пошёл обратно к дому, где всё ещё горел свет, но что-то навсегда изменилось.

***

      Квартира встретила её тишиной. Всё было на своих местах — аккуратно разложенные книги на полке, чашка с недопитым чаем, плед, который она в спешке скинула утром. Обыденность, ставшая пустой оболочкой, пока в ней не зазвучал голос. Голос, который она слышала в себе весь вечер. Голос Чарли. Неспешный, уверенный. Не голос брата, не голос друга — просто взрослого человека, который видел, не отворачивался, и не ждал, чтобы она снова «стала удобной».       Гермиона медленно прошла по коридору, разулась, включила ночной светильник — мягкое янтарное сияние залило комнату. За окнами мерцал Лондон — равнодушный к чужим бурям, вечный и чужой. Она села за письменный стол. Открыла ящик, достала толстую бумагу с гравировкой на уголке: «Роуз Уизли — башня Рейвенкло». Обычная совиная бумага для писем в Хогвартс. Но сейчас — как вызов.       Гермиона взяла перо, слова уже шли сами. Без редакции. Без страха. Без стыда.       

Дорогая Роуз, моя девочка,

      

Ты, наверное, злишься. Или обижена. Или просто не понимаешь — и это тоже нормально.

Я долго не писала, потому что не знала, как найти правильные слова. А сегодня поняла — их нет. Есть только честные.

      

Ты знаешь, я всегда старалась быть для тебя «правильной» мамой. Сильной, умной, спокойной. Такой, чтобы ты могла на меня равняться. Я надеялась, что это поможет тебе расти в безопасности. Что если я выдержу всё — тебе будет проще.

      

Но знаешь, что я поняла? Быть сильной — не значит всегда терпеть. И быть матерью — не значит стирать себя ради других.

      

Сегодня я разговаривала с твоим дядей Чарли. Мы с ним никогда не были особенно близки, но он сказал мне одну вещь, которую я хочу передать и тебе.

      

Он сказал: драконы становятся опасными только тогда, когда их запирают — в цепи, в стены, в ожидания других.

      

И я вдруг поняла, что всё это время я сама была заперта. Молчала, терпела, думала, что так надо. Ради семьи. Ради тебя. Ради мира, который всегда ожидает от женщины — сдержанности, жертвенности, молчания.

      

Но потом пришёл день, когда я не смогла больше дышать. Не смогла больше смотреть в зеркало и узнавать себя.

      

Ты можешь считать, что я разрушила семью. Я не буду спорить. Но я хочу, чтобы ты знала: я не разрушала тебя. Я не отказываюсь быть твоей мамой. Я не ухожу от любви. Я просто больше не могу жить в неправде. Я знаю, ты еще услышишь разные слова — и от папы, и от бабушки, и от прессы. Возможно, ты почувствуешь, что тебя заставят выбирать сторону. Я умоляю тебя: не делай этого. Не позволяй взрослым тащить тебя в свои войны. Ты не должна выбирать между нами. Ты имеешь право любить нас обоих. Ты имеешь право злиться, сомневаться, плакать, путаться.

      

Ты имеешь право быть собой.

      

Когда ты была маленькой, ты боялась снов, в которых падала с мётлы. Помнишь? Я тогда сказала тебе: «Ты не упадёшь. У тебя есть крылья. Просто ты их пока не чувствуешь».

      

Вот и сейчас — я говорю это тебе снова.

У тебя есть крылья, Роуз.

      

Не позволяй никому обрезать их — даже мне. Даже тем, кто очень тебя любит. Даже себе.

      

Я не знаю, как будет дальше. Я не требую, чтобы ты поняла меня сразу. Просто знай — я здесь. Я всегда рядом.

Я люблю тебя так же, как в тот день, когда впервые взяла тебя на руки. И даже больше. Потому что теперь я люблю тебя честно, без роли, без маски, просто — как мать, которая впервые позволила себе быть настоящей.

С любовью,

Мама.

      Гермиона перечитала письмо, и на лице у неё не было слёз — только тишина. Та, в которой слышно себя. Она свернула пергамет, положила в конверт, прошептала заклинание, чтобы он нашёл адресата даже в Хогвартсе, даже в самый бурный день. Потом села у окна, укрылась пледом и впервые за долгое время позволила себе быть просто женщиной, которая сделала болезненный, но свой выбор.       На стекле отразилось ночное небо. Где-то далеко летали драконы. Свободные. Настоящие. Живые.