Глава 2. Пробуждение

Я брёл по узким коридорам Красного Замка в сопровождении сира Баристана Селми и нескольких стражников. Каменные стены дышали холодом, и тишина стояла такая гнетущая, будто сам замок затаил дыхание после недавней бойни. Каждый наш шаг отзывался в пустоте гулким эхом, но мне чудилось, что слышу лишь собственное сердце. Оно колотилось слишком часто, слишком громко, будто рвалось вырваться наружу. Тело ломило, в затылке жгло непрекращающимся огнём, и всякий сустав отзывался болью, словно в меня вселили тяжёлую хворь. Я чувствовал себя уязвимым и слабым, но позволить другим это заметить было недопустимо. Никто не должен был увидеть в короле дрожь, сомнение или страх. Сир Барристан шёл рядом — невозмутимый, похожий на старую, морщинистую скалу, которая хоть и являлась как таковым камнем, но уже давно начинала осыпаться в нескольких местах. На солнце, пробивавшемся сквозь бойницы, его доспехи блестели матовым светом, а в каждом его движении всё ещё ощущалась чёткость, не свойственная для того, кто служил уже много десятков лет. Когда рыцарь размахивал рукой во время ходьбы, я слышал тихий звон стали. Этот звук раздражал меня гораздо сильнее, чем пьяницы, которых я встречал на современных улицах в своём прежнем мире. — Сир Барристан, — произнёс я, голос всё ещё был хрипловат и ломкий, — отправьте часть стражи на кухню. Пусть проследят, чтобы пищу не коснулась ни одна рука тварей, которые пытались отравить меня. Я не желаю испытать это снова. И прикажите принести простой сок. Сюда. Он кивнул коротко и властно. Пара солдат сразу отделилась от нас и исчезла за углом, и только эхо их шагов ещё некоторое время плыло по коридорам. Открыв двери, я подошёл к узкому окну своих покоев, прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Камень и металл хранили в себе вечернюю прохладу, и это ледяное дыхание слегка отрезвляло. Но мысли оставались спутанными. Всё вокруг казалось неправдой — я очнулся не в собственной квартире, а в чужом теле, чужом мире. Ещё вчера я сидел в своей квартире, пил воду и лениво глядел «Игру престолов» на экране… а теперь — затмение, судорога, удушье и тьма. Тьма, полная боли и пустоты, после чего глаза открылись, и я увидел руки Джоффри Баратеона. Его лицо. Его корону. — Может, это кома, — мелькнуло в голове, — сон на грани смерти, обман мозга, который придумывает мир, чтобы не угаснуть. Или я умер, и всё это — загробье. Но разве загробье может быть таким реальным? Этот горький привкус во рту, холодные зубцы Железного Трона, липкая кровь на пальцах после того, как я протёр лицо… — всё это слишком живое, слишком осязаемое, чтобы быть лишь миражом. Я тяжело опустился на подоконник, локтем упёршись в камень, и глубоко втянул воздух. Грудь сжало, и в голове снова закружились картины — войны и восстания, предательства и казни, битвы, которые я помнил не как этот мальчишка, а как зритель, знающий заранее, чем всё закончится. Но память зрителя и тело короля — разное оружие. И всё же это — оружие, которое соединилось здесь и сейчас. Только что дальше? Как удержаться? Как выжить в городе, где каждый союзник может стать врагом, а каждый враг лишь ждёт момента, чтобы вонзить нож? Здесь нет прощения. Слабость стоит дороже золота — за неё платят головами, особенно такой тупой, которая находилась на моих плечах. Но пока — я король. Железный Трон — мой, и имя Джоффри весит больше, чем мои сомнения. Пока у меня есть власть, у меня есть и шанс. Регентство Серсеи, что должно было произойти после смерти Роберта Баратеона в сериале и книге пполностью проигнорировали, никто ничего и не сказал про это, а значит и я совсем скоро коронуюсь официально. Баристан Селми стоял у двери неподвижно, словно вырубленный из серого камня. В его взгляде не было сомнений — только ясность и твёрдость, холодная, как сталь клинка. — Сир Барристан, — произнёс я, голос эхом прошёл по покоям, — позовите Пиццеля. Мне нужно поговорить с ним. И когда он войдёт… закройте дверь. Пусть никто не тревожит нас. Рыцарь кивнул, и один из солдат поспешил в коридор. Шаги затихли, оставив тишину, плотную и вязкую, будто воздух сам слушал мои мысли. С плеч соскользнула одежда, испачканная полами тронного зала и каплями крови, и вместе с ней словно обрушился груз. Но вес никуда не исчез — он сидел глубже, давил изнутри. Каждый вдох отзывался тупой болью, голова кружилась, а мысли разбегались, как крысы в темноте. Подоконник под ладонью был холоден, пальцы сжались до боли. Только теперь пришло мимолётное понимание: сон давно кончился. Это реальность. Это моя жизнь. И выхода из неё нет. Отражение в тусклом стекле встретило меня чужим взглядом. Лицо казалось исхудавшим, кожа — сероватой, под глазами легли тёмные тени. На столике у стены ждал таз с водой и сложенное чистое полотенце. Я нагнулся, зачерпнул ладонью прохладную влагу и медленно умылся. Вода стекала по щекам, унося следы пота, крови и слабости, но в зеркале всё равно оставалось лицо человека, пережившего яд. Кровоподтёки вокруг глаз и у скул выдавали недавнюю близость смерти. Я снова обмакнул полотенце, прижал его к лицу, будто хотел стереть не только пятна и синеву, но и саму память о боли. Постепенно кожа посветлела, щеки наполнились теплом, и отражение стало походить на того, кто мог бы сидеть на троне, а не валяться в постели на последнем издыхании. Черты лица оказались тоньше, правильнее, чем я помнил по сериалу: острый подбородок, выраженные скулы, тёмные глаза, в которых притаилась усталость. Красивое лицо… слишком красивое для ребёнка, рождённого от брата и сестры. «Повезло», — проскользнула горькая мысль. Единственное в этом теле, что не вызывало отвращения. Шрам у виска — тонкая царапина, след чужих битв и ран. Это лицо не моё, но оно стало маской. Маской короля. Отражение улыбнулось холодно, презрительно. Я позволил губам повторить эту улыбку — и понял, что она легла слишком легко, будто всегда ждала своего часа. В этом мире, где каждое слово может стать опасным шагом, сила и стойкость ценятся на вес золота. Чтобы выжить, нужно стать сильнее. Более холодным и жёстким, чем все остальные. Но я всё ещё был слаб, даже хуже, чем когда-либо. Мысль о том, что мне предстоит делать и сделать, вызывала у меня отвращение. Вода в тазу потемнела от грязи и следов болезни. Я уронил в неё полотенце, и по поверхности побежали мутные круги, размыв отражение. Внезапный стук в дверь разорвал тягучую тишину. Я накинул на себя лёгкую рубаху, натянул её поспешно, словно кольчугу перед боем, и шагнул к двери. — Входи, — голос всё ещё звучал хрипло, но в нём сквозила холодная твёрдость. Дверь отворилась медленно, с протяжным скрипом петель, и внутрь, словно вкрадчиво, вошёл Пиццель. Старый ворон, приближённый к каждому королю, что сидел на Железном Троне. Его седые волосы были коротко острижены и приглажены, но казались жирными, как перья потрёпанной птицы. Длинная серая борода тянулась до груди, цепляясь за ткань мантии, от которой исходил запах сухих трав и мышиного гнезда. На поясе у него звякнули склянки и мешочки — его вечный арсенал зелий, порошков и ядов. — Ваше Величество, — пробормотал он, склонив голову в почтительном, но не слишком глубоком поклоне. — Чем могу быть полезен королю? Я вгляделся в него, ощущая слабость в теле и неприятную сухость в горле. Едва сдержал кашель. — Пиццель, — сказал я медленно, — после того, что случилось… после отравления. Есть ли средство, которое вылечит это? Мне нужно что-то, чтобы вернуло трезвость ума и что-то от першения в горле. Его брови сошлись на переносице, морщины углубились, словно он действительно задумался. Но в этих старческих глазах, серых и чуть помутневших, мелькнуло что-то иное — осторожность или, может быть, любопытство. — Ваше Величество, — произнёс он с тяжёлым вздохом, — яд был не прост. Коварная смесь. Даже приняв противоядие, тело ещё будет долго очищаться. Вы можете чувствовать боль, ломоту, слабость. Сонливость — тоже верный спутник отравленных. Я коснулся горла и ощутил знакомое жжение. — Горло, да, болит, — подтвердил я, — тело тоже, иногда кружится голова… Будто помутнение в голове. Пиццель медленно кивнул, следя за каждым моим движением с пристальным вниманием, которое не вязалось с его сутулой позой и медлительностью. Он смотрел не только на тело, но и будто в душу, и это внимание старого лиса внезапно стало неприятным. — Это обычные симптомы. Ваша кровь ещё несёт в себе следы яда. Я могу дать вам отвар из белладонны и корня мандрагоры, чтобы уменьшить боль и снять спазмы. Также настой ромашки поможет успокоить нервную систему. Но многое зависит от вашей силы духа. — Значит, мне нужно держаться, — улыбнулся я криво. — Именно так, Ваше Величество. Слабость — враг номер один. Пиццель поклонился, пошаркал к дверям, и вскоре его сутулую спину поглотила тень коридора. В покоях воцарилась тишина, пронзительно ясная и давящая. Я слышал только собственное дыхание, тяжёлое, неровное, и стук сердца, будто кто-то барабанил кулаком в запертую дверь. За окнами — иной мир: гул улиц, словно далёкий рокот моря; хриплые крики торговцев, жадно зазывающих к своим лавкам; редкие, но звонкие удары железа о железо, когда стражники сталкивались на обходе. Этот шум был постоянен, как дыхание самого города. Королевская Гавань жила и гнила, кипела и разлагалась одновременно. Я остался в кресле, упрямо сдерживая нетерпение. Голод царапал нутро, но я приучал себя к терпению: голод легче, чем страх. Я медленно оглядывал стены — мои стены. Когда-то здесь жил Джоффри, мальчишка с криком на губах и злобой в сердце. Теперь — я. Алые гобелены с золотыми львами казались чужими знаменами в чужом стане, и всё же они теперь принадлежали мне. Балдахин над ложем — словно шатёр полководца, в котором я чувствовал себя пленником. Даже кресло, где я сидел, было наследием прежних рук: я провёл ладонью по подлокотнику и ощутил неровности — следы чужих прожитых лет. Всё здесь дышало чужой властью, и всё же оно было моим. В голове, как шёпот демонов, вновь и вновь всплывала мысль: я знаю то, чего не знает никто. Не пророчество, не сон — память. Будущее. События, записанные в книге и показанные в сериале, но не в этой жизни. Кровь и смерть — и я среди них. В воображении ожили картины: ночь, расколотая зелёным пламенем, река, обернувшаяся адским факелом, корабли, что вспыхнули, как хворост. Штурм Станниса. Битва за город. Я видел это ясно, как если бы огонь уже лизал стены, и понимал: у меня есть время. Ещё есть время. Если использовать это знание, я смогу изменить исход. Но чем дольше я позволял мыслям кружить, тем холоднее становилось внутри. Мир вокруг был сплетением нитей, и каждая могла оборваться. Я видел эти оборванные нити: Старки. Две девчонки — одна послушная, другая дикая, — и обе опасные: Санса и... Арья. Пока они в моих руках, они козыри. Стоит им исчезнуть — и моя колода пуста. — Чёрт, — выдохнул я, резко поднимаясь. Рывок к двери, хватка за бронзовую ручку — и вот я в коридоре. — Стража! — мой голос ударил в камень, отразился эхом, как кнут по спине. Два ланнистерских воина вынырнули из-за угла, красные плащи тяжело колыхались за их спинами. Под шлемами — лица каменные, но я уловил напряжение в их глазах. — Найти дочерей Эддарда Старка, — выплюнул я слова, острые и быстрые. — Сансу. Арью. Немедленно. Прежде чем они сбегут. Воины обменялись быстрым взглядом. — Пса ко мне. Пусть соберёт людей, запрут девчонок по комнатам, выставят караулы. Никто не входит, никто не выходит без моего слова. Никто. Один стражник дёрнулся, как от удара, и побежал вниз по коридору. Второй остался, не зная — ждать или повиноваться. Я шагнул ближе, глядя ему прямо в глаза. — Быстро, — сказал я тихо, но каждое слово резало воздух. — Пока вы будете чесать задницы, они могут быть уже за стенами. Он сглотнул и поспешил за первым. Комната встретила обратно давящей пустотой, а сердце колотилось, словно загнанный зверь в клетке. Контроль — вот что удерживает трон. Потеряешь его на миг — и трон станет виселицей. Вскоре принесли еду: фазан с ярко-оранжевой кожей, хлеб и овощи. Стражники поставили поднос и исчезли, не решаясь задержаться и снова я остался один в своих покоях. Голод толкал вперёд, запах поднимался, дразня, но я не протянул руки. Вместо аппетита внутри шевельнулся страх. Сколько раз в этих стенах еда становилась орудием убийства? Сколько бокалов вина превращалось в смертный приговор? Я смотрел на поданный ужин, и он казался мне не даром, а ловушкой. В каждой румяной корочке я видел яд. В каждом ломтике хлеба — предательство. Однако стража должна была проследить за приготовлением… Жареный фазан лежал передо мной, словно жертва на алтаре, и я — жрец, что боится прикоснуться к собственному дару богам. Поглядев в окно, я увидел, как вдалеке, за красными стенами Замка, неспешно текла морская вода, переливаясь серебристым блеском под вечерним солнцем. Её спокойствие казалось издевательством — ведь вокруг меня кипели заговоры и предательства. В голове роились мысли. Мне нужно понять, кто мог меня отравить. Больше нельзя жить в постоянном страхе, что каждая ложка — потенциальный яд. Идея пришла внезапно: завести собственного дегустатора. Человека, который первым будет пробовать мою пищу и проверять её на безопасность. — Нужно поговорить с Серсеей, — подумал я. — Пусть найдёт того, кто сможет работать вместе с поварами, следить за каждым этапом приготовления. Это даст мне хоть какую-то защиту. Я всё ещё сидел, не прикасаясь к еде, когда в комнату вошёл Пиццель. В руках он держал несколько склянок с тёмно-зелёными настоями и травяными отварами. — Ваше Величество, — произнёс он мягко, почти шёпотом, словно каждое слово было благовонием, — эти лекарства выведут из вашего тела остатки яда, ослабят боль и укрепят силы. Пиццель говорил долго, перечисляя травы и настои, и его голос походил на монотонный звон колокола. Мята для дыхания, корень мандрагоры — для сна, полынь и зверобой — для желудка. Слова падали медленно, и я ловил каждое, хотя мысли то и дело ускользали в сторону, к запаху пищи, уже стоявшей неподалёку. — Можно ли мне уже есть? — спросил я, и собственный голос прозвучал хрипло, почти звериным рычанием. Голод сидел во мне, как когтистый зверь, и каждая минута превращалась в пытку. — Через полчаса после первого настоя, — ответил Пиццель, глядя вниз, будто стыдясь своего совета. — Не торопитесь, иначе желудок не выдержит. Он низко поклонился и, шаркая, вышел, оставив за собой тяжёлую тишину и пару песочных часов Комната вновь погрузилась в неподвижность, и только сердце напоминало о себе тяжёлыми ударами. Взгляд то и дело возвращался к подносу. Жареный фазан ждал меня, золотистый и сочащийся соками, словно насмехаясь над запретом. Полчаса тянулись вечностью, словно целая война, и каждая минута напоминала осаду. По моим предположениям, полчаса были равны трём переворотам маленьких песочных часов. По крайней мере, столько секунд у меня получилось насчитать, ведь сразу спросить сколько раз их нужно переворачивать я не догадался. Когда наконец решил, что время истекло, мои руки потянулись к вилке. Серебро дрогнуло в пальцах. Осторожный укол, крохотный кусочек — словно проба на яд, а не на вкус. Сок разлился по языку, и мир изменился. Хрустящая корочка, мясо, мягкое, будто тающее под зубами, и пряный аромат трав, щедро втёртых в кожу птицы. Казалось, я не ел сто лет, и каждая прожёванная крошка возвращала силы, как влага в иссохшую землю. С каждой ложкой приходило чувство, будто тело заново собирается воедино: кости крепнут, руки перестают дрожать, мысли обостряются. Фазан был не просто едой — лекарством, обрядом, возвращением к жизни. Но за наслаждением прятался страх. В каждом куске мою голову посещали мысли, что это это не только вкус, но и возможность смерти. Сколько королей гибло от яда? Сколько пиршеств оборачивалось похоронами? Вкус, дарующий силы, мог в следующий миг стать горечью, что сожжёт нутро. Я ел медленно, смакуя и прислушиваясь к собственному телу, как воин, что настороженно идёт по минному полю. И с каждым куском понимал всё яснее: выжить было мало. Корона — это не спасение, а то же бремя, где каждый неправильный шаг может стать последним. Чтобы удержаться, придётся быть не только королём. Придётся быть хитрым, осторожным и, пожалуй, жестоким... После трапезы в своих покоях я облачился в чистую одежду. Простая белая рубаха, свежий камзол, лёгкий плащ, — и вся ткань сейчас казалась для меня тяжелее брони, которую, вероятно, мне придётся примерить. Служка, что пришёл мне помочь, поправил ворот, но я отстранил его и сам затянул ремень на груди. «Ещё бы отсосал мне», — пронеслась мысль в голове. Барристан Селми ждал у двери, неподвижный, как изваяние. По обе стороны от него стояли двое стражников, облачённых в красные мантии Ланнистеров, и лишь слабый блеск лат выдавал их живыми людьми. — Готовы, Ваше Величество? — спросил Барристан, и его голос прозвучал спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Готовы, Ваше Величество, — незаметно для него передразнил я, искривляя голос и сморщив нос, от чего туда попал небольшой ком и мне пришлось откашляться. В этот раз я ответил уже громче и более серьёзно, вероятно поплатившись за такую выходку. — Веди. Мы вышли в коридор. Камень Красного Замка хранил сырость ночи, и каждый шаг отдавался гулким эхом, будто стены сами слушали нас. Позади шаркал Пиццель — старый лекарь двигался медленно, и звон его склянок звучал, как погремушки упрямого ребёнка. Двери тронного зала распахнулись. Внутри уже стояли люди: придворные, вельможи, несколько рыцарей. На длинных столах, что вынесли сюда, дымилось мясо и стояли кувшины с вином. Мать позаботилась, чтобы в зале не было пустоты — и чтобы толпа видела, что король жив и двор не знает голода. Серсея заметила меня первой. Она поднялась из-за стола, и её золотые волосы вспыхнули в отблесках факелов. Шаги её были быстрыми и решительными — больше властности, чем материнской заботы. — Джоффри, — произнесла она, и в голосе её прозвучала тревога, тонко скрытая за железом уверенности. Она коснулась моей руки, задержавшись взглядом на лице. — Как ты себя чувствуешь? Ты держишься прямо… но вид у тебя усталый. Она бросила короткий взгляд через плечо, туда, где из-за дверей, согнувшись, ковылял Пиццель. — Почему он не отдыхает в своих покоях? — спросила она уже тише и злостно скривила брови, так, чтобы слышали и видели только я, Баристан и Пиццель. Затем она снова оглядела меня, будто заметила изъян. — Состояние твоё действительно лучше или этот старый трус снова морочит голову? И что в конце концов на тебе надето? Её глаза — зелёные, как весеннее вино, — горели недоверием и нетерпением. Я бросил короткий взгляд на рубашку, что надел на себя. Вероятно, поверх должен был быть ещё какой-то камзол, но... плевать. — Пиццель сказал, что яд был коварен, — ответил я ровно, не желая выдавать усталости в голосе. — Я всё ещё чувствую горечь и прочую дрянь, но он уверяет, что всё это пройдёт. Противоядие сделало своё дело. Я нарочно говорил спокойно, твёрдо, чтобы слова не прозвучали жалобой. Куда меньше мне хотелось, чтобы эта Серсея сходила с ума в попытке позаботиться обо мне как о беспомощной псине. — Я держусь, матушка, — добавил я и чуть склонил голову, словно признавая её заботу, но не отдаваясь ей полностью. Серсея скользнула взглядом по моему лицу, потом по рукам, будто ища дрожь в пальцах. Её тонкие губы сжались в линию, но глаза блеснули — смесью гордости и скрытого недоверия. Я сделал шаг в сторону, давая ей понять, что разговор о моём здоровье исчерпан. — А что с людьми? — спросил я, оглядывая зал. — Есть ли хоть какие-то зацепки кто мог устроить это? Вопрос прозвучал спокойно, но внутри меня горел холодный огонь. Если яд оказался в моей чаше однажды, он может оказаться там снова. Барристан, стоявший рядом, чуть напрягся, переводя взгляд с меня на Серсею. Пиццель, подоспевший к нашему разговору, только покашлял, пряча глаза в бороду, и в этот миг я понял — за ответ придётся бороться не меньше, чем за трон. Серсея не ответила сразу. Она медленно провела ладонью по моему плечу, будто бы смахивая невидимую пыль, и только потом заговорила, глядя мне прямо в глаза. — Враги Ланнистеров плодятся, как крысы, — сказала она, и в голосе её звучал холодный металл. — Старки, Тиреллы, Бейлиш, да даже люди в городе… каждый, кто завидует нашей силе, мог послать яд к твоему столу. Здесь нет друзей, Джоффри. Даже союзники временны. Она чуть склонила голову набок, словно прислушиваясь к самой себе, и в её взгляде мелькнул огонёк — жестокий, упрямый, почти фанатичный. — Я велела обыскать кухни, — продолжила она. — Всех поваров, всех мальчишек, что касались пищи. Двоих уже бросили в темницы. Один признался… под кнутом, конечно. Но признание — пустое, он назвал имя какого-то мелкого торговца. Я не верю в такие простые разгадки. Это работа тех, кто стоит выше. Она на миг замолчала, потом наклонилась ближе, чтобы слышал только я: — Ты должен понимать, — её голос стал мягче, но в этой мягкости чувствовалась змея, — если кто-то осмелился покуситься на жизнь короля, то они будут продолжать, пока не добьются успеха. Мы должны ударить первыми. Барристан всё это время стоял рядом, словно каменная статуя, но по его сжатой челюсти я понял: он слышал каждое слово. Пиццель же переминался с ноги на ногу позади нас, кашлял в кулак, но молчал, как мышь под взглядом кошки. — Вопрос в том, — сказал я, не сводя глаз с матери, — кого ударить первым. Её губы дрогнули в улыбке — хищной, почти торжествующей. Серсея сжала мою руку чуть крепче, чем следовало, и заговорила, глядя прямо в глаза: — Старки. Они всегда были врагами нашему дому. Нед Старк предал твоего отца, его кровь ещё не высохла на камне. А теперь их дети здесь, в столице… одна из них, Санса, сидит рядом с тобой, улыбается, будто ягнёнок, но глаза её — глаза волчицы. Вся их семья жаждет нашей гибели, Джоффри. Если кто-то и дерзнул отравить тебя — ищи корни на Севере. Её голос креп, как стальной обруч, и в нём звучала уверенность, привычка приказывать и направлять. Я выдержал паузу и покачал головой. — Матушка, — сказал я медленно, — Старки враги, да. Но… что насчёт Бейлиша? Она нахмурилась, губы её сложились в тонкую линию. — Бейлиш? — повторила она, словно это имя было слишком мелким, чтобы занимать её мысли. — Именно он, — продолжил я. — Человек, который держит в руках Королевскую казну. Тот, кто умеет улыбаться своим тупым лицом, пока точит нож за спиной. От такого коварного пса можно ждать чего угодно. Он хитрее, чем кажутся его мягкие речи, и подлее, чем любое северное дитя. Я сделал шаг вперёд, чтобы услышали и Барристан, и Пиццель: — Я бы прямо сейчас посадил его в темницу. Пусть хоть попробует там улыбаться. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Барристан скосил глаза на меня — в его лице не было ни согласия, ни протеста, только сосредоточенное внимание. Пиццель кашлянул громко, замявшись, но Серсея молчала, стиснув зубы. Её молчание было красноречивее слов. Я инстинктивно поднял руку, будто уже знал, что это означает, и тишина в тронном зале словно сжалась ещё плотнее. Вот она, власть короля... Честно признать, даже это уже упивало меня. Стоило мне только поднять руку, как стражники начали приказывать заткнуться каждому, кто трындел. Серсея, на мгновение нахмурив брови, сдержанно ждала, что я скажу. — Стража! — раздался мой голос, звонкий, но от того не менее твёрдый, после чего, мне пришлось кашлянуть. Противный, конечно, немного, но ничего. — Схватите Питера Бейлиша. Не важно, как он будет верещать, кого зовёт, что говорит. Закиньте его в темницу и оставьте под надёжным караулом. С доверенными людьми. Барристан шагнул вперёд, лицо его оставалось каменным, глаза следили за каждым движением придворных. Двое стражников за его спиной зашагали к Бейлишу. Петир в этот момент приподнялся со стула, глаза его расширились, губы дрогнули в испуге и удивлении. — Король! — закричал он, руки поднял в мольбе. — Это ошибка! Это беззаконие! Что я такого сделал?! Видя эту картину, я буквально упивался наслаждением, когда стоило мне сказать только слово и большинству ненавистных мне людей может прийти конец в ту же секунду. Теперь я понимал, что стоит королевская власть и что не доступно было мне в моём мире. — Молчать! — приказал я с улыбкой. — Каждое слово твое — пустая трата воздуха. Киньте его в темницу! Стражники сдвинулись, схватили Бейлиша за руки и плечи, заламывая их за спину, пока он упирался, верещал и кричал им в лицо. Слова его были остры, как кинжал, но их никто не слушал. Он пытался сопротивляться, но сила стражников... Нет, моих людей, была выше хитрости. Серсея стояла неподвижно, глаза её сверкали смесью удивления и раздражения. Я заметил, как она слегка сжала кулаки, но не вмешалась. — Пускай сядет в темницу, — повторил я, — и посидит там, нам явно будет, что услышать. Никому не доверяйте его, кроме тех, кого я назначу. Бейлиш визжал, пытался выкрикнуть новые уговоры, но стражники не обращали внимания, шаг за шагом ведя его к дверям, к темнице. Его длинные ноги шаркали по каменному полу, а взгляд метался между мной, Серсеей и Баристаном. Я наблюдал за этим тихо, холодно, с ощущением, что это первый по-настоящему мой приказ, который никто не сможет отменить. Темница ждала — и там его хитрость уже не сможет причинить мне вреда.