Глава 11

      Есть вечеринки, после которых остается похмелье. А есть те, что оставляют шлейф — из слов, взглядов и недоговоренностей.       Каждый из наших героев войдет в этот вечер со своей броней. И каждый под конец, тихо ее снимет.       Вы же уже догадались, зачем Гермиона пригласила Чарли? Ведь только дрессировщик драконов, может справиться с такой женщиной как Пэнси и не обжечься.       Очень приятного чтения.

ГЛАВА 11

Гермиона стояла перед зеркалом, чуть наклонив голову, словно пыталась понять: это всё ещё она? Или какой-то новый персонаж, написанный Пэнси Паркинсон, взахлёб и с щепоткой провокации?       Платье было… нет, не вызывающим. Это было бы слишком просто. Оно было тонко просчитанным — светло-оливковое, атласное, струящееся по телу, но без вульгарности. Только подчеркивающее. Только намекающее. Открывающие красивые загорелые ноги.       Рукава — длинные, свободные, с легкой прозрачностью в движении. Глубокий, но изящный вырез — как недосказанность. Пояс на талии в тон. А тонкая золотая цепочка на шее — как пунктуация в предложении, которое ещё не закончено.       — Ну и кто теперь “сам себе союзник”, — пробормотала она, закалывая волосы в небрежный, но намеренно продуманный пучок.       На кровати лежала записка от Пэнси, прилетевшая вместе с платьем:

«Ты можешь быть политиком. Можешь быть героиней.

Но на один вечер будь женщиной. Такой, которую ты сама запомнишь.

П.»

      Гермиона скептически выгнула бровь.       — Манипуляция через вечерние наряды. Слизерин в своём лучшем проявлении.       Но спорить с Пэнси в этот вечер не хотелось. Да и… зачем?       Платье село по фигуре идеально. Оттенок подчёркивал цвет её кожи, делал волосы ещё теплее, глаза — глубже. В этом платье она не выглядела как «бывшая миссис Уизли» или «новая кандидатка». Она выглядела как женщина, которая уже никому ничего не должна.       — Одна ночь, Гермиона. Всего лишь вечер. Не поле битвы.       Она ещё раз посмотрела на себя.       И впервые за долгое время — просто одобрила.                     

***

      

      Когда Гермиона и Чарли вошли в квартиру, атмосфера изменилась едва уловимо — как будто кто-то чуть сместил аккорд в идеально выверенной симфонии.       На фоне приглушённого шика, серебряных бокалов и изумрудных лент на них, их появление выглядело почти дерзко.       Гермиона — как воплощённый вызов.       Чарли — как протест.       Он был одет в светлую рубашку из грубой ткани, льняной, немного помятой, будто он просто вынул её из рюкзака и с небрежной уверенностью надел. Рубашка была расстёгнута чуть глубже, чем позволяли местные стандарты приличия. На груди — шрамы, видимые, но не объяснённые. Рукава закатаны до локтей, запястья обвиты кожаными ремнями. Брюки простые, светлые, с потертостями — и всё это вместе кричало: он не отсюда.       Он и не пытался притворяться.              Затем она… Появилась в зале так, как делают это только те, кто знает, что на них будут смотреть.       Пэнси Паркинсон — хозяйка, режиссёр, зритель и главная актриса одновременно.       Платье обтекало её фигуру, как жидкое золото в полутьме. Не просто облегало — подчёркивало каждое решение, которое она когда-либо принимала о себе. Высокий ворот, оголяющий плечи — как приглашение, но не обещание. Глубокий оттенок платья — не красный, а вино после полуночи, с металлическим отливом и намёком на опасность. Ткань тянулась за ней, как шлейф воспоминаний, которыми она никогда не делится.       Линия спины — абсолютно откровенная. Но в этой откровенности не было вульгарности. Только контроль. Пэнси владела своим образом, как дирижёр — симфонией. Чутье, острое как шпилька в её причёске. Осанка — как у той, кто не сомневается в своих желаниях. Украшений почти не было — только пара тонких серёг и кольцо, которое, казалось, могло быть и артефактом, и капканом.       Но главное было не в платье.       Главное — в том, как она смотрела.       В её взгляде было всё: и веселье, и вызов, и скука. А иногда — тоска, прячущаяся в полутоне.       Она не просто украшала вечер. Она была его смыслом.       И даже те, кто пришёл с другими целями, начинали невольно сверяться с ней — будто хотели услышать от неё вердикт: стоит ли остаться, стоит ли быть собой, стоит ли — гореть.       Потому что Пэнси Паркинсон не терпела фальши.       И в этот вечер, пожалуй, была самой настоящей из всех.              — Грейнджер… — начала она, лениво поднимая бокал и окидывая Чарли взглядом. — Ты говорила, что приведешь друга, а не бунтаря из фольклора с эротическим подтекстом.       Чарли чуть улыбнулся.       — Фольклор — моя слабость.       Пэнси хмыкнула.       — Особенно когда он приходит в помятой рубашке и делает вид, что это не нарочно.       Она повернулась к Гермионе.       — Ты решила уравновесить свой политический вес кем-то, кто выглядит как незаконный потомок викинга и летучего эльфа?       — Мне просто хотелось немного огня, — ответила Гермиона спокойно. — Чарли — человек редкой огнеупорности. С ним безопасно даже в слизеринском логове.       — Не уверена, — Пэнси прищурилась. — У меня тут хрустальные люстры, а он выглядит так, будто предпочитает разрушать.       Чарли склонил голову.       — Только если люстры ведут себя вызывающе.       Пэнси усмехнулась.       — Прекрасно. Ещё пара таких фраз — и ты получишь персональное приглашение на следующий Хэллоуин. В образе. Без рубашки.       Она ушла, оставив за собой шлейф парфюма и чуть задранную бровь.       А Гермиона тихо сказала Чарли:       — Ты ей понравился.       — Сильно?       — Как котёнок, который мог бы тебя укусить, но боится испортить себе маникюр.       Чарли усмехнулся, и они двинулись дальше, туда, где начиналась настоящая интрига вечеринки.              Блейз Забини нашёл их быстро — словно специально охотился на тех, кто, как ему казалось, способен скрасить его вечер умнее бокала огневиски.       — Ну наконец-то, — проговорил он, оглядывая Чарли. — Ты, очевидно, из семейного цирка Уизли, только номер не с огнем, а с феромонами?       Чарли усмехнулся.       — Тоже мне — цирковой. Я, между прочим, с драконом.       — Прямо сейчас или метафорически? — Блейз поднял бровь и повернулся к Гермионе. — Ты что, пригласила на вечеринку мужчину, у которого реальные шансы затмить Малфоя? Храбро. По гриффиндорски.       — А ты как всегда драматизируешь, — отрезала Гермиона.       Блейз, однако, продолжал, как ни в чём не бывало, держа в одной руке бокал, а в другой — взгляд, полный многозначительных оценок.       — Вот сижу я, и мучаюсь, — сообщил он с фальшиво-печальной интонацией. — Их трое. Все, ослепительно прекрасны. Первая — блондинка с ногами до самого здравого смысла, вторая — метаморф с глазами цвета ноябрьского дождя, третья… ох, третья — это катастрофа в платье от Диор. Я бы хотел страдать, но, похоже, мне придётся уйти с ними всеми. Из вежливости, разумеется.       — Из вежливости, — повторила Гермиона, покачав головой. — Ты человек глубоко жертвенный.       — Я — человек великой душевной щедрости. Просто никто это не ценит.       Чарли заметил:       — А ты не думал, что, если не можешь выбрать, стоит уйти одному?       Блейз театрально вздохнул.       — Это слишком грустно, Уизли. Я пришёл сюда флиртовать, не философствовать. Оставим это Гермионе — она у нас теперь эксперт по несоответствующим союзам.       Он подмигнул и успел увернуться от подушечки, метко брошенной Пэнси, проходящей мимо.       — Прекрати отпугивать гостей, Забини, — бросила она. — Особенно тех, кто выглядит как сексуальный скандинавский миф.       — Я пытаюсь! Но они держатся за Гермиону, как будто она — их спасательный круг.       — В чём-то ты не ошибся, — усмехнулась Гермиона.       А Блейз, глядя ей вслед, когда она пошла за вторым бокалом для Чарли, пробормотал себе под нос:       — Сначала она спасала мир. Теперь — нас всех от собственной скуки. Блестяще, Грейнджер. Просто блестяще.       Он сделал глоток и повернулся обратно к своим трём дилеммам, как будто собирался не выбрать одну — а объявить кастинг на четвёртую.              Пэнси подошла к Гермионе и Чарли, словно появившись из тени, и наклонилась, прошептав так, чтобы слышали только они.       — За мной гонится какой-то скучный, вонючий сноб, — сказала она низко, с лёгкой усмешкой. — Настоящий зануда, который душит всё вокруг. Мне нужно, чтобы кто-то украл меня потанцевать. Кто-то, кто умеет обращаться с огнём.       Она окинула взглядом Чарли и добавила почти серьёзно:       — Жизненно необходимо.       Пэнси отступила, словно вернувшись в свою роль хозяйки этой странной игры. Гермиона и Чарли переглянулись.       — С огнём, — повторил Чарли, и улыбка в уголках его рта стала чуть шире.              Драко подошёл к Гермионе, держа в руке бокал с чем-то крепким и янтарным. Его взгляд был спокойным, чуть игривым, как будто он не видел её годами, но на самом деле скучал.       — Ты выглядишь так, будто специально выбрала это платье, чтобы напомнить мне, что я вечно проигрываю — в стиле и в остроумии, — сказал он, слегка улыбаясь.       Гермиона усмехнулась, не отводя взгляда.       — Ты уверен, что это не просто ревность? В конце концов, ты никогда не был мастером спокойствия.       — Спокойствие — это просто скука, а скука — не мой стиль, — ответил он, делая глоток из бокала. — Но, знаешь, иногда хочется научиться казаться чуть более терпимым.       — Не думаю, что это про тебя, — спокойно сказала Гермиона. — Скорее, это про кого-то, кто слишком долго сидел в тени.       — Может быть, — Драко наклонился чуть ближе, и его голос стал мягче, — но тень иногда самое уютное место. Особенно когда знаешь, что кто-то светит рядом.       Гермиона подняла бровь, играя в эту новую игру.       — Это звучит почти как приглашение. Или предостережение.       Он усмехнулся, чуть касаясь пальцем её руки, не слишком явно, но достаточно.       — Пусть будет и тем, и другим. В этом вечере много неожиданностей, не так ли?       — Согласна, — кивнула она, — особенно когда вечер начинается с Пэнси, которая больше похожа на фею огня, чем на хозяйку.       — Именно. — Драко снова сделал глоток и задумчиво добавил: — Ты всегда умела находить огонь в самых неожиданных местах.       — А ты? Всё ещё играешь с огнём, не обжигаясь? — спросила Гермиона с лёгкой усмешкой.       Он посмотрел на свой бокал, затем на неё.       — Обжигаюсь, конечно. Но, возможно, научился лучше прятать шрамы.       — Тогда будем надеяться, что этот вечер оставит больше тепла, чем ожогов, — сказала Гермиона, и в её голосе заиграла искра.       — Я на это рассчитываю, — ответил Драко, отводя взгляд, но с лёгкой улыбкой.       Между ними повисло молчание — мягкое, наполненное ожиданием, и даже шум вечеринки словно стал тише.              Драко сделал шаг ближе, его глаза встретились с глазами Гермионы, и в них мелькнула лёгкая, почти неуловимая искра.       — Потанцуешь со мной? — спросил он тихо, голосом, в котором звучало больше, чем просто просьба.       Гермиона на мгновение задумалась, но потом кивнула — без слов, с лёгкой улыбкой.       Он взял её за руку, и мир вокруг словно притих. Музыка в зале стала приглушённой, растворяясь где-то вдали. Они танцевали, будто были одни, и только их дыхание и лёгкие касания говорили больше слов.       Драко проводил пальцами по её запястью, слегка прикасался к талии, а Гермиона — осторожно отвечала тем же, находя баланс между близостью и пространством. Их движения были слажены, так, если бы, они давно учили этот танец в своих мыслях.       Глаза Гермионы чуть сузились, и в них играла лёгкая улыбка. Между ними не было ни претензий, ни обид. Только обещание — тихое, но твёрдое, что этот вечер может стать началом чего-то нового.       И чем дольше они двигались в этом собственном мире, тем яснее становилось: вокруг — шум и свет, но для них существует только этот танец и этот миг.       Танец становился медленнее, каждый жест будто тянул время, растягивал мгновение до бесконечности. Гермиона ощущала, что ладони Драко теплее, чем ожидала, и как его дыхание слегка учащается рядом с её шеей.       Он говорил без слов — взглядом, прикосновениями, паузами между движениями. В этой тишине и безмолвии была целая история, которую никто больше не мог понять.       Гермиона вдруг осознала, как давно не чувствовала себя такой спокойной и одновременно живой. В этом танце не было ни старых обид, ни прежних ролей — только настоящий момент, наполненный неясными, но сильными надеждами.       Она чуть наклонила голову, и его глаза искрились, будто он прочитал её мысли без слов.       — Ты не боишься, что огонь тебя сожжёт? — тихо спросила она, улыбаясь.       Он улыбнулся в ответ, чуть хищно и мягко одновременно.       — Если это твой огонь, я готов рискнуть.              Потанцевать с ним — значит позволить себе верить в невозможное, дышать полной грудью и смотреть в глаза тому, что обычно прячется за словами.       В этом танце были обещания, которые они ещё не произнесли, и двери, которые ещё не открыли, но уже держали нараспашку.       И когда музыка плавно перешла в другой ритм, они оба знали — это только начало.              Драко поклонился, мягко поцеловав ее руку и удалился в глубь зала. Гермиона подошла к остальным.       — Ну, наконец-то, — сказала Пэнси, поднимая бокал, как дирижёр палочку. — А мы уже подумали, что вы оба испарились, чтобы обсудить налоговую реформу в приватной обстановке.       — Или занялись героическим спасением мира через контактное танго, — добавил Блейз, лениво опираясь на стойку, откуда он, по всей видимости, наблюдал за всем происходящим уже давно.       — Это был танец, Забини, а не провокация, — ответила Гермиона, слегка покраснев, но уверенно.       — Это был танец с послевкусием, — отозвался Чарли, протягивая ей бокал с чем-то дымящимся. — На меня даже драконы так не смотрят, как Малфой на тебя.       — Ты просто ревнуешь, — Пэнси махнула рукой, закручивая локон вокруг пальца. — Кто бы мог подумать, что мой день рождения превратится в свидание десятилетия?       — Свидание подразумевает хотя бы фоновый флирт, — вставил Блейз. — А там была какая-то… внутренняя симфония. Без слов. Я даже на минуту протрезвел.       — Ужас, — заметил Чарли. — Кто-нибудь, спасите его. Давайте устроим что-то неприличное.              Пэнси хлопнула в ладоши.       — Предлагаю игру. Кто за ближайшие пять минут скажет самую дерзкую правду — получает право выбирать, с кем выпить, с кем потанцевать, и кого увести на балкон для «серьёзного разговора».       — Опасная игра, — прищурилась Гермиона.       — Самая интересная, — заметил Блейз. — Потому что все здесь думают, что уже взрослые, а на деле — такие же несдержанные идиоты, как и в семнадцать.       — Я, например, — спокойно сказал Чарли, — до сих пор испытываю искреннюю симпатию к разрушению хороших манер.       — А я, — Пэнси сделала глоток и поставила бокал, — до сих пор не верю, что Гермиона Грейнджер может флиртовать без научного обоснования.       — Между прочим, — вставила Гермиона, — вы оба только что доказали, что вы не так уж сильно и выросли.       — А ты — что научилась не отрицать очевидное, — с ухмылкой добавил Блейз. — Что ж, мы обречены, шаг за шагом становиться собой.       Они рассмеялись. По-настоящему. Без напряжения. Как будто вес вечеринки наконец лёг на нужную ноту — где-то между иронией, искренностью и лёгким опьянением.       Компания устроилась полукругом: Блейз удобно раскинулся на низком диване, Пэнси села на подоконник, закинув одну ногу на другую, Чарли уселся на ковёр, облокотившись на кресло, Гермиона — напротив, с бокалом, который ловил тёплый свет лампы, как будто там было жидкое золото.       — Ну что, поехали? — сказала Пэнси, оглядывая всех с хищной улыбкой. — Игра простая: говорим правду. Но только если это та самая правда. Не банальность. Не жалоба. Что-то, что бы ты не сказал на светском приёме. Или даже себе.       — Кто начинает? — спросила Гермиона, слегка сдвинувшись вперёд.       — Ты, конечно, — подала голос Пэнси. — У нас тут демократия только в теории.       Гермиона вздохнула, посмотрела на своё вино, потом на каждого из них. И выбрала:       — Иногда, когда я слишком долго одна, я начинаю представлять разговоры, которых никогда не было. С теми, кто ушёл. Или кто просто не говорит со мной больше.       Пауза. Лёгкая, уважительная. Блейз кивнул, почти без иронии.       — Неплохо, Грейнджер. Есть вкус. Я следующий?       — Давай, — бросила Пэнси.       Блейз откинул голову и сказал:       — Я притворяюсь, что мне никто не нужен. Но если бы завтра все исчезли — я бы не знал, зачем вставать.       Тишина была длиннее, чем ожидалось. Пэнси чуть наклонилась вперёд, но ничего не сказала. Только взгляд стал внимательнее.       — Ладно, — нарушил паузу Чарли. — Моя очередь?       Он провёл рукой по волосам, усмехнулся себе под нос и выдал:       — Я по-настоящему счастлив только тогда, когда никто ничего от меня не ждёт.       Пэнси чуть склонила голову, будто что-то себе подтвердила.       — А ты, Паркинсон? — спросил Блейз. — Не думай, что мы тебя отпустим.       Пэнси сделала глоток, поставила бокал и сказала тихо, не отводя взгляда от света:       — Я боюсь, что, если кто-то увидит меня настоящей — он не останется.       Слова зависли в воздухе, будто не решаясь осесть. И каждый подумал: чёрт, может, эта игра — действительно опасная.       — Игра хороша, — сказал Чарли, глядя на Пэнси, — когда ставки растут.       — И когда не знаешь, кого обнажаешь — себя или другого, — добавил Блейз.       Пока Гермиона, Пэнси, Чарли и Блейз переваривали свои собственные признания, из полумрака — словно он всё это время был там, просто вне света — вышел Драко. Не шумно. Но достаточно уверенно, чтобы все обернулись.       Он подошёл к ним с бокалом, сел рядом с Пэнси — так, чтобы спина касалась подоконника, а нога вытянулась вперёд. Взгляд — спокойный. Почти ленивый. Но слишком внимательный, чтобы быть просто фоном.       — Вижу, вы развлекаетесь саморазоблачением, — сказал он, не без усмешки. — Паркинсон, ты снова затеяла душевный стриптиз?       — И ты снова пришёл, когда уже не интересно, — отозвалась она, скрестив руки. — Садись. Ты с нами. Не изображай наблюдателя, Малфой, это утомляет.       Он чуть приподнял бровь и посмотрел на Гермиону. Долго. Почти изучающе.       — Хорошо, — сказал он наконец, просто. — Один раунд.       Все замерли, даже Блейз перестал вращать бокал.       — Правда в том, — начал Драко спокойно, будто между прочим, — что я знаю, кем бы стал, если бы всё сложилось чуть иначе. И мне это… не нравится.       — В каком смысле — иначе? — спросила Пэнси.       — Если бы был немного добрее. Или слабее. Или смелее. — Он перевёл взгляд с неё на огонь свечи. — Было слишком много поворотов, на которых можно было соскользнуть в нечто приличное. Или окончательно бессмысленное. А я — вот.       — И кем ты стал? — спросила Гермиона. Тихо.       Он повернулся к ней.       — Тем, кто всё ещё пытается это понять.       Повисла тишина. Без напряжения, но с весом. Как будто Малфой, один своим голосом, приглушил весь остальной шум.       Блейз хмыкнул.       — Ну что, игра уже не кажется такой простой?       — Она и не была, — сказала Гермиона.       И на секунду — только секунду — их глаза снова встретились. Там было узнавание. Тот самый взгляд, в котором читается не “ты мне нравишься”, а “я тебя вижу”.       — Раунд два, — сказала Пэнси, будто бы даже чуть мягче, чем обычно. — Кто теперь?       И в этот раз — никто не посмеялся сразу. Потому что теперь игра стала чем-то большим.       И никто не сказал вслух, но каждый из них почувствовал: что-то этой ночью уже сдвинулось.       И назад не откатится.              Когда все начали подниматься — кто-то за новыми бокалами, кто-то в сторону балкона, а кто-то просто перевести дыхание от слишком личных признаний — Гермиона осталась сидеть. Не убегала, не отворачивалась. Просто смотрела вперёд, задумчиво.       Драко не ушёл.       Он остался рядом. Не торопясь. Он редко торопился, когда дело касалось чего-то важного.       — Впечатляющая игра, — сказал он после паузы, не глядя на неё. — Пэнси могла бы провести из этого целый вечер со спиритической доской и шампанским.       — Ага. Только вместо духов — все наши прошлые версии, которые мы пытались закопать, — сказала Гермиона, слегка усмехнувшись.       Он посмотрел на неё. Долго. Не с вызовом — скорее, с интересом. Как будто ещё взвешивал, стоит ли говорить.       — Слушай, — начал он, как будто продолжая прежнюю тему. — Есть… закономерность, которую я начал замечать.       — Это опасно. Ты же знаешь, что я люблю закономерности, — тихо отозвалась она, глядя в бокал.       — Именно. — Он прищурился. — Вот, допустим: ты и я. Случайные встречи. Случайные разговоры. Случайные бокалы, случайные взгляды, случайные танцы. Очень аккуратно замаскированная неслучайность.       Она подняла на него глаза.       — А что ты предлагаешь?       Он откинулся немного назад, небрежно, но не расслабленно. Словно контролировал каждый жест.       — Упростить всё. Без вот этих кивков через зал и задержанных взглядов в коридоре. Без «случайно оказаться рядом». Без приглашений через третьих лиц. Без предлогов.       Пауза. Потом он добавил, спокойно:       — Пойти со мной поужинать. Как взрослые люди. Без маскарада.       Она усмехнулась. Легко. Почти удивлённо.       — Ты всегда предлагаешь свидания в таком… аналитическом тоне?       — Только тебе, Грейнджер. Чтобы не спугнуть твою рациональность. Я же знаю, ты боишься спонтанности почти так же, как я — предсказуемости.       — И ты всерьёз думаешь, что ужин решит что-то между нами?       Он пожал плечами.       — Я не думаю, что он должен решать. Просто, если мы всё равно движемся по этой траектории… я предпочёл бы делать это не на чужих вечеринках.       Она посмотрела на него внимательно. Долго. Как будто всматривалась не в слова, а в тени за ними.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Один ужин. Без случайностей.       — Я обещаю быть предсказуемым ровно до того момента, когда это станет скучно, — сказал он, и уголки его губ чуть дернулись вверх.       — Значит, максимум двадцать минут, — парировала она, поднимаясь с дивана.       Он встал тоже. И на долю секунды — прежде чем снова раствориться в общем пространстве вечеринки — они стояли рядом. Ближе, чем нужно. Теплее, чем надо. И что-то не было сказано. Потому что его лучше было отложить. Но уже не забыть.              Гости расходились медленно, как будто воздух вечеринки был гуще, чем обычный. Даже Блейз — в обнимку с двумя ослепительными спутницами — на секунду оглянулся, прежде чем исчезнуть в лифте с видом победителя, чья награда — сам факт, что он остаётся таким же невыносимым, как всегда.              Малфой ушёл чуть раньше. Один. Бокал недопит, галстук небрежно развязан. Как человек, которому не нужны свидетели для сложных эмоций.              Гермиона попрощалась почти беззвучно — взглядом и коротким кивком. Пэнси ей кивнула в ответ, как-то по-женски понимающе. Без слов, потому что всё уже было сказано.              И вот осталась тишина.       За окнами дрожал тёплый воздух ночи. В квартире оставались только Пэнси — босиком, стоя у окна, и Чарли — в кресле, с видом человека, который и правда предпочёл остаться последним.              — Ну что, дрессировщик драконов, — сказала Пэнси, не оборачиваясь. Не спрашивала. Констатировала. — Грейнджер была права. Ты опасен.       — А ты любишь опасность? — в его голосе было тепло огня, не нуждавшегося в дровах.       — Я в ней родилась, — хмыкнула Пэнси и села на подлокотник рядом с ним, вытянув руку, чтобы поправить его рубашку. Она была расстёгнута до четвёртой пуговицы, и под ней поблёскивали старые ожоги — следы от крыльев и когтей.       — Никогда не думал, что ты такая. Настоящая, — сказал Чарли, не отводя взгляда.       Пэнси усмехнулась.       — А ты думал, я до сих пор хожу по Хогвартсу в зелёном галстуке, поджимая губы?       — Я думал, ты подожжёшь меня первым же заклятием.       — А ты бы сгорел?       — Не сразу.       Она обернулась через плечо.       — Ты решил остаться, чтобы выдать мудрую реплику? Или ты просто собираешься смотреть на меня, пока я не начну нервничать?       — Интересная реакция на молчание, — усмехнулся он. — Обычно оно нравится тем, кто привык держать стены.       — Я не держу стены. — Пэнси отвернулась снова, сделала глоток. — Я просто не впускаю тех, кто приходит с молотком.       — А если кто-то приходит с огнём?       Она перевела взгляд на него. Осторожно. Но не испуганно.       — Это угроза или попытка флирта?       Он усмехнулся. Медленно.       — Учитывая, что я почти всю жизнь среди драконов — это скорее признание. И интерес.       Она хмыкнула.       — Интересно. А что ты хочешь — посмотреть, как я горю?       — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Посмотреть, как ты светишься. Когда не прячешься.       Он медленно потянулся к её щеке — погладил, как будто дрессировал не дракона, а собственный пульс. Пэнси не отстранилась. Наоборот, качнулась ближе. Слишком близко.       — Тебе ведь говорили, что я токсична? — прошептала она.       — А мне всегда нравились опасные существа. Особенно те, кто рычит, но не кусает — сразу глотает.       — Нахально, — она усмехнулась, и в следующую секунду уже сидела у него на коленях, придерживая его лицо двумя ладонями. — Но я давно не была против.       Молчание между ними стало плотным, насыщенным. Пэнси не отводила глаз. И в этом взгляде не было защиты. Только ожидание. И, возможно, лёгкая надежда.       — Я не делаю вид, что умею быть… мягкой, — сказала она. — И не уверена, что умею быть простой.       — А мне никогда не нравились простые, — ответил он. — Особенно те, кто делают вид, что это достоинство.       Она чуть усмехнулась. Первый раз — по-настоящему. Почти расслабленно.       — Ты всегда говоришь так, будто стоишь у края чего-то. Но не прыгаешь.       Он посмотрел на неё. Очень внимательно.       — А может, просто жду, с кем стоит прыгнуть.       — Ты слишком настоящий, — сказала она. — Это опасно.       — А ты слишком красивая, когда перестаёшь играть роль, — ответил он. — Это честно.       Она поставила стакан. Поднялась. Он встал тоже. Их разделяли буквально сантиметры. Но уже ничего — по-настоящему — не мешало.       — Пэнси, — тихо сказал он, — я не собираюсь спасать тебя. Или разгадывать. Или перевоспитывать.       — А что тогда?       Он улыбнулся, чуть склонив голову:       — Только быть рядом. Когда ты наконец решишь, что тебе этого достаточно.       Она смотрела в его глаза ещё пару секунд. И вдруг — легко, быстро — взяла его за руку. Тепло её пальцев было не менее реальным, чем всё, что они ещё не сказали.       — Останься, — произнесла она. — Только не на одну ночь.       Он сжал её пальцы в ответ.       — Я уже остался.              Он поцеловал её. Не аккуратно, не вежливо — будто в этом поцелуе было всё: год одиночества, привкус огневиски и шум разбившихся иллюзий. Пэнси царапала ногтями его плечи, он прижимал её сильнее, будто держал что-то дикое и прекрасное.       Он коснулся её губ так, будто ждал этого всю жизнь — не жадно, не поспешно, а с вниманием. Как будто чувствовал каждую её эмоцию. Как будто понимал, что в этой женщине — острые углы, ирония, раны и броня — но прямо сейчас она разрешает. Себе. Ему. Этому моменту.       Она поцеловала его в ответ — уверенно. Горячо. С тем огнём, который был в ней всегда. Но который впервые нашёл кого-то, кто не обжёгся — а только улыбнулся сквозь жар и встал ближе.       Он притянул её чуть сильнее, а она, не разрывая поцелуя, прошептала у его губ:       — Только не ломай меня, Уизли.       — Даже не собирался, — выдохнул он. — Я сюда не за этим.              Поцелуй стал глубже. Медленнее. Как обещание, которое они оба боялись дать вслух — но давно уже приняли.       На миг комната засветилась золотым — это их прикосновения активировали зачарованные обои, реагирующие на страсть. Пэнси только усмехнулась и щелчком пальцев открыла двери спальни.       И где-то за стенами этой сцены город продолжал жить. Но здесь, в тихом углу ночи, две стихии наконец нашли способ не разрушать друг друга — а просто гореть рядом.                     Образ Гермионы: https://pin.it/1QUl2YUuS       Образ Чарли: https://pin.it/2sFAwJmkK       Вайб Чарли, мы же помним, что он постарше: https://pin.it/3TXVNOa2O       Образ Пэнси: https://pin.it/1XBH8bCWJ       Как-то так, я себе представляю квартиру Пэнси: https://pin.it/3Zq1fOYUR