7. Больничное крыло и неозвученные чувства

Дождливые сумерки давно сменились глубокой ночной синевой за окнами гриффиндорской спальни, но сон упорно бежал от Гермионы Грейнджер. Стоит только зажмуриться, и снова: хруст костей, алый поток по бледному лицу, его переломанное тело на траве. А потом… его взгляд. Тот единственный, уцелевший глаз, полный боли и… чего-то ещё. Мысли об этом обжигали сильнее стыда от публичного унижения Рона. Он мог умереть. Фраза билась в висках навязчивым ритмом. Она больше так не могла. Не дожидаясь домыслов рассудка, Гермиона сорвалась с кровати. Тени в гриффиндорской башне казались глубже обычного, а тишина звенящей. Гермиона стояла у тяжелого полога кровати Гарри Поттера, пальцы нервно перебирали складки пижамы. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно на всю спящую башню. Она сделала глубокий вдох и осторожно отдернула занавесь. —Гарри? — ее шепот был едва слышен. Гарри вздрогнул, сонно протерев глаза. — Гермиона? Что случилось? Который час? —Поздно… Извини, что разбудила, — она нервно запиналась, — Мне… Мне нужна Мантия-Невидимка. Пожалуйста. Сонливость как рукой сняло. Гарри надел очки и приподнялся на локте, изучая её в тусклом свете, пробивавшемся из окна. Её лицо было бледным, а глаза — огромными, темными кругами от бессонницы и переживаний. В них читалась тревога, решимость и… смущение? Они вышли в общую гостиную, чтобы никого не разбудить. — Зачем она тебе сейчас? — спросил он, уже догадываясь, но не веря догадке. — Куда ты собралась в два часа ночи? Гермиона отвела взгляд, глядя куда-то в темноту за его спиной. Она сжала губы, словно собираясь с силами. Потом выдохнула, почти беззвучно: — В Больничное крыло. К… к Малфою. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Гарри не двигался, его зеленые глаза за стеклами очков были прикованы к ней. — К Малфою? — уточнил он, голос ровный, но в нем чувствовалось напряжение. — Зачем, Гермиона? — Он не добавил «после всего», но эти слова витали в воздухе. Она снова замолчала. Это молчание было красноречивее любых слов. В нем была вся её внутренняя буря, страх за Драко, смятение, та необъяснимая тяга, что гнала её сквозь ночь. Она не могла объяснить, да и не хотела. Не сейчас. Не здесь. Она просто стояла, опустив взгляд, её плечи были напряжены под тонкой тканью пижамы, ожидая… чего? Осуждения? Гнева? Непонимания? Гарри наблюдал за ней. Видел, как она избегает его взгляда, как дрожит её подбородок, как она боится. Этот страх резанул по Гарри острее, чем сама новость. Медленно, очень медленно, он выдохнул. —Так… — начал он тихо, почти бережно, подбирая слова. — Рон… Он не бредил тогда? На поле? Он был…прав? Гермиона не ответила. Она лишь чуть сильнее сжала губы, а её взгляд, полный мольбы и предостережения, наконец встретился с его. Не заставляй меня говорить. Не заставляй защищаться. Не будь как он. Гарри увидел этот взгляд. Увидел всю бездну её переживаний, спрятанную за этим молчанием. Видел смятение и ту самую, непонятную ему, но очевидную связь с Малфоем, которая привела её сюда ночью. — Боже… — прошептал Гарри, больше себе, чем ей. Он провел рукой по лицу, сдвигая очки на лоб. Потом посмотрел на неё снова, и в его взгляде уже не было шока или осуждения. Была усталость, озадаченность и… принятие. — Я… я, конечно, не ожидал такого. Никогда. — Он сделал паузу. — Но это… твое дело, Гермиона. Твоя жизнь. Твои чувства. — Он произнес это без злости, без упрека. Просто как констатацию факта. — Я не злюсь. Просто… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Малфой… он… сложный человек И его семья… — Гарри не стал развивать мысль, не хотел читать нотации. Облегчение, острое и сладкое, хлынуло на Гермиону, едва не сбив с ног. После выходки Рона она уже не знала, чего ожидать. Отсутствие гнева, отсутствия обвинений в его глазах делали её в этот момент по-настоящему счастливой. — Спасибо, Гарри, — выдохнула она, голос дрожал. — Спасибо. Я… я объясню. Позже. Обещаю. Всё объясню. — Ей нужно было время. Чтобы разобраться в себе. Чтобы найти слова. Гарри кивнул. Он не стал настаивать. Просто скрылся в спальне, наклонился к тумбочке у кровати, вытащил струящуюся, серебристую ткань Мантии-Невидимки и вынес её Гермионе. — Будь осторожна. — Сказал он просто. — И… если что… я здесь. Она взяла мантию, прохладная ткань успокаивающе легла в её дрожащие руки. — Спасибо! — повторила она шепотом, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы благодарности. Не за артефакт. За него. За его тихое принятие в эту минуту, когда её мир трещал по швам. За то, что он, несмотря ни на что, оставался в первую очередь её другом. Она накинула мантию на плечи поверх пижамы, и её очертания растворились в темноте. Один последний взгляд на Гарри, стоящего посреди гостиной, его лицо в полумраке было задумчивым, но спокойным. Гермиона развернулась и бесшумно скользнула в тёмные коридоры школы. Путь в больничное крыло теперь казался не таким страшным, хотя чем ближе она подходила, тем чаще сердце отдавало ударами, которые, казалось, способны пробить ее грудную клетку. Она скользила по холодным камням коридоров, призраком пробираясь к больничному крылу. Безумие. Чистейшее безумие. Но ноги несли её сами. Тишина в палате была гнетущей, нарушаемой лишь тяжелым, неровным дыханием. В дальнем конце, у окна, при свете одинокой свечи она увидела его. Драко Малфоя. Белизна простыни лишь подчеркивала контраст с поалевшими повязками. Левая рука была в жестком каркасе до локтя. Нога под одеялом была неестественно прямой, зафиксированной. Широкая повязка захватывала левую бровь и скулу, скрывая разодранную кожу. Лицо бледное, в синяках, губы сжаты даже во сне (или в полузабытье?). На нем буквально не было живого места. Гермиона сглотнула ком, подступивший к горлу. Из-за меня. Из-за Рона… Она стояла так неведомо сколько, наблюдая, как его грудь поднимается и опускается, пока не решилась. Не подойти, нет, просто увидеть чуть поближе, убедиться, что он дышит, что больничные снадобья, стоящие горой у его кровати, работают. Она осторожно сняла мантию, отвернулась, чтобы повесить её на стул, а когда повернулась, то столкнулась с открытыми глазами. Серебристо-серые, затуманенные болью, но очень живые и очень удивленные. — Грейнджер? — его голос был хриплым, слабым, но даже в таком положении, не лишённым его фирменной спеси. Он попытался приподняться на здоровом локте и резко зашипел, зажмурившись от боли. —Что… черт возьми… ты здесь делаешь? В два часа ночи? В пижаме? — В его взгляде читалось не только удивление, но и тень старого, колючего недоверия. — Прилежная Мисс Всезнайка, нарушающая правила… Мир точно сошел с ума. Признайся, ты пошла на это, чтобы добить лежачего? Гермиона ощутила, как жар заливает её щеки. Она резко села на стул рядом с кроватью и скрестила руки на груди, чувствуя себя глупо и беззащитно. — Я… — её голос предательски дрогнул. Она выпрямила спину, собирая остатки гордости. — Я пришла… потому что проиграла пари. Помнишь? Если Слизерин выиграет Кубок, я проведу ночь… с тобой. — Слова звучали фальшиво даже в её ушах. Драко хмыкнул, коротко и болезненно. —Пари? — он прищурился. — Уговор был, Грейнджер, что ты проводишь ночь в моей комнате в подземелье. А это, — он жестом здоровой руки обозначил больничную койку, — не моя комната. И это, — он кивнул на перевязки и снадобья, — не та ночь, которую я имел в виду. Так что можешь идти спать спокойно, Грейнджер. Твой долг в силе, но не сегодня. Его колкость подстегнула ее. — Я пришла, — сказала она тихо, но четко, — Потому что понадеялась, что ты зачтешь эту ночь и мне не придётся проводить её позже со здоровым и…окрепшим тобой. — Она не знала, зачем говорит это. Пари было лишь предлогом, ширмой для чего-то гораздо более сложного и пугающего, что привело её сюда. Драко замер. Его глаза, сузившись, изучали её лицо с невероятной интенсивностью. Он видел её бледность, тени под глазами, легкую дрожь в руках. Видел не только упрямство, но и…страх. Он вдруг тихо рассмеялся, коротко и беззвучно. — Ох, Грейнджер… — он покачал головой, в его голосе слышалась смесь жалости и сарказма. — Ты выглядишь так, будто стоит мне окрепнуть и привести к себе, так я сорвусь и наброшусь на тебя словно дикарь. Расслабься. — Его взгляд стал пронзительным. — Я не урод. И не насильник. Я не стану делать с тобой ничего, чего ты не захочешь. Твоя добродетель в безопасности. Даже в моей комнате. Даже со мной. Его слова должны были успокоить. Но они попали в самую суть её страха, обнажив его с пугающей точностью. Гермиона сжала губы. Гордость боролась с правдой. Правда победила. Она не смотрела на него, её взгляд упал на его сломанную ногу в перевязках. — На самом деле… я не этого боюсь, — выдохнула она, голос почти шёпот, срывающийся. — Я боюсь… …что захочу сама и не смогу остановиться, что отдам тебе всю себя, что упаду в эту бездну, а ценой лестницы обратно станет моё сердце, которое ты растопчешь, как ненужную игрушку. Нет, она не станет произносить это вслух. Не в этой жизни. Неоконченная фраза так и повисла в воздухе. Он смотрел на неё и наблюдал за её внутренней борьбой. Она смотрела на его ногу, чувствуя, как жар разливается по щекам и шее. Драко первым нарушил тишину. Мягкий звук усмешки сорвался с его губ. В любой другой ситуации он бы не успокоился, пока не достал бы из неё правду, но сейчас… Сейчас он слишком устал, у него слишком всё ноет, и он слишком рад её видеть (о чём, конечно, ей знать не обязательно). Он всё смотрел на нее, и вдруг его выражение лица сменилось. Колючесть ушла, осталась усталость и… что-то более глубокое. — Я видел тебя, Грейнджер, — произнес он тише, почти беззвучно. — На поле. Перед тем, как меня унесли. Ты плакала. Рыдала. В твоих глазах был настоящий ужас. Ты… боялась. За меня. Гермиона отпрянула, как от удара. Он видел. Он знает. — Не говори глупостей! — выпалила она слишком быстро, слишком резко. — Я… это был шок! Толпа! Рон! Естественная реакция… Я испугалась бы за любого, кто так жестко упал. За любого человека! — И опять, — перебил он её, слабая улыбка тронула его израненные губы. Он протянул слово с театральной грустью. — Отрицание. Полное, безоговорочное, отрицание. Твое любимое занятие. Почти такое же любимое, как читать энциклопедии. — Он покачал головой, тут же застонав от боли. — Ничего не меняется. Желание спорить сменилось желанием просто уйти от этого пронзительного взгляда. Она нервно поправила воротник пижамы. — Ну, если тебя так беспокоит моя реакция, можешь пока расслабиться. К завтрашнему утру о нас и так будут говорить достаточно. Благодаря вашей ссоре над полем, которая в итоге привела к тому, что любимчик публики лежит в больничном крыле полуживой. И выходка Рона после… — Горечь прокралась в её голос. Драко нахмурился. — Выходка после? Что он еще натворил, кроме как спихнуть меня с метлы? — Его голос стал жестче. Гермиона вздохнула. — После того, как тебя унесли… Он… он увидел, как я… реагировала. И он каким-то образом догадался. О…нас. — Она не могла смотреть на Драко. — Он набросился на меня. При всех, прям там. Орал, спрашивал…что между нами было. — Её голос прервался. — Я даже не смогла на это никак отреагировать. Все думают, он сошел с ума от поражения. Но он… он знает. И хоть в моменте абсолютно никто ему не поверил, ты понимаешь. Слухи есть слухи. Не удивлюсь, если увижу статью в Придире о том, что у нас есть внебрачный ребёнок, а крёстным стал мистер Филч. Тишина в палате стала звенящей. Потом Гермиона услышала резкий вдох и скрежет зубов. Когда она рискнула взглянуть, лицо Драко было искажено гневом. Багровые пятна выступили на бледной коже поверх синяков. Его здоровый кулак сжался так, что побелели костяшки. — Этот… грязный… неудачник… — вырывалось у него сквозь стиснутые зубы, каждый слог звучал, как удар кинжалом. Он попытался резко приподняться, лицо сразу же скривилось от мучительной боли. —Он… он посмел… Он тронул тебя? — В его глазах горел настоящий огонь. — Нет! — поспешно ответила Гермиона, пораженная силой его реакции. — Нет, Драко, — она не заметила, как впервые назвала его по имени. — Он только кричал. Гарри и Джинни его вразумили. Он… он не тронул меня. Только словами. Драко выдохнул, опускаясь обратно на подушку, дрожа всем телом от напряжения и боли. — Словами… — пробормотал он с презрением. — Рыжий ублюдок. Ты будешь сумасшедшей дурой, Грейнджер, если попытаешься его оправдать или пожалеть после этого. — Его взгляд, всё ещё пылающий, впился в нее. — Он предал тебя. Пытался унизить. Публично. Из зависти и злобы. Гермиона почувствовала, как ответный гнев закипает в ней. За его тон, за его уверенность, за то, что он прав. — Не смей говорить мне, что мне думать о своих…друзьях! — вспылила она. — Я ухожу! Она мигом развернулась, но её остановил резкий, сдавленный стон. Обернувшись, она увидела, как Драко, пытаясь протянуть руку, чтобы остановить её, дёрнулся и скорчился от невыносимой боли в сломанных конечностях. Лицо его стало пепельно-серым, на лбу выступил холодный пот. Всё её раздражение испарилось, сменившись приступом паники. — Не двигайся! Дурак! — она бросилась к койке. Осторожно, но твердо придержала его здоровое плечо, не давая ему дергаться. — Лежи ровно! Дыши! — Её руки дрожали, но были удивительно нежны, когда она помогла ему опуститься обратно, поправляя подушку. Потом, почти машинально, её пальцы коснулись его виска, неповрежденного участка кожи возле повязки на брови, осторожно отодвинули выбившуюся прядь платиновых волос. Она склонилась над ним, их лица были теперь очень близко. Он замер, наблюдая за ней. За её сосредоточенностью, за заботой в каждом движении, за дрожью в руках, которую она пыталась скрыть. Боль отступила на второй план перед этим неожиданным проявлением… чего? Нежности? Ответственности? — Возможно… — прошептал он хрипло, не отрывая от нее взгляда, — …вся эта боль… Возможно, она того стоила. Чтобы увидеть это. Увидеть твой взгляд на поле. Увидеть твой неподдельный страх и сейчас. И эту попытку позаботиться, облегчить боль. В такие моменты мне кажется, что мы — это не мы. И у нас совсем другая история. Гермиона замерла. Её рука всё ещё лежала у его виска. Она видела свое отражение в его расширенных зрачках. Испуганное, растерянное, уязвимое. Голос, когда она заговорила, был едва слышным шепотом, признанием, вырванным из самой глубины души, признанием, которого она боялась даже самой себе: — Я… я так безумно испугалась за тебя, Драко. Когда ты упал… Когда я увидела кровь… Её было так много… Я думала… — Она не смогла договорить. Он не сказал ничего. Но его взгляд сказал всё. Он был полон такого же смятения, такой же невысказанной бури. Он нашел её руку у своего лица, осторожно, несмотря на боль, сжал её пальцы своими. Не сильно. Просто… держал. Гермиона почувствовала, как рой мурашек пролетел по её руке, плечам, спине. Она не отдернула руку. — Грейнджер… — его голос был тише шелеста листьев. — Я хочу попросить тебя об одной услуге. — Какой? — прошептала она, завороженная его близостью, теплом его руки. — Притворись, — сказал он, его серебристые глаза неотрывно смотрели в ее карие, — что эта ночь… останется здесь. В этих стенах. Что она ничего не значит. Ни для кого. Даже для нас. Она поняла. Это был его щит. Его способ справиться с невыносимой хрупкостью момента. Способ дать им обоим отсрочку. Она медленно кивнула. — Хорошо. Ничего не значит. И тогда он больше не медлил. Его здоровая рука скользнула к её щеке. Тёплая, чуть шероховатая ладонь легла на её кожу. Он осторожно, нежно, как никогда прежде, притянул её лицо к своему. Гермиона не сопротивлялась. Она наклонилась, встретив его взгляд полный вопросов, боли и чего-то невероятно глубокого. Их губы встретились. Этот поцелуй был иным. Бережным. Исследующим. Полным невысказанной нежности и взаимного изумления. Сладким, тягучим, как нектар. Они не торопились, не требовали большего. Сам поцелуй был всем: откровением, утешением, обещанием, отрицаемым вслух, но принятым каждой клеточкой. Гермиона отвечала ему, теряя счет времени, растворяясь в этом странном, болезненном, невероятно правильном чувстве. Она знала, что это происходит не из-за того, что на большее у него не хватило бы сейчас сил. Нет. Просто он хотел именно так. Без вреда и сбивающей с ног ярости. Без укусов и забвения от переизбытка сотни противоречивых эмоций. Он хотел запомнить. Хотел прочувствовать, просмаковать, прожить поцелуй с ней. Он говорит это ей каждым своим прикосновением, каждым неспешным движением губ и языка. Когда они наконец разъединились, дыхание у обоих сбилось. Она не отстранилась. Прислонила горячий лоб к его. Осторожно, чтобы не задеть повязку. Их дыхание смешивалось в тесном пространстве между ними. Он всё ещё держал её лицо в своей ладони, проходя большим пальцем по скуле. Она чувствовала бешеный стук его сердца под тонкой больничной рубашкой. Или это стучало её собственное? В этом молчании, в этом легком соприкосновении, было больше близости и понимания, чем во всех их прошлых стычках и страстях. И от того, насколько этот момент хрупкий, ей хотелось разрыдаться. Их отвлек резкий скрип двери в кабинете мадам Помфри и приглушенные шаги. Гермиона отпрянула как ошпаренная. Паника вернулась. — Мне… мне нужно идти! Драко не стал удерживать. Он лишь сжал её руку в последний раз, его взгляд говорил всё, что слова были не в силах выразить. — Иди. Она набросила Мантию-Невидимку одним движением и скользнула в темноту коридора, оставив его одного среди белых простыней и лекарственных зелий. Драко Малфой закрыл глаза, облизав свои губы, куда только что прикасались её, и позволил редкой, непонятной улыбке тронуть свои пораненные губы. Боль никуда не делась. Но у неё теперь был странный, сладкий привкус.