11. Подземелья и малиновый пирог

Холод. Ледяной, всепроникающий холод, заменивший кровь в жилах. Письмо лежало на ковре у ног Джинни, но его слова выжглись раскаленным железом в мозгу Гермионы. «Была отклонена…» Была отклонена. Годы. Годы зубрежки до рассвета, годы борьбы за каждый балл, годы доказывания, что она, Гермиона Джин Грейнджер, дочь маглов, достойна. Достойна самого престижного, самого закрытого отдела. Достойна знания. Достойна будущего, которое она так тщательно выстраивала кирпичик за кирпичиком. И вот — печать. Формулировки. Вежливое, безличное уничтожение всех планов одним росчерком пера какого-то чиновника. Была отклонена. Она сидела на краю кровати, ощущая себя пустой скорлупой. Весь её внутренний мир, такой упорядоченный, такой надежный, рухнул в одно мгновение. Уже не было даже слёз. Была только огромная, зияющая пустота. Онемение. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки, и все системы отключились. Шум из гостиной доносился приглушенно, словно из-за толстого стекла. Яркие планы на ночь с Драко превратились в пепел, смешавшись с пеплом её карьеры. Бессмысленным. Жалким. Джинни что-то говорила, голос звучал испуганно и далеко. Гермиона видела, как губы подруги шевелятся, видела письмо в её руках, но смысл не доходил. Только эти слова, повисшие неподъемным крестом на её шее. И вдруг, сквозь ледяную пустоту, пробилась мысль. Яркая, четкая, невероятно простая и невероятно шокирующая её саму. Он нужен мне. Не Поттер. Не Рон. Не Джинни. Не объятия в гостиной Гриффиндора. Он. Его присутствие. Его слова. Его руки. Его тепло. Она сама поразилась этой мысли. Всего час назад он был её мучителем, её искушением, её личным адом и раем одновременно. А теперь… теперь он казался единственной скалой в этом внезапно обрушившемся мире. Его руки, такие сильные, такие властные, такие… реальные, они были единственным, что могло удержать её сейчас от того, чтобы просто рассыпаться в пыль, исчезнуть в этой пустоте. Они могли не дать ей сойти с ума. Мысль окрепла, превратилась в решение. Иррациональное. Безумное. Но единственно возможное. Она поднялась с кровати. Движения были механическими, как у заводной куклы. Она прошла мимо Джинни, всё ещё сжимавшей роковое письмо и смотрящей на нее с ужасом и жалостью, к своему сундуку. Пижама. Зубная щетка. Расческа. Крем. Она складывала вещи в маленькую сумку, не глядя на них. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий, словно она двигалась сквозь плотный сироп. — Гермиона… — Джинни наконец нашла голос, тихий, полный смятения. — Ты… куда? В таком состоянии? Гермиона застегнула сумку. Повернулась к подруге. В её глазах всё ещё стояла пустота, но где-то в глубине тлела искра чего-то другого — отчаянной решимости, может быть. Или безумия. Она посмотрела прямо на Джинни. — К Драко Малфою, — сказала она ровным, лишенным всяких эмоций тоном. Голос звучал чужим. Эффект был мгновенным. Джинни замерла. Весь её облик выражал абсолютный, сокрушительный шок. Глаза расширились до предела, губы приоткрылись. Она не кричала, не возмущалась, не требовала объяснений. Она просто… остолбенела. Словно Гермиона сказала, что отправляется на Луну. Или в пасть дракону. Потом, медленно, словно против собственной воли, Уизли кивнула. Один раз. Коротко. Неуверенно. Ни слова. Ни вопроса. Только этот немой, потерянный кивок. Объяснять у Гермионы не было сил. Никаких слов не хватило бы, чтобы объяснить эту пропасть внутри, это отчаянное влечение к человеку, который был воплощением всего, против чего она боролась, но который сейчас казался единственным спасением. Никакие слова не оправдали бы её перед Джинни, перед Гриффиндором, перед самой собой. Она взяла сумку. Прошла мимо остолбеневшей подруги. Вышла из спальни. Спустилась по винтовой лестнице. Прошла через гостиную. Она не видела любопытных или озадаченных взглядов однокурсников. Она не слышала их голосов. Она двигалась сквозь толщу воды, сквозь вату онемения. Призраком. Она была призраком собственной жизни. Пустой оболочкой, плывущей по знакомым коридорам Хогвартса. Цель была одна — спуститься в подземелья. К нему. К его теплу. К его силе. К его безумию, которое, возможно, было единственным лекарством от её собственного краха. Каждый шаг давался с трудом. Камень стен казался враждебным и холодным. Тени удлинялись и пугали. Но она шла. Потому что мысль о его руках, крепко держащих её, о его груди, к которой можно прижаться, о его голосе, который, возможно, скажет что-то резкое, но настоящее — эта мысль была единственной нитью, связывающей её с миром, единственным, что не давало ей окончательно раствориться в ледяной пустоте. Она шла к нему, не зная, что будет дальше, зная только, что не может быть здесь, одна со своим разрушенным миром. Она шла к своему личному, опасному, но такому нужному сейчас огню. • • • Драко ждал у мрачного входа в подземелья Слизерина, прислонившись к холодному камню стены. На его лице играла привычная ухмылка предвкушения, глаза блестели азартом хищника. Но когда он увидел её, подходящую в тусклом свете факелов, ухмылка сползла с его лица, как маска. Его поза выпрямилась, блеск в глазах сменился мгновенной настороженностью, а затем… растерянностью. Он видел её плакавшей, злой, униженной, испуганной. Но не такой. Не с этим разбитым, опустошённым взглядом, не с этими следами настоящего страдания на лице. Как после битвы, которую проиграла сокрушительно. Он оттолкнулся от стены, стерев расстояние между ними за два длинных шага. — Грейнджер? — его голос прозвучал непривычно тихо. Его рука инстинктивно потянулась к её лицу, но остановилась в сантиметре от щеки, будто боялся, что она рассыплется от прикосновения. Он внимательно вглядывался в её лицо. — Что… что случилось? — В его тоне было искреннее недоумение и тревога. Она подняла на него глаза. Взгляд был мутным, отсутствующим. Она пыталась сфокусироваться на его чертах, на резкой линии скулы, на напряжённых губах, на серых глазах, в которых теперь отражалось только её собственное опустошение. — Я… — ее голос сорвался, сухой и хриплый. Она сглотнула комок в горле, пытаясь собраться. — Наверное… не такую меня ты рассчитывал увидеть. Сейчас. — Она сделала слабый жест рукой, будто показывая на своё состояние, на сумку с пижамой, которая вдруг стала таким жалким символом несбывшихся… всего. — Прости. Я просто почувствовала, что не справлюсь. Одна. И что… — Она сжала губы, и в её глазах наконец блеснули не слёзы отчаяния, а слёзы стыда и растерянности от собственной откровенности. — …что ты нужен мне. Чтобы не сойти с ума. Вот и всё. — Она замолчала, опустив голову, словно ожидая…чего? Насмешки, непонимания, гнева за то, что разрушила его ожидания страстной ночи своей жалкой слабостью. Головой она понимала, что он не будет злится, но сейчас балом правили эмоции, и оттого иррациональный страх прокрался в её голову. Зря я пришла, — пронеслось у неё в голове колюче-режущей мыслью. Он не сказал ни слова. Его сильные, теплые, несмотря на прохладу подземелья, руки обхватили её. Не страстно. Не властно. А так, будто собирали разбитую вазу. Одна рука легла ей на спину, между лопаток, другая на затылок, зарываясь в спутанные кудри, мягко прижимая её лицо к своему плечу, к шелку рубашки, который пахнул им, ставшим вдруг таким знакомым и нужным. — Что произошло? — Мысль, что она плачет из-за Уизли, пронзила его как нож. Внезапная, дикая ревность смешалась с яростью. И на Рона, и на ситуацию, и на себя за эту глупую реакцию. Предательская дрожь подкосила колени, из глаз хлынули новые слёзы. Она зарылась лицом в складки его одежды, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Она была слишком измотана, чтобы что-либо говорить, поэтому она просто помотала головой из стороны в сторону, вызывая его глубокий, задумчивый вздох. — Скажи только одно, и я от тебя отстану. — Его голос приобретал стальные нотки, — Тебя кто-то обидел? В ответ она вновь помотала головой, в этот раз более активно. — Тссс, — его голос прозвучал у неё над ухом, тише шепота, неожиданно мягко. — Ладно. Ладно, Грейнджер. — Его рука начала медленно гладить её по спине, сквозь ткань мантии, мягко, но настойчиво. — Не говори. Если не хочешь, не говори. — Он сделал паузу, его подбородок коснулся макушки её головы. — Просто… помолчим. Её руки сжали складки его рубашки на спине, вцепившись как в якорь. Драко стоял, обнимал её, чувствуя, как её тело сотрясают рыдания, как ткань намокает от её слез. Его рука продолжала гладить её по спине. В голове царил хаос. Он чувствовал тяжесть на душе, щемящую боль в груди, глядя на её сломанность. И эту дикую, пожирающую злость и ревность к тому, кто или что причинило ей эту боль. Но он не спрашивал больше. Не требовал объяснений. Он просто держал её. Крепко. Надежно. Его тело было твердым щитом против внезапно навалившейся на неё вселенской тяжести. Его тепло постепенно проникало сквозь слои мантии и одежды, отгоняя ледяное оцепенение. Когда слёзы закончились, она просто дрожала, прижавшись лбом к его ключице, вдыхая его запах как единственное спасение. Он слегка отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Драко смотрел на нее, на это хрупкое, разбитое существо в его руках, и в его глазах бушевала буря. Его пальцы чуть сильнее сжали её плечи, не причиняя боли, а скорее пытаясь передать свою силу, свою несгибаемую волю. — Значит так, — произнес он не громко, а заговорчески, интимно, только для неё, укрывая их от сырого мрака подземелий. — Вот как мы сейчас поступим. Мы идем ко мне. Ты переодеваешься в свою, наверняка нелепую и чудовищно практичную пижаму. — Уголок его губ дрогнул в попытке вызвать тень улыбки на её лице. — А я схожу на кухню. Попрошу твоих маленьких друзей-эльфов, чтобы они приготовили тебе малиновый пирог. Свежий. Тёплый. С таким количеством малины, что он будет похож на кровавое месиво. Но сладкое. Гермиона замерла. Пустота в глазах дрогнула, сменившись сначала недоумением, а потом слабым, едва уловимым проблеском тепла. Уголки её губ нерешительно потянулись вверх. Из груди вырвался короткий, хриплый смешок, больше похожий на всхлип, но всё же смешок. — Малиновый… — прошептала она, качая головой, будто не веря. — Откуда… откуда ты знаешь, что это мой любимый? Драко мгновенно смутился. Его уверенность дала трещину. Он отвел взгляд, уставившись куда-то поверх её плеча на сырой камень стены. Легкий румянец окрасил его скулы, обычно такие бледные. Он даже слегка заёрзал. — Ну… — пробормотал он, явно неловко. — Просто… замечал. За ужином. Ты… ну, берешь его чаще других. Вот и всё. — Он сделал вид, что поправляет складку на своей роскошной шелковой рубашке, избегая её взгляда. Это смущение, эта детская неловкость от разоблаченной наблюдательности, растрогала Гермиону сильнее любых громких слов. Пустота отступила ещё на шаг, сдав место чему-то теплому и невероятно хрупкому. Настоящая, хоть и слабая, улыбка тронула её губы. — Хорошо, — согласилась она тихо, и в этом слове была капитуляция не перед ним, а перед его заботой. Перед этим островком нормальности, который он предлагал посреди её руин. — Пойдем. Он не отпустил её плечи сразу. Его взгляд вернулся к ней, проверив, искренна ли эта улыбка, это согласие. Увидев в её глазах легкую, но уже проступающую тень прежней себя, он кивнул, удовлетворенный. Его рука плавно соскользнула с её плеча и нашла её ладонь, пальцы крепко сцепились с её. Он повел её глубже в лабиринт подземелий, к потайному входу в спальни для мальчиков Слизерина. Пароль был произнесен шёпотом (что-то про превосходство Слизерина над другими факультетами, от чего Гермиона машинально закатила глаза, но промолчала). Каменная стена отъехала, открывая вид на коридор с комнатами. Пройдя к одной из них, Драко отворил дверь в уютную, освещенную мягким зеленоватым светом комнату. Воздух пахнул дорогим деревом, кожей и свежестью. Совсем не так, как она представляла себе слизеринское логово. Гермиона остановилась на пороге, окидывая взглядом просторное помещение. Три большие кровати с темно-зелеными балдахинами. Одна явно была Драко, судя по аккуратному порядку и дорогим безделушкам на прикроватной тумбе. Две другие выглядели слегка небрежно. — Блейз и Тео не придут до утра, — сказал Драко, следя за её реакцией. Гермиона подняла на него удивленные глаза. — И как тебе удалось их на это… уболтать? — спросила она, подозревая, что слово «уболтать» тут не совсем подходит. Драко повернулся к ней, и на его губах расцвела та самая знакомая, вызывающе-надменная ухмылка, свойственная ему больше, чем дыхание. — О, Грейнджер, — протянул он с театральным вздохом. — Иногда дипломатия требует… материальных стимулов. Я просто купил каждому по новому кожаному чехлу для палочки. Из шкуры венгерской хвостороги. С золотым тиснением. Гермиона замерла. Чехлы из драконьей кожи венгерской хвостороги? Это было баснословно дорого. Невероятно дорого даже по меркам богачей. Её глаза округлились от чистого, неподдельного шока. — Ты… — она ахнула. — Ты купил им чехлы из драконьей кожи?! Просто чтобы они не пришли в свою собственную спальню?! Драко, это… это безумие! Это же целое состояние! Он пожал плечами, делая вид, что это сущая ерунда, но в его глазах сверкнуло удовлетворение от произведенного эффекта. — Что поделать, — сказал он с преувеличенной скромностью. — Когда хочешь провести ночь с самой умной ведьмой Хогвартса, приходится раскошелиться. Мелкие издержки. Шок на лице Гермионы медленно сменился… хитрой, понимающей ухмылкой. Та самая ухмылка, что сводила его с ума. Она покачала головой, и в её глазах, всё ещё хранящих следы недавнего опустошения, вспыхнул знакомый огонёк. Смесь нежности и поддразнивания. — Мажор, — произнесла она четко, с лёгким смешком. — Настоящий, беспринципный мажор. Покупаешь приватность драконьей кожей. Типично. Вместо того чтобы обидеться, Драко рассмеялся. Звонко, искренне. Этот смех, такой непривычный для этого момента, прозвучал как глоток свежего воздуха. — Признаю, — кивнул он, подходя к ней. Его рука снова нашла её талию, но на этот раз движение было легким, ласковым. — Но ты определённо того стоишь, так что… — он кивнул в сторону её сумки, — переодевайся в свой гриффиндорский фланелевый ужас. Я бегу за пирогом. — Он наклонился, быстро, почти нежно, поцеловал её в лоб. — Не исчезни, пока я не вернусь. Он выскользнул в потайной проход, оставив Гермиону одну в его спальне. Она стояла среди чужой роскоши, с сумкой в руке, и чувствовала, как ледяное оцепенение от письма медленно, очень медленно, отступает перед теплом его слов, его смеха, его безумной, дорогой заботы. Пусть мир рухнул. Пусть мечты разбиты. Но здесь, сейчас, в этой комнате, пахнущей им, был островок. И на нём — обещание теплого малинового пирога от самого неожиданного спасителя. Она развязала шнурок сумки, доставая свою «нелепую и чудовищно практичную» пижаму, и впервые за этот вечер почувствовала что-то похожее на… спокойствие.