Глава 10

      Я знаю, все ждут Драмиону. Поверьте, я тоже жду.       Но эту историю невозможно рассказать иначе — она, прежде всего, её история. История Гермионы Грейнджер.       Здесь главная роль — за ней.       Да и что поделать, если Драко такой слоупок — пропал куда-то после Австралии.       Но в этой главе будет хотя бы кость, честно.       Даёшь белобрысого красавчика!

ГЛАВА 10

      Первый отклик пришёл не из «Пророка», не с магических каналов связи и даже не из штаба. Первой отозвалась тишина.       Та, которая появляется в комнате, когда кто-то сказал нечто слишком честное.       Гермиона почувствовала её в спине ещё до того, как закрылась за ней дверь зала. В конце, ни аплодисментов, ни выкриков — только тишина, в которой медленно начинало раскручиваться что-то большее.       Уже вечером, когда она вернулась в кабинет, коридоры были странно пусты. А в воздухе стояло это чувство — будто все не смотрят на тебя, но знают, что именно ты сделала.       В пресс-службе всё кипело.       — “Грейнджер сломала шаблон”, — Блейз перебирал заголовки. — “Неудобная правда от будущего министра”. “Женщина без компромиссов”. “Слишком твёрдая для этой должности?” — он фыркнул. — Что ж, боятся — значит, уважают.       Пэнси кинула на стол пару разлетающихся пергаментов:       — Пророк разошёлся во мнениях. Один обозреватель пишет, что ты была «величественной», другой — что «агрессивной и неженственной». Впрочем, она та ещё стерва, у нее в графе “интересы” написано: «жена министра и гольф».       — Слушай, — добавил Забини, — тебя цитируют даже на маггловских форумах. Кто-то из полукровок пересказал твою речь, и там целая ветка “про женщину, которая пришла за своим”.       — Это хорошо? — спросила Гермиона, устало снимая перчатки.       — Это — сильно, — сказал Блейз. — И непредсказуемо. Что в твоём случае почти равносильно победе.              Но было и другое.       На следующее утро Перси Уизли дал комментарий. Публичный, как и всегда:       

«Мисс Грейнджер — безусловно, умный и опытный политик. Однако, эмоциональные заявления на трибуне не могут заменить структурных решений. Министерство — это не место для личных манифестов. Это механизм. А механизм требует стабильности».

             Гермиона читала это вслух, не дрогнув. Потом подняла глаза на Пэнси:       — Он всё ещё считает, что стабильность — это порядок, а не страх.       — Он считает, что ты всё ещё та девочка, что пришла в Министерство в поношенной мантии и пыталась “всем помочь”, — отозвалась Пэнси. — А теперь боится признать, что у той девочки выросли клыки.              Письма стали приходить на следующий день. Не только от союзников. Были и злые — жёлчные, испуганные, просто глупые. Но между ними попадались те, ради которых стоило говорить.

      

“Вы говорили, как будто это я стояла там. Спасибо за спину, за голос, за ясность.”

“Я не верил в политику до вчерашнего дня. Теперь верю хотя бы в вас.”

***

      В приёмной стояла тишина. Та редкая, звонкая тишина, которая бывает только после бури.       Гермиона вошла в кабинет, не снимая пальто. В голове — всё ещё отголоски выступления. Чёткие фразы, чужие взгляды, глухое напряжение в плечах.       Взгляд Перси — прищуренный, надменный. Как будто он не просто спорил с ней, а уже отмечал на полях: «проиграет — и это будет её вина». Как будто его аватарка в ВедьмаВижен уже подготовлена к торжественному обновлению. А главное — эти глаза, наполненные не презрением, а… уверенностью. Такой, которая пугает. Потому что иногда она похожа на правду.       «Ты не будешь министром, Гермиона», — будто бы говорил он. — «Ты слишком много хочешь. Ты слишком другая. Ты всё ещё веришь, что сила — это справедливость. А я знаю, что сила — это система».              Она опустила руку на спинку кресла, собираясь наконец перевести дух — и тут заметила.       На её столе стоял букет.       Не банальный, не скромный. Пышный, тяжёлый, как будто только что собранный с заколдованного поля, которое не знает времени. Бело-розовые и тёмно-бордовые пионы, раскрытые до предела, с шуршащими лепестками и свежим, глубоким запахом. Осенью. Где он их, чёрт возьми, достал?       Не гортензии, не розы, не что-то “достойное статусной ведьмы”. Нет. Огромные, почти неуместные в осени пионы. Белые, как слоновая кость. Пыльно-розовые, как дыхание прошлого. И насыщенно-бордовые, глубокие, как глоток чего-то тёплого и крепкого. Они выглядели дерзко, живо, немного вызывающе — словно пришли сюда не украшать, а напоминать.       Она протянула руку, легко коснулась лепестка. Он был прохладным, мягким, но с характерной, почти бархатной плотностью — как щёка упрямого ребёнка, как ткань дорогого платья. У цветов был запах. Настоящий, живой, — не парфюмерная подделка, а запах сада, земли, ночи.       Гермиона подошла ближе. В букете — крошечная карточка, пробитая аккуратным золотым клипом. Она даже не открыла её сразу. Не было нужды.       Он.       Конечно, это был он.       Не Блейз — тот прислал бы орхидеи и счёт за доставку. Не Пэнси — она бы вбежала с этими цветами лично, с сарказмом и духами. Это был жест другого рода. Нечто намеренно сдержанное, но слишком продуманное, чтобы быть случайным.       Снаружи, где-то далеко, пресса обсуждала скандал. Политики строили стратегии. Избиратели спорили.       А она стояла у окна и смотрела на пионы. Они не просили ничего. Они просто были. Вопреки времени. Вопреки сезону.       Как она.       Цветы были не признанием. Не капризом.       Скорее, — напоминанием. О ней самой.       О той, кем она могла бы быть, если бы не забыла.              — Грейнджер, открывай, я с добычей! — раздался голос за дверью.       Влетела Паркинсон — энергичная, как свежий шторм. В руках — охапка прозрачных пакетов с одеждой. Из одного торчала бирка с фамилией французского дизайнера, имя которого Пэнси не могла произнести без придыхания.       — Примерка. Тебе нельзя выходить в чём-то, что даже условно напоминает рабочую мантию. Клянусь, та бежевая штука, в которой ты была на встрече с меценатами — это преступление. Даже Уизли с его вечными полосками на шее выглядел живее.       Она остановилась. Замерла. И резко замолчала.       — Что это? — Пэнси уставилась на букет, как будто он был привидением.       — Цветы, — сухо ответила Гермиона, не оборачиваясь.       — Ты… ты купила их сама? В честь речи? В смысле, ты можешь, конечно, я не сужу, просто это… — Пэнси подошла ближе, прищурившись. — Подожди-ка. Это что — пионы?       — Осенью, — напомнила Гермиона, чуть наклоняя голову. — Я тоже удивилась.       Пэнси аккуратно потянулась к вазе, провела пальцем вдоль одного из лепестков. Осторожно, почти с уважением.       — Их не купить ни в одном из цветочных ателье в этом месяце. Это либо импорт из Исландии, либо… — она повернулась к Гермионе, её глаза чуть сузились. — О. О…       — Не окай, Паркинсон.       — То есть ты даже не собираешься отрицать? — Пэнси приподняла бровь, лицо её постепенно превращалось в выражение злорадного удовлетворения.       Пэнси опустилась на подлокотник кресла, шелестя пакетами.       — Знаешь, Грейнджер, это всё куда драматичней, чем я ожидала. Я думала, у нас будет простая избирательная гонка, может быть — пара скандалов, флер феминизма, наряды от Селин… а тут — пионы. В октябре. С запиской, которую ты даже не прочитала.       Гермиона бросила взгляд на букет — и правда, записка всё ещё была вложена между стеблями, нетронутая.       — Потому что я и так знаю, от кого, — спокойно сказала она.       Пэнси прищурилась.       — И ты даже не удивлена, — Пэнси изучала её лицо. — Салазар, это же Малфой, правда?       Пауза.       — Это неважно, — мягко ответила Гермиона. — Потому что речь была не о нём. А он… просто услышал её правильно.       Пэнси долго смотрела на неё.       — Ты меня пугаешь. Ты опасно близка к тому, чтобы стать легендой.       — Спасибо. Ты принесла костюмы?       — Ага. Чёрный, тёмно-синий и красный. Красный я принесла ради символа, чёрный — ради влияния. Но ты, видимо, уже вооружена. Вон — букет, равный целой PR-компании.       Гермиона улыбнулась, впервые за день искренне.       — Надеюсь, хоть пионы не заставят меня менять прическу.       — Пока нет, — хмыкнула Пэнси. — Но, если он пришлёт тебе октябрьские жасмины — я вмешаюсь.       Они рассмеялись.       Но и после смеха, взгляд Пэнси всё ещё возвращался к цветам.       Как к тайне.       Как к знаку.       Как к вопросу, на который никто пока не решился ответить вслух.              Пэнси снова поднялась с кресла, деловито раскинула пакеты по спинке дивана и направилась к зеркалу.       — Кстати, ты свободна в следующую субботу?       — Смотря на какое время, — насторожилась Гермиона.       — Вечер. Поздний.       — Тогда нет. Если только ты не предложишь мне предвыборный митинг под живую арфу и фейерверки.       — Грейнджер. Не будь буквой закона. Я говорю о вечеринке. В субботу у меня день рождения. Не придешь — вычеркну из списка тех, кто видел меня в стразах.       Гермиона замерла, откинулась на спинку кресла и сказала медленно, с преувеличенной серьёзностью:       — Придется срочно сдать кровь феникса и заказать торт в форме твоего эго.       Пэнси моргнула. Потом рассмеялась, искренне, с удивлением:       — Кто ты и что сделала с Гермионой Грейнджер?       — Ты сама и сделала, — спокойно сказала Гермиона. — Не думаешь, что пора нести ответственность за своё творение?       Пэнси швырнула пиджак обратно в кресло.       — Прекрасно. Еще пара недель — и ты начнешь флиртовать с охраной Министерства.       — Я пока только с прессой справляюсь.       — Что ж. Начинай с малого.              — Вечеринка, знаешь… — продолжила она. — Она будет шумной, красивой. Как обычно. Только в этом году я как всегда без пары.       Гермиона чуть повернулась, удивленная этой внезапной искренностью. Пэнси, похоже, сама не ожидала, что скажет это вслух. Тут же хмыкнула, будто отмахиваясь:       — Ну, ты же понимаешь. Не катастрофа. Просто немного раздражает, когда все выглядят как реклама зелья верности, а ты — как арт-объект, стоящий у бара.       — А ты не думала, что иногда это даже лучше? — тихо сказала Гермиона, возвращаясь за стол. — Быть одной — значит, что не надо оправдывать чужое молчание. Или чужие шутки, которые тебе давно не смешны.       Пэнси приподняла бровь, взгляд у неё стал чуть более внимательным.       — Ты сейчас философствуешь — или вспоминаешь Уизли?       — Я просто говорю, — парировала Гермиона. — Без имён.       Пауза. Пэнси подошла ближе, села на край стола. В её голосе появилась тень грусти, скрытая под напускной лёгкостью:       — Проблема не в том, что я одна. А в том, что даже если захочу быть не одна — не уверена, что найдётся кто-то, кто выдержит это. Мою работу, мой характер, мою… прямолинейность. Да что там — мои туфли на заказ и привычку уезжать в Милан по вторникам.       Гермиона посмотрела на неё чуть мягче. Потом встала, подошла к буфету, достала тонкий бокал, налила немного воды и протянула Пэнси, как будто между делом. Села рядом.       — Суббота. Вечеринка. Не забудь, — Пэнси випила воду и щелкнула пальцами перед лицом Гермионы. — И да, я знаю, ты терпеть не можешь коктейльные платья, но у меня есть один вариант с легчайшей на свете тканью, в котором ты будешь выглядеть как…       — Властная ведьма с сомнительными решениями? — подсказала Гермиона.       — Именно! — Пэнси кивнула с удовольствием. — Ну ты уже сама умеешь читать мой креативный бриф. Всё пропало.       Гермиона усмехнулась, чуть сдвинула бумаги на столе и, будто невзначай, сказала:       — Кстати. Ты не возражаешь, если я приведу с собой… друга?       Пэнси застыла в движении — ладонь всё ещё зависла над подборкой украшений на планшете.       — Друга?       — Угу. — Гермиона не смотрела на неё. — Просто друг.       Пауза.       — Возможно.       — Подожди, ты хочешь сказать, что на мой день рождения ты собираешься явиться не одна? — Пэнси подозрительно прищурилась. — И я узнаю об этом после всех примерок?       Она театрально схватилась за сердце. — Это предательство, Грейнджер. Я тебя леплю, а ты — с кем-то за спиной шляешься.       — Не за спиной. Просто… не в фокусе. Пока. — Гермиона пожала плечами. — Считай, что ты всё равно будешь в центре внимания.       — Я всегда в центре внимания, — пробормотала Пэнси, всё ещё изучая Гермиону с подозрением. — А ты уверена, что это… хорошая идея?       — Нет, — честно ответила Гермиона. — Но, возможно, правильная.       Пэнси присела на край стола, чуть мягче, чем обычно.       — То есть, он не Малфой?       — Ты серьёзно? Малфой будет там независимо от моих желаний. Он — твой официальный аксессуар для светских выходов. Нет, не он.       Пауза. Пэнси кивнула, но взгляд у неё остался внимательный, остро прищуренный, как у кошки, учуявшей движение в траве.       — Хорошо. Тогда, пожалуйста, чтобы “друг” был в костюме. Не в вязаном жилете, не в спортивной мантии. И пусть не трогает мои виниловые пластинки.       — Уговор.       Гермиона вновь повернулась к бумагам, но на лице у неё осталась едва уловимая, почти непозволительная полуулыбка.       — Ох, Мерлин, — протянула Пэнси, вставая. — Я только сейчас поняла, что ты стала опасной.       — Сама виновата. Слишком хорошо учишь.       Пэнси уже подходила к двери, когда задержалась в проёме:       — А если он тебе не просто “друг”?       — Тогда ты об этом точно не узнаешь первой.       Гермиона подняла взгляд.       — Но, может быть, — одной из тех, кто первой поймёт.                     

***

      

      Когда за Пэнси закрылась дверь, Гермиона села в кресло. Взгляд всё ещё был на цветах. И только потом, не торопясь, она разогнула карточку.              

Хорошая речь.

      

Ты наконец звучишь как человек,

      

который привык побеждать.

      

Не сдавай темп.

      

— Д.М.

             Никакой подписи, кроме инициалов. Но достаточно. Для неё — более чем достаточно.       Ей не нужно было читать между строк. Это не было флиртом. Не было романтическим жестом. Не было попыткой понравиться. Это был — факт. Простое: «Я вижу тебя». И, возможно, даже: «Я верю в тебя». Его способ выразить… поддержку. Без пафоса. Без навязывания.       Гермиона медленно откинулась на спинку кресла.       В кабинете снова стало тихо. Только капли дождя начали постукивать в окно — ровно и мягко, как успокаивающий метроном. Она закрыла глаза на секунду. Позволила себе почувствовать лёгкое, почти крамольное тепло, которое разлилось под рёбрами.       Он видел. Он смотрел. Не как остальные. Не как противник, не как репортёр, не как бывший враг. А как человек, которому не всё равно.       И — что пугало её больше всего — ей это нравилось.              Она открыла глаза и взяла перо. Работа не ждёт.       Но теперь, на краю стола, в вазе из дымчатого стекла, стояли пионы. Как опора. Как вызов. Как обещание, которое ещё не произнесли.              

      

***

      

      

      Чарли сидел за столиком у окна, в куртке цвета пепельного табака, с волосами, которые ещё больше выгорели после очередной экспедиции в Карпаты. Он держал в руке чашку, будто в ней что-то ядовитое, и принюхивался с опаской.       — Признайся, — сказал он, поднимая глаза на Гермиону. — Ты позвала меня сюда, чтобы мучить. Ты потрясающе выглядишь.       — Не совсем, — улыбнулась Гермиона, снимая солнечные очки и поправляя плиссированную юбку цвета молочного шоколада. — Я позвала тебя, потому что ты — надёжный человек с высокой толерантностью к сюрпризам. А ещё потому что ты не в Румынии.       — Временно, — отозвался он. — Тут один зоолог напортачил с запечатыванием склепа, и теперь у нас в Альпах три подростка уверены, что приручили архаического хвостатого кактуса. Это буквально вопрос времени, прежде чем их найдут закопанными в лаве.       — Очаровательно. Но пока они не испарились, можно я предложу тебе провести вечер в компании немного другого типа рептилий?       — Гермиона, если это про твою политическую тусовку… — он прищурился.       — Нет, — перебила она. — Не политика. Это день рождения. Пэнси Паркинсон.       Он замер.       — Слизеринка. Бывшая. Небезопасная. Обожает острые шпильки и сжигает людей одним взглядом.       — Всё так, — кивнула Гермиона. — Но будет шампанское. И музыка. И, если тебе повезёт, живая мебель в зелёных бархатных чехлах.       Он изогнул бровь.       — Я ей не нравлюсь. Мы виделись всего пару раз, и она назвала меня «татуированным лесным отшельником».       — А ты ответил, что предпочёл бы быть с гиппогрифами, чем с её “восковыми” ухажёрами. — Гермиона отхлебнула кофе. — По-моему, это была химия.       — Ага. Химия уровня «слегка пованивает серой». Зачем ты меня туда тащишь, Гермиона?       Она поставила чашку на блюдце и посмотрела на него спокойно, с лёгкой полуулыбкой.       — Потому что мне нужен плюс один. И потому что мне нужно, чтобы в комнате был кто-то, кто умеет обращаться с хищниками.       — Политическими или личностными?       — Там, где будет Пэнси — это одно и то же.       Он рассмеялся.       — Ты серьёзно? Просто прийти с тобой?       — Просто. Без подвохов. Без матримониальных планов. Я ценю твоё общество, и мне нужен тот, кто сможет выдержать этот вечер без желания выкинуться в окно.       Чарли чуть наклонился вперёд, разглядывая её с притворной подозрительностью.       — У тебя есть тайный план, Грейнджер. Я чувствую это всей спиной.       — Конечно есть, — невозмутимо ответила она. — Я же не министр — пока. Но не теряю формы.       Он хмыкнул, откинувшись на спинку.       — Хорошо. Только ради того, чтобы посмотреть, как ты проведёшь этот вечер в окружении змей и не потеряешь самообладание. И ради винишка.       — И не забудь рубашку посвежее. Пэнси умеет по глазам определять происхождение ткани.       — Мерлин, спаси.              

***

      

      

      Гермиона закрыла за собой дверь кафе, чуть расправила плечи, поправила воротник — и шагнула в холодный воздух. Лондон пах осенью: мокрой брусчаткой, перегретым кофе и свежим разворотом “Пророка”. Сумка чуть ударилась о бедро — тяжёлая, потому что в ней были не просто документы, а аргументы для политической атаки. Или защиты. Всё зависело от угла.       После разговора с Чарли оставался осадок, но не неприятный — скорее, как после хорошо сыгранной партии: когда ты сделал правильный ход, но не знаешь ещё, насколько он решающий.       Она свернула на боковую улицу почти машинально — супермаркет оказался ближе, чем казался.       Этот супермаркет.       Пространство, где не так давно Пэнси рассматривала сыр, как будто это выбор будущего мужа, а Гермиона вдруг поняла, что совершенно не хочет домой. Ни к Рону. Ни к его носкам под креслом. Ни к привычному ужину, который она когда-то готовила с радостью.       Она вошла внутрь.       Стеклянные двери вздохнули, выпуская запах яблочного сидра и душистых специй. Полки — безупречные. Освещение — будто тебя вот-вот начнут снимать в рекламе. Гермиона взяла корзину, не глядя, и пошла вдоль овощного отдела. Всё было идеально — слишком идеально.       В последние недели такие места стали её привычным убежищем — здесь не звенели совы, не шипели заголовки, не тянулись руки с вопросами и пожеланиями. Здесь люди не знали, что она претендует на кресло министра, и это делало их почти добрыми.       Пакет с булгуром перекатывался в корзине. Что-то ещё лежало под ним — чай? Мёд? Она не помнила. Мысли текли иначе. О визите в пресс-центр. О том, как Перси улыбался слишком вежливо, и как много всего было под его безупречно выглаженными манжетами. О словах, сказанных ею вслух — сдержанно, твёрдо, по-делу. Но в голове они до сих пор звучали иначе: жестче, голее.       И всё это было бы просто частью рутинного кошмара, если бы не…       Пионы.              Они стояли у неё в кабинете с прошлой ночи. Почти неправильные, абсурдные своей хрупкой красотой. Пионы. В октябре. Стояли у неё в кабинете — как вызов. Как странный, непрошеный диалог. Лепестки будто держались вопреки сезону, и это было похоже на неё саму.       Она не спрашивала, откуда они. Не нужно было. Записка лежала под обёрткой, свернутая, как и положено в таких случаях — слишком тонкий пергамент, слишком уверенный, строгий почерк. Она не перечитывала. Ей хватило одного взгляда, чтобы почувствовать, как что-то — неуместно живое — шевельнулось внутри. Слишком вовремя. Слишком точно.              

«Ты звучишь как человек, который привык побеждать».

             Эти слова всё ещё пульсировали внутри. Не потому, что они были комплиментом. А потому что она хотела, чтобы они были правдой. Хотела стать этой версией себя. Простой, уверенной, целеустремлённой — без страха. Без оглядки.       Гермиона поставила чай в корзину и свернула к отделу специй, когда столкнулась с тележкой, выехавшей из соседнего прохода. Тихий стук, знакомый изгиб локтя — и на неё смотрели холодно-серые глаза.       — Грейнджер, — сказал голос с характерной ленцой, и она вздрогнула.       Её взгляд наткнулся на него — чёрное пальто, шарф, корзина с лимоном, багетом и, конечно, горчицей. Малфой выглядел, как человек, зашедший в магловский супермаркет ради эстетики, а не ради покупок.       — Не ожидал встретить кого-то из элиты здесь, — сказал Драко с ленивой полуулыбкой. — Или у вас сегодня день слива в народ?       — А у тебя — инспекция жизнедеятельности простых магглов? — отозвалась Гермиона, почти без раздражения. — Или съезд выпускников Слизерина проходит где-то между прилавками с соусами? Сначала я встретила здесь Пэнси, теперь тебя. Не удивлюсь, если на следующей неделе Булстроуд будет покупать здесь вырезку.       — Милисента теперь вегетарианка, ты скорее встретишь ее у этой полки с соусами. Вот и я пришёл за горчицей, — сухо сказал он, качнув тележкой. — Это же повод, разве нет? Универсальный товар. Подходит к мясу, к политике и к злости.       — Ты надеешься, что я снова в бешенстве?       — Я надеюсь, что ты по-прежнему — опасна.       Она кивнула, будто соглашаясь. В его присутствии слова не требовали напряжения — с ним можно было говорить, даже не определившись до конца, что именно хочешь сказать. Он всё равно услышит. Драко смотрел на неё открыто, без вызова. Просто ждал. И это ожидание было куда сильнее слов.       Она вздохнула, убрала волосы за ухо.       — Иногда мне кажется, всё это — игра, в которую я слишком поздно вошла. И теперь должна доказывать, что умею играть лучше всех. Даже если никто не дал мне правил.       — Вот именно поэтому ты опасна, — спокойно сказал он. — Потому что ты не просишь инструкций. Ты строишь поле заново.       Гермиона посмотрела в сторону, будто что-то вспомнила. Потом — снова на него. В её голосе был лёгкий надлом — почти незаметный, почти неслышный:       — Цветы… были красивыми.       Он кивнул. Не с благодарностью. С пониманием.       — Они были для того, чтобы ты вспомнила, что можешь позволить себе красоту. Даже сейчас. Даже вопреки.       Она кивнула тоже. И снова стало тихо.       — В такие моменты имеет смысл покупать что-то вкусное. Или бесполезное.       — Это слизеринская философия?       — Это здравый эгоизм, — уточнил он. — У нас на факультете был по нему отдельный курс. Пэнси вела.       Она рассмеялась тихо, коротко. И впервые за долгое время — не натужно.       — Может, стоит и мне пройти этот курс?       — Ты уже записана. Цветами.       Пауза. И потом он добавил, чуть тише, чуть ближе:       — Но, если серьёзно. Я знаю, ты не просила поддержки. Но ты её заслуживаешь. Просто… знай.       Она кивнула. Без слов. Без улыбки. Просто дала ему этот миг.       — Увидимся, Грейнджер, — сказал он, разворачивая тележку.       — Увидимся, Малфой, — отозвалась она и отвернулась к прилавку, чтобы он не увидел лёгкой дрожи в пальцах.       Драко откликнул ее:       — Просто скажи, если тебе когда-то снова понадобятся пионы. Я знаю одно место.       Она посмотрела на него — чуть дольше, чем позволительно в магазине.       — Спасибо, — сказала она. — Но, кажется, пока мне хватает.       — Тогда до субботы?       Она кивнула.       — До субботы, Драко.              Гермиона не купила чай. Зато вышла из магазина с банкой горчицы.              Цветы: https://pin.it/5eqxrnaoZ       Образ Гермионы в конце главы: https://pin.it/6b4Wq6YKL              До того момента, пока я не села писать этот фанфик, мне в других работах нигде не попадались пионы. Вот не видела и все. Так как это мои любимые цветы, я решила, что Драко подарит именно их.       Но только, написав черновик этой главы — пионы по всюду. Магия прямо.