12. Форма для квиддича и откровенные разговоры

Кровать Драко Малфоя была… ожидаемо роскошной. Двуспальная, с тяжелым балдахином из темно-зелёного бархата, царственное ложе. На прикроватной тумбочке из темного дерева стояла изящная серебряная чернильница, лежало несколько перьев, книг и пара аккуратно сложенных, явно дорогих галстуков. Всё дышало порядком, контролем, но не стерильностью. В этом всём чувствовался его, особенный уют. В глубине комнаты виднелась дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы Гермиона могла разглядеть краешек мраморной раковины. Ванная комната. Она прошла туда, закрыв дверь. Пространство было просторным, облицованным тёмным мрамором с прожилками, с огромной ванной и отдельной душевой кабиной. Все сияло чистотой. Гермиона переоделась в свою пижаму, простую белую майку с надписью «Gryffindor» и хлопковые шорты в красно-золотую клеточку. Она подошла к большому зеркалу над раковиной, сморщившись от холода подземелий. Отражение заставило её вздрогнуть. Девушка в зеркале выглядела измотанной. Глубокие сине-фиолетовые тени под глазами контрастировали с бледностью кожи. Глаза, обычно такие живые и умные, были опухшими от слёз и пустыми, как после долгого боя. Волосы, собранные в небрежный хвост, торчали непослушными прядями. Тонкая майка подчёркивала хрупкость плеч. Она выглядела… Сломанной. Вот такую меня он видит сейчас, — подумала она с горькой усмешкой, и вновь удручающие мысли заполонили её голову. — Такую жалкую. И вместо страстной ночи, которую он, наверняка, ожидал… возня с плачущей неудачницей. Но тут же, сквозь горечь и стыд, пробилась другая мысль, теплая и невероятная. Но он делает это. Для меня. Бежит за пирогом. Держал меня, когда я разваливалась. Не потому что должен. А потому что хочет. Искренне хочет. Потому что черта с два Драко Малфой будет делать что-то из чувства мнимого долга. Нет. Это его выбор. И он выбирает меня. Она прикоснулась пальцем к своему отражению в зеркале, к синякам под глазами. И вдруг, сквозь усталость и боль, на её губах появилась слабая, но настоящая улыбка. Улыбка осознания. Он делает это для меня. Только для меня. В этот момент она поймала себя на мысли, которая пробилась сквозь все слои усталости и разочарования. Она начинает влюбляться. По-настоящему. Глубоко и безнадежно. Это не было похоже на то, что она чувствовала к Рону. С Роном было что-то детское, незрелое, смесь дружбы, привычки и странного, не всегда понятного желания добиться его внимания. Что-то, что теперь больше походило на глупое помутнение, чем на реальность. А с Драко… Это было другое. Острое. Глубокое, как пропасть. Это проникало под кожу, в каждую клеточку. Это было огнём и льдом, войной и перемирием, ненавистью, переплавившейся во что-то невероятно хрупкое и сильное одновременно. Это пугало и притягивало с нечеловеческой силой. С этими мыслями, смесью горечи и тепла, она вышла из ванной. Подошла к его кровати. Чуть помедлив, она забралась на неё, устроилась по-турецки посреди темно-зеленого бархатного покрывала. Её взгляд упал на одну из книг, лежащую на прикроватной тумбочке. Она узнала её мгновенно. Один из томов её любимой серии, философский трактат по истории магии во времена викингов, который она перечитывала раз пять. Сердце её екнуло от удивления. Он читает это? Она осторожно взяла книгу. Том был тяжелым, в изысканном кожаном переплете с золотым тиснением. Явно редкое, коллекционное издание. Гермиона открыла его на том месте, где прервалось чтение. Вместо закладки между страниц лежала… смятая обёртка от вишнёвой конфеты из «Сладкого Королевства» в Хогсмиде. Картина возникла само собой: Драко Малфой, безупречный наследник древнего рода, полулежит на своих роскошных подушках, в дорогом шёлковом халате… и жует дешёвые вишнёвые конфеты, увлеченно читая сложный философский трактат. Как самый обычный человек. Как студент, засидевшийся за книгой. Эта картина была настолько неожиданной и настолько… человечной, что Гермиона снова улыбнулась, на этот раз шире, теплее. В глазах появился живой огонёк. В этот момент с легким скрипом открылась дверь. Драко вошёл, держа в руках палочку. За ним левитировал небольшой поднос. На нём дымился кусок пирога, очень щедро усыпанный малиной, и стояли две кружки с чем-то горячим, пахнущим шоколадом. Его взгляд мгновенно нашёл её, сидящую посреди его кровати, с его книгой в руках. Он замер на пороге. В его серых глазах мелькнуло что-то стремительное, яркое, почти ослепительное. Сумасшедшая мысль пронзила его мозг молнией. Мерлин, пусть эта картина — она, здесь, в моей комнате, с моей книгой, на моей кровати — будет передо мной каждый вечер. Мысль была такой сильной, такой неожиданной в своей простоте и глубине, что он на мгновение потерял дар речи. Затем он вошёл, и на его лице расплылась самая настоящая, неприкрытая улыбка. Не ухмылка, не насмешка, а улыбка чистого, почти мальчишеского удовольствия и тепла. — Нашла чем заняться, — проговорил он, опуская заклинанием поднос на тумбочку рядом с ней. Его голос был мягким. — Я обожаю эту книгу, — сказала Гермиона, поднимая на него сияющие, несмотря на усталость, глаза. Она погладила обложку. — Не знала, что ты тоже… — Не так давно начал, — признался он, переводя взгляд с книги на её внешний вид. — Но то, что прочитал… — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её рукам, обнажённым в майке, а затем задержался на её плечах. Он нахмурился. — Грейнджер, у тебя мурашки. И руки ледяные. — Он дотронулся до её предплечья кончиками пальцев, подтверждая свои слова. — Блять, ты забыла, что в подземельях всегда прохладно, даже летом? Эта твоя гриффиндорская… экипировка, — он кивнул на её майку и шорты с легким пренебрежением, но в глазах была только забота, — тут не подойдет. Он прошёл к большому дубовому шкафу, открыл его и достал сложенную тёмно-серую кофту из мягкой ткани и такие же штаны. На рукаве был вышит серебристой нитью фамильный герб Малфоев, надпись «Slytherin» на груди и большой номер «7» на спине. — Держи, — протянул он ей. — Это часть моей запасной формы для квиддича. Чистая. Гермиона колебалось секунду, затем взяла одежду. Ткань была неожиданно мягкой и теплой. — Спасибо, — пробормотала она, смущаясь и побрела в ванную. Переоделась она быстро. Кофта была огромной, свисала почти до колен, рукава пришлось заворачивать. Штаны тоже велики, но их можно было подтянуть. Запах… его запах окутывал её. Это ощущалось безумно интимно… Когда она вышла, Драко стоял у кровати, уже в своей собственной чёрной, шелковой пижаме. Он оглядел её. Его взгляд скользнул по огромной кофте, скрывавшей ее фигуру, по закатанным рукавам, по её босым ногам в штанах, собранных у щиколоток. В его глазах не было насмешки. Было что-то другое. Тёплое, оценивающее, почти… восхищённое. — Тебе идёт, — сказал он тихо, голос слегка охрип. — Серебро Слизерина… неожиданно сочетается с гриффиндорским огнём. Гермиона почувствовала, как предательский румянец заливает щёки. Она потупила взгляд. — Это просто одежда, Малфой. — Не просто, — возразил он мягко, но не стал настаивать.

• • •

Пирог был идеален. Теплый, с хрустящей корочкой и взрывом кисло-сладкой малины внутри. Горячий шоколад густой, насыщенный и тёплый. Они сидели на его кровати, оба по-турецки, напротив друг друга. Поднос с остатками пирога и напитками стоял сбоку от них. Разговор тёк легко, как ручей после дождя. Они говорили о пустяках, которых не знали друг о друге. О том, что обожали и ненавидели, о том, что считают важным, правильным и наоборот. Местами соглашались друг с другом, местами спорили, но в этих спорах не было злобы, скорее наоборот, озорство и энтузиазм. И вдруг, рассказывая о том, как его отец однажды отчитал целый отдел в Министерстве за неверно оформленный документ, Драко добавил с привычной, ледяной надменностью: — …а эти тупицы даже не понимали, что их жалкие попытки что-то решать без одобрения Малфоев — просто милое, но бессмысленное времяпрепровождение. Как дети в песочнице. Гермиона замерла с кусочком пирога на вилке. Огонёк зажёгся в её карих глазах. — Ах так, ваше королевское надменное величество? — произнесла она сладким голосом, откладывая вилку. — Посмотрим, как вы перенесете бунт черни! Прежде чем он успел среагировать, её палец молниеносно зачерпнул кремово-малиновую верхушку с его куска пирога и… шлёп! Точным движением она измазала ему кончик носа. Драко ахнул от неожиданности. На его безупречном лице появилось ярко-розовое пятно. Он замер на долю секунды, его глаза сузились до опасных щелочек, в которых засверкал чистый, неудержимый азарт. — Ох, Грейнджер, ты сама напросилась! — прошипел он. Он набросился на неё как пантера. Он ловко поймал её запястья, легко опрокинул на спину на мягкие подушки и зажал её руки над головой своими сильными руками. — Ну что, мятежница? Готова к капитуляции? — он навис над ней, его испачканный нос был в сантиметре от её щеки. Его глаза смеялись. Гермиона заливисто хохотала, пытаясь вырваться, увернуться от грязного носа. Она извивалась под ним, её смех звенел в тишине комнаты, смывая остатки тяжести. Он легко парировал её попытки, его хватка была железной, но не причиняла боли. — Не-а! Ни за что! — выкрикивала она сквозь смех. Наконец, он перехватил её извивающиеся руки одной своей, а свободной ладонью мягко, но неумолимо зафиксировал её лицо, не давая отвернуться. Их взгляды встретились. Смех стих, сменившись внезапной тишиной, наэлектризованной близостью. Они смотрели друг другу в глаза, он сверху, она снизу. Улыбки ещё не сошли с их лиц, но в них появилась глубина. Влечение. Нежность. Завороженность. Гермиона приподняла голову с подушки. Кончик её языка мягко коснулся его испачканного носа… и слизнул капельку малинового крема. Его глаза потемнели. Он наклонился, и его губы нашли её. Это был глубокий, чувственный поцелуй. Она ответила ему сразу, всей глубиной проснувшегося чувства, он отпустил её руки, и она тут же вцепилась пальцами в его мягкие, шелковистые волосы, притягивая его ближе, глубже. Он отвечал ей с той же страстью, но через какое-то время, с явным усилием воли, оторвался. Его дыхание было прерывистым, глаза пылали в полумраке. — Грейнджер… — его голос звучал хрипло, губы были влажными от её поцелуя. — Я хочу тебя. До звёздочек в глазах. До безумия. Но… — он провел большим пальцем по её разгоряченной щеке. — Я не воспользуюсь твоим… уязвленным положением. Не сегодня. Гермиона смотрела на него, её губы тронула тёплая улыбка. — Когда это ты успел заделаться в джентльмены, Малфой? — прошептала она. — Сам в ахуе, если честно, — признался он с редкой искренностью, заставляя её тихо рассмеяться. Они убрали поднос с остатками пирога на тумбочку. Драко погасил основной свет жестом палочки. Комнату окутали мягкие тени, освещённые лишь одной тусклой настенной свечой, отбрасывавшей дрожащие блики на их лица. Они устроились под одеялом, лицом к лицу, разделенные лишь небольшим пространством подушки. Темнота и тишина сближали, делали слова тише, откровеннее. Они смотрели друг на друга долго, не отрываясь. В полумраке его глаза казались ещё глубже, ещё серебристее. Её — огромными и такими близкими. — Мне жаль, — прошептала Гермиона, нарушая тишину. — Что тебе пришлось отвалить целое состояние… просто за то, чтобы поутешать сломанную меня сегодня. Драко покачал головой. Его рука нашла её руку под одеялом, пальцы сплелись с её. — Ты не сломанная. Ты раненая. А раны заживают, Грейнджер. И эта ночь… — он сделал паузу, ища слова. — Она идеальна. Потому что ты здесь. Рядом. Вот так. — Он сжал её пальцы. — Я… никогда не чувствовал ничего подобного. Ты… Ты просто перевернула мой мир с ног на голову, сделав меня невероятно слабым перед тобой. Я хотел поиграться, хотел доказать…себе и тебе, что контроль в моих руках. Но в итоге я…я не контролирую ничего, когда дело касается тебя. — Он горько усмехнулся, отводя глаза в сторону. — Я тоже, — призналась она тихо. — Я не знала, что возможно так хотеть, чтобы человек был рядом. Касался, смотрел… Я отталкивала тебя, потому что боялась. Потому что была уверена, что для тебя это никогда не станет чем-то большим, чем игра, но, на самом деле, с той ночи на Астрономической башне я абсолютно потеряла от тебя голову. Какое-то время они молчали, переваривая чистые, оголённые признания друг другу. И тогда слова вырвались сами, как гнойник, который надо было вскрыть. — Мне…мне сегодня письмо пришло из Министерства. В нём был отказ. Отказ в стажировке в Отделе Тайн. Я… я так надеялась. Так готовилась. Это было… всем о чем я мечтала и к чему упорно шла годами. — Голос дрогнул, но слёз не было. Только пустота и горечь в глазах, видимых в тусклом свете свечи. Драко молчал. Он не отводил взгляда, его пальцы продолжали держать её руку. Его лицо было сосредоточенным, как будто он решал сложное уравнение. Минута. Две. Тишина висела плотной завесой. Потом он произнес просто, без пафоса, как констатацию факта: — Я решу. Гермиона моргнула, не поняв. — Что… что ты решишь? — Ты получишь стажировку, — сказал он так же просто. — Раз ты этого хочешь. Она приподнялась на локте, нахмурившись. Радости в её глазах не было, только недоверие и вспышка старой гордости. — Малфой, не всё в жизни решается деньгами и связями твоего отца, — сказала она резко. — Мне не нужны подачки. Я хотела заслужить это место. Честно! Он тоже приподнялся, оказавшись над ней, опираясь на локоть. Его лицо было серьезным, без тени насмешки. — В том-то и дело, Грейнджер, — его тон был горячим и настойчивым. — Ты заслужила его. Ты — лучшая ученица Хогвартса за последнее десятилетие! Это неоспоримый факт. Тот, кто отказал тебе, либо идиот, либо там какая-то ошибка, подстава. Я не собираюсь покупать тебе место. — Он убрал непослушную кудрявую прядь с её лба, его движение было нежным. — Я просто узнаю, что там случилось. Почему совершили ошибку. И мы её исправим. Вернем тебе то, что тебе принадлежит по праву. Она смотрела на него, в его глаза, искала ложь, высокомерие, снисхождение. Но видела только твердую уверенность и… веру. В неё. В её право. — Ты… ты не можешь обещать то, чего не сможешь выполнить, — прошептала она, но в её голосе уже не было прежней резкости. Была надежда. Хрупкая, как стекло. Драко мягко, но властно притянул её к себе, подминая под себя. Его ладонь легла ей на щеку, большой палец провел по линии скулы. — Не надо меня недооценивать, Гермиона, — сказал он тихо, но с такой силой, что не оставалось сомнений. — Раз я сказал, что решу, значит, решу. Поняла меня? Она смотрела в его глаза, в эту стальную уверенность, смешанную с нежностью его прикосновения. Пустота отступала, заполняясь чем-то новым. Доверием. Теплом. — Поняла, — прошептала она. Он наклонился, и его губы коснулись её губ. Легко, обещающе. Она ответила ему, мягко и благодарно. Они оторвались, оставаясь близко, их дыхание смешивалось в тишине комнаты, освещенной единственной свечой. Буря отступила. Остались только они, темнота, и хрупкая, новорожденная надежда.