Глава 4. Впустить меня в свой рассвет

И тогда озеро за его спиной ожило. Вода, черная как чернила, заволновалась, будто под ней шевелилось что-то огромное. Затем поверхность разорвалась, и из глубины поднялись прозрачные тени — скелетообразные фигуры с пустыми глазницами, из которых сочился тусклый, мертвенный свет. Их руки были неестественно длинными, пальцы — тонкими и цепкими, как корни дерева, выкорчеванного из иссохшей земли. Они потянулись к Малфою, шепча что-то на языке, который невозможно было понять, но от которого кровь стыла в жилах — это были не слова, а сами звуки казались неправильными, будто их произносили не ртом, а разрывающейся плотью. Это не язык мертвых — это язык забытых, тех, кого отверг даже загробный мир. — Нет! — Гермиона подбежала к решетке, но та была все еще закрыта. Анубис взмахнул рукой — и в стене за ее спиной разверзлись врата. Широкая каменная арка, обрамленная иероглифами, за которой сияло солнце и дул свежий ветер. Свобода. Спасение. Но она не двинулась. Тени уже обвивали Малфоя. Одна вцепилась в его рукав, другая обхватила шею, третья опутала ноги, таща к черной воде. Он выхватил палочку и наугад швырнул заклинания: — Редукто! Инсендио! Но огонь гас, едва касаясь призраков, а взрывная волна проходила мимо них, как сквозь дым. — Грейнджер, убирайся отсюда! — он был по колено в воде, но голос его терялся в шепоте мертвецов. Бежать одной — или попытаться спасти его? — Чёрт возьми! Решетка стояла нерушимой преградой — древней, покрытой иероглифами, которые мерцали тусклым золотом в свете факелов. Гермиона ударила по прутьям кулаком, но металл даже не дрогнул. — Бесполезно, — прошипел Малфой, уже по грудь в черной воде. Тени обвивали его тело, как удавы. — Это не просто железо. — Я знаю! — она резко обернулась, осматривая зал. И тут заметила. Тени на стенах. Не те, что тянулись к Малфою, а другие — неподвижные, отбрасываемые факелами. Они складывались в узор, повторяющий иероглифы на решетке. — И пусть тьмы свет укажет путь… Ну конечно! Гермиона резко выхватила свою палочку. — Люмос! Свет ударил в стену, и тени сдвинулись. Иероглифы на решетке вспыхнули в ответ. — Проваливай уже. — Малфой хрипел, отбиваясь от цепких рук. — Молчи и держись! Она резко махнула палочкой, и световой зайчик побежал по стене, заставляя тени перестраиваться. Иероглифы на решетке начали гаснуть один за другим, как только мрак касался их. — Давай же…— прошептала она. Последний символ погас. Решетка дрогнула. Она взмахнула палочкой в последний раз — решетка упала с тихим звоном, как разбитое стекло. — Беги! — закричала она, бросаясь к Малфою. Как только решетка открылась, врата арки пришли в движение. Лучи свободы таяли на глазах. — Дай мне свою руку! Быстрее! — крикнула она, переступая через опрокинутые прутья. Малфой попытался дотянуться, но фигуры тащили его все глубже, вода уже доходила до пояса. — Не могу. — Можешь! — она перерубила клинком щупальце. Силуэт взвыл, рассыпаясь черным дымом. — Хватайся! Малфой из последних сил дернулся вперед. Их пальцы встретились. — Держись! — закричала она, упираясь ногами в скользкие камни. Он стиснул ее руку так сильно, что кости хрустнули, но она не отпустила. Она рванула его на себя. Неупокоенные души не отпускали. Они обвились вокруг его ног, как змеи, тянули назад. Вода бурлила, будто само озеро не желало отдавать свою добычу. Проход неумолимо сужался. Каменные створки сдвигались с глухим скрежетом. — Беги! — прошипел он, но в его глазах был уже не страх, а ярость — ярость тех, кто не хочет умирать. — Заткнись и держись! Она взмахнула кинжалом в последний раз, описывая в воздухе ослепительную дугу. Лезвие, острое, как бритва, разрезало тьму, и блеклые фигуры взревели — этот звук нельзя было назвать человеческим, он был как скрип ржавых петель в заброшенном склепе. На мгновение их хватка ослабла. Этого хватило. Гермиона тянула его изо всех сил — и Малфой вырвался, рухнув на камни рядом с ней. Вода с него хлынула ручьями, смешиваясь с мутной слизью, что осталась от разорванных шупалец. Проход закрылся уже наполовину. Гермиона, не разжимая руки Малфоя, схватила свободной рукой ремень рюкзака и развернулась к выходу. — Бежим! Они бросились вперед, камни сыпались им на головы, проход сужался с каждой секундой. В последний момент, когда щель была уже не шире книги, они проскользнули — камень царапнул плечо Гермионы, оставив кровавую полосу, но она не отпустила Малфоя. Они успели. Солнце ударило в глаза, ослепляя после вечного полумрака гробницы. Воздух был свежим, живым, пахнущим песком и нагретыми камнями. За спиной гигантские плиты сомкнулись с окончательным, бесповоротным грохотом, похоронив за собой и Анубиса, и озеро, и тех, кто так и не нашел выхода. Тишина. Только их тяжелое дыхание и далекий крик какой-то пустынной птицы. Малфой лежал на песке, глаза закрыты, пальцы все еще впивались в ее запястье, будто он даже сейчас боялся, что его утянут обратно. — Ты… идиотка, — выдохнул он, но в его голосе не было злости. Она устало улыбнулась, чувствуя, как дрожь наконец отпускает ее. — А ты — трус. Он впервые не стал спорить. *** Пустыня встретила их безмолвным презрением. Бескрайние золотые барханы под палящим солнцем казались застывшими волнами окаменевшего моря. Воздух дрожал от зноя, искажая горизонт, превращая далекие скалы в призрачные миражи. Они шли уже достаточно долго, куда — неизвестно, но главное — подальше от проклятой гробницы. Гермиона остановилась, почувствовав как ветер внезапно изменился. Теплые потоки сменились резкими ледяными порывами, несущими в себе запах сухой грозы и древней пыли. Она обернулась и увидела — там, где небо встречалось с землей, поднималась черно-багровая стена. Не просто песчаная буря — живое, дышащее чудовище, пожирающее пространство. — Ты видишь это? — прошептала она, ощущая как песок забивается в складки одежды и скрипит на зубах. Малфой остановился, его светлые волосы трепетали на внезапно налетевшем ветру. Он нахмурился. Тишина. Не просто отсутствие звуков — глухая, давящая тишина, будто пустыня затаила дыхание. — Песчаная буря, — прошептала Гермиона. — Нет, — голос Малфоя был непривычно серьезным. — Хуже. Ветер резко усилился, песок закрутился вихрем вокруг них, больно хлестая по лицу. Гермиона уже сбросила рюкзак, пальцы, покрытые слоем липкого песка, торопливо расстегивали застежки. Ветер усиливался с каждой секундой, завывая в ушах предвестником беды. — И что ты надеешься там найти? Зонтик? — поинтересовался Малфой, но сам уже присел рядом, его длинные пальцы нервно постукивали по колену. Из рюкзака появилась сложенная палатка — крошечный лоскут ткани, не больше носового платка, но испещренный тончайшими серебряными нитями заклинаний. Гермиона бросила ее на песок, который уже начинал вибрировать под натиском приближающейся бури. — Инфлатус! — ее голос едва был слышен в реве ветра. Палатка вздрогнула, как живое существо, и начала разворачиваться — плотная ткань переливалась, расширялась, образуя купол, который рос на глазах, пока не превратился в полноценное убежище. Дверной клапан откинулся, предлагая спасительное укрытие. — Ну хоть что-то в этой проклятой западне подчиняется законам магии, — проворчал Малфой, но в его голосе слышалось явное облегчение. Песчаная стена приближалась с пугающей скоростью, уже затемняя солнце, превращая день в сумерки. Гермиона в последний раз окинула взглядом бушующую пустыню, где воздух наполнился летящим песком, прежде чем шагнуть внутрь спасительного укрытия. Внутреннее пространство палатки оказалось просторным, но пустым — как заброшенный чердак, где время оставило лишь самое необходимое. Низкий потолок, окрашенный в выцветший желтый цвет, напоминал намокший пергамент. Голые стены из грубой ткани пропускали сквозь себя приглушенный рев бури, превращаясь в гигантский барабан под ударами песчаных вихрей. В дальнем углу, словно стыдясь своего присутствия, ютилась жестяная душевая кабинка. Ее ржавые стенки украшала криво прибитая табличка: «Воды мало. Использовать только в экстренных случаях». Рядом, свернутые в небрежные рулоны, лежали два потертых одеяла — их шерсть выцвела до неопределенного серо-коричневого оттенка, а по краям торчали вылезшие нитки. Одинокий спальный мешок выглядел чуть лучше, хотя и его набивка слежалась комками. — Ну что, Грейнджер, ты наконец-то обеспечила нам достойные апартаменты, — Малфой флегматично пнул ногой ближайшее одеяло. Облачко пыли медленно поднялось в воздух, закружившись в луче света, пробивавшегося сквозь ткань палатки. Гермиона, не удостоив его ответом, опустилась на колени перед рюкзаком. Ее пальцы, покрытые тонким слоем песка, бережно исследовали содержимое. — Фляга с рунами. — она провела подушечкой пальца по загадочным символам, выгравированным на металлической поверхности. — Зелья. — две бутылочки зазвенели при соприкосновении. Одна излучала тревожный зеленоватый свет, другая — густая, как кровь, казалось, впитывала в себя окружающий свет. — И…- она вытащила последний предмет, — пергамент с пером. С микроскопическим флаконом чернил. — Ее бровь нервно поднялась. — Великолепно. Можно будет написать предсмертную записку. Перевернув рюкзак вверх дном, она убедилась: — Ни крошки. Абсолютное ничего. Малфой, прислонившись к стенке палатки, скрестил руки на груди. Его серебристые волосы, обычно безупречно уложенные, теперь беспорядочно падали на лоб. — А ты ожидала найти внутри банкетный зал? — его голос звучал устало, но в нем все еще теплились искры привычного сарказма. Гермиона резко открутила крышку фляги. Струя воды, кристально чистой и неестественно холодной, наполнила тяжелую тишину журчанием. — Хотя бы не умрем от жажды, — она отпила и протянула флягу Малфою, не глядя на него. Тот принял сосуд с преувеличенной осторожностью, как будто держал в руках нечто опасное. Сделав маленький глоток, он тут же скривился. — Ага, замечательно. Теперь у меня точно вырастут жабры, — он покачал флягой, вслушиваясь, как вода переливается внутри. — На вкус — точная копия болотной жижи, которую Снейп заставлял нас разбирать на ингредиенты. Гермиона выхватила флягу обратно, ее пальцы сжали металл так, что костяшки побелели. — Не нравится — всегда можешь попить песок. — она сделала долгий глоток, нарочито наслаждаясь. — Он здесь, кажется, с нотками обожженного кремния и да, определенно чувствуется аромат разочарования. Снаружи ветер набирал силу с каждым мгновением, превращаясь в разъяренного зверя. Стенки палатки прогнулись под его напором, ткань застонала, будто невидимый великан в ярости сжимал их в своих лапах. Свет внутри стал мерцать — то ли от колебаний полотна, то ли от того, что магия, поддерживающая убежище, напряглась до предела. Гермиона невольно подняла глаза к потолку, где складки ткани ходили волнами. — Надеюсь, это держится крепче, чем выглядит, — прошептала она, больше для себя. Малфой поднял голову. В его глазах отражались блики странного света. — Если нет, нас унесет прямиком в следующее королевство мертвых, — его голос звучал почти безразлично, но пальцы непроизвольно вцепились в складки одежды. — И знаешь что? Глядя на наше «роскошное» пристанище, начинаю думать, что так даже лучше. Она резко повернулась к нему, пол скрипнул под ее ботинками. — Ты снова за свое. — За свое? — он вскочил с такой резкостью, что его мантия взметнулся вокруг него, как крылья испуганной птицы. — Да, Грейнджер, за свое! Эти испытания для меня! Если бы ты не шпионила за мной, как последняя подпольная крыса, быть может, все сложилось бы иначе. А ты вломилась сюда, как назойливая муха, и теперь я должен терпеть твое… твою… Он замялся, ища нужное слово, его бледное лицо исказила гримаса. — Помощь? — она сделала шаг вперед, сжимая кулаки. Пыль, осевшая на ее ресницах, делала взгляд еще более пронзительным. — Потому что, если бы не я, ты бы сейчас гнил в том озере, и твои косточки служили бы игрушками для мертвецов! — Я не просил меня спасать! — его голос внезапно сорвался, и это было странно — не привычная язвительность, не холодное презрение, а что-то хрупкое. Как будто за всем этим сарказмом скрывался мальчик, который действительно не понимал, зачем кто-то стал бы рисковать ради него. Гермиона замолчала. Ветер выл за стенами, бросая целые горсти песка в ткань палатки, и на мгновение им обоим показалось, что где-то в этом шуме слышатся голоса — те самые, из подземелья. — Ты прав, — наконец сказала она тихо, разжимая кулаки. — Не просил. Но я не смогла бы поступить иначе. Малфой сжал челюсть до хруста. Его дыхание стало неровным. — Почему? — этот вопрос прозвучал почти как выдох, как что-то, что он не хотел, но не мог не спросить. Она посмотрела на него — на его растрепанные, потерявшие привычный лоск волосы, на свежую царапину на щеке, на глаза, в которых все еще плавала тень мертвецов, что чуть не утащили его в глубины. — Потому что. — просто ответила Гермиона. Тишина повисла между ними, такая же плотная, как песчаная завеса снаружи. Даже буря на мгновение будто затаила дыхание. Потом он фыркнул, снова надевая привычную маску безразличия, но на этот раз это выглядело как-то неубедительно. — Идиотка. — Трус. Палатка трепетала под напором ветра, но внутри стало тихо, если не считать скрипа ткани и редких порывов, пробивавшихся сквозь швы. Драко, не удостоив Гермиону и взглядом, одним движением собрал все одеяла и спальный мешок в свою сторону, будто это его законное право. Он деловито раскинулся на своем импровизированном ложе, сладко зевнув. — Ты серьезно? — Гермиона скрестила руки, глядя, как он уютно устроился. — Абсолютно, — он даже бровью не повел, лишь поправил складки под собой. — Если тебе холодно, можешь попробовать согреться своим праведным гневом. Должно помочь. — Отдай хотя бы одно одеяло, — она сделала шаг вперед. — Нет. — Малфой. — Грейнджер. Они замерли в немом противостоянии. Ветер за стенами палатки выл, словно вторя их спору. Наконец Драко резко дернул одно из одеял и протянул в ее сторону. — Так и быть. Только заткнись уже и дай отдохнуть. — Ты невыносим, — сквозь зубы процедила она, выхватывая из его рук самое потрепанное одеяло. Малфой неожиданно задержал край ткани, их пальцы почти соприкоснулись. — Ты же знаешь, что я просто обязан быть невыносимым, — его голос внезапно потерял язвительность. — Это в семейном кодексе Малфоев прописано. Пункт четвертый: «Будь засранцем при любых обстоятельствах». Он отпустил одеяло, и Гермиона отступила в свой угол, раздраженно стряхивая песок с ткани. Она расположилась в противоположном углу, подстелив одеяло на твердый пол. Спать не хотелось. Живот сводило от голода, мысли путались, а в ушах все еще звучал голос из телефона — тот самый, материнский: «Тебе здесь не место». Почему именно ее детское пианино? Почему ее мама? «Если мы не выберемся, хоть кто-то должен знать, что здесь произошло». — подумала она и достала из рюкзака пергамент и перо. Вход в пирамиду. Три прохода. Затем еще два. Один гласит: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Там Малфой застрял, по нему бежали крысы. Погребальная песня. Второй — без надписи. Внутри — комнаты. Телефон. Пианино с заедающей клавишей. Затем звонок. Голос мамы: «Тебе здесь не место». На стене позже: «Единственный выход — вниз». И знак дома Малфоев. Эльф Кикимер. Винтовая лестница. Эннеада. Гроб. Внутри — «И пусть тьмы свет укажет путь». Озеро мертвецов. Анубис. Она задумалась. Что, если это не просто испытания? Что, если здесь есть логика? Перо замерло над бумагой. Гермиона непроизвольно развернулась лицом к Малфою. Он лежал на боку, лицо уткнув в сгиб руки. Спал так безмятежно, словно находился не в ветхой палатке, а в своей спальне в Малфой-Мэнор. Ресницы отбрасывали тени на бледные щеки, дыхание было ровным. Только свежие царапины и песок в волосах напоминали о том, что все это был не сон. «Он знает больше, чем говорит,» — промелькнуло у нее в голове. — Притворяешься? — тихо спросила она. Малфой не ответил. Гермиона пристально изучала спящего Драко, отмечая каждую деталь, которая могла раскрыть его истинные мысли. В свете тусклого магического свечения, освещавшего палатку, его черты казались мягче, почти беззащитными — так непохожими на привычную холодную маску. Но потом она заметила, как его пальцы непроизвольно сжали край одеяла. Песок все еще оставался в его ресницах, и она невольно подумала, как это должно быть неудобно. Но больше всего ее поразило другое — выражение его лица. Не та привычная надменность или саркастическая усмешка, а что-то удивленное. Будто даже во сне он не мог поверить в происходящее. «Он удивился, что его спасли,» — осенило Гермиону. Она вспомнила момент у озера, когда вытащила его из цепких рук теней. Тогда, всего на мгновение, в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто облегчение — настоящее недоумение. Как будто для него было непостижимо, что кто-то может рисковать собой ради него без скрытого умысла. Гермиона закусила губу и ее перо снова заскользило по пергаменту: Малфой. Он не ожидает помощи. Совсем. Когда я вытащила его из воды, он смотрел на меня так, будто я совершила что-то невозможное. Как будто никто никогда не делал для него ничего просто так. Без выгоды. Без причины. Гермиона задумалась, вспоминая другие моменты. Как он первым проверял ловушки. Как никогда не просил о помощи, даже когда очевидно нуждался в ней. Как его сарказм становился особенно ядовитым именно в те моменты, когда ситуация выходила из-под контроля. Она добавила: Когда теряет контроль — злится. Когда напуган — издевается. Когда благодарен — раздражается. Все эмоции — через отрицание. Ничего напрямую. Никогда. Она медленно свернула пергамент, размышляя. Возможно, он действительно знал больше, чем показывал. Но еще более странным было другое — осознание, что за всем этим высокомерием и сарказмом скрывался человек, который просто не верил, что ему можно помочь просто так. Без причины. Без выгоды. Просто потому что он тоже человек. Мысль озарила её сознание, как луч лунного света, пробивающийся сквозь ткань в палатке. Он не знает, как принимать помощь. Это было не просто нежелание, не просто гордыня — это была глубокая, выстраданная неспособность. Как если бы человек, всю жизнь проживший в темноте, вдруг увидел солнце и не смог распахнуть глаза, потому что веки срослись от бесконечного мрака. И тогда в её сердце что-то перевернулось — странное, щемящее, почти невыносимое. Не к тому Малфою, что щеголял по коридорам Хогвартса с презрительной усмешкой. Не к тому, что бросал «грязнокровка» с таким отвращением, будто слово обжигало язык. А к этому — спящему сейчас у неё на глазах. К тому, чьи ресницы, слипшиеся от песка, дрожали во сне. К тому, чьи пальцы, обычно столь уверенные, сейчас беспомощно сжимали край одеяла. К тому, кто в глубине своих ледяных глаз хранил детское непонимание — Почему? Зачем ты мне помогаешь? Что тебе нужно взамен? И в этом непонимании заключается что-то до ужаса одинокое. Внезапно Драко пошевелился во сне, его лицо исказила гримаса, и он пробормотал что-то невнятное. Гермиона замерла, но он лишь повернулся на другой бок, к ней спиной. Гермиона вздохнула, поправляя одеяло. Где-то за стеной палатки буря выла свою вечную песню, но здесь, в этом хрупком убежище, вдруг стало умиротворенно. *** Первые лучи солнца пробивались сквозь ткань палатки, когда Гермиона открыла глаза. Ночная буря стихла, оставив после себя странную, звенящую тишину. Она потянулась, ощущая каждую мышцу — ее шея затекла от неудобной позы, а во рту стоял горьковатый привкус песка. Она осторожно поднялась, стараясь не разбудить Малфоя, и подошла к выходу. Отодвинув полог, Гермиона застыла, пораженная переменой. Ураган полностью преобразил пейзаж — дюны поменяли очертания, а воздух был кристально чистым, будто вымытым. Именно тогда она заметила его. У самого порога, на бархане из мелкого песка, сидел скорпион. Но не обычный — его панцирь переливался всеми оттенками опала, от молочно-белого до глубокого синего, меняя цвет при малейшем движении. Хвост был изящно изогнут, но не в угрожающей позе, а скорее словно вопросительный знак. — Не ешь это, — раздался за ее спиной сонный голос. Малфой стоял, оперевшись о каркас палатки, его серебристые волосы растрепались, а на щеке остался след от складок одеяла. — А у тебя есть лучшие идеи? — парировала Гермиона, уже доставая кинжал. — Сутки без еды — мой предел. Она занесла нож, но в тот момент, когда лезвие должно было пронзить хитиновый панцирь, скорпион рассыпался. Не просто умер — а буквально превратился в золотистую пыль, которая закружилась в утреннем воздухе. На его месте появилась плетеная корзина, аккуратная и явно новая. Гермиона осторожно приподняла крышку. Внутри лежали лепёшки, еще теплые, испещренные пузырьками от жара печи, финики, блестящие от собственной сладости и глиняный кувшин, от которого шел пар — явный признак теплого молока. — Спасибо, — пробормотала Гермиона, обращаясь в пустоту. Ветерок шевельнул ее волосы, будто в ответ. Малфой, не говоря ни слова, протянул руку и схватил самый крупный финик. Он разгрыз его одним движением, даже не глядя, сок брызнул на его пальцы. — Не благодари, — сказала Гермиона, наблюдая, как он вытирает руки о мантию. — Даже не собирался, — он отпил молока прямо из кувшина, оставив молочную пену на верхней губе. Гермиона разломила лепешку пополам, и теплый пар поднялся в прохладный утренний воздух. Малфой молча ел, сидя на корточках, его пальцы быстро разбирали финики, будто опасаясь, что еда исчезнет так же внезапно, как появилась. Он ловил капли медового сока на тыльной стороне ладони, слизывая их с неожиданной для его обычно изысканных манер жадностью. — Ты ешь, как будто тебя неделю не кормили, — заметила Гермиона. — А ты наблюдаешь так, будто собираешься писать обо мне диссертацию, — он не поднял взгляда. Она хотела ответить, но в этот момент ее пальцы наткнулись на что-то на дне корзины. — Здесь что-то есть… Малфой резко замер. Гермиона осторожно отодвинула остатки еды. На дне лежал кусочек пергамента, аккуратно сложенный вчетверо. Без всякой причины ее пальцы вдруг отказались прикасаться к нему. — Посмотри, — тихо сказала она. Малфой наклонился. На пергаменте, выведенные тонким, почти каллиграфическим почерком, проявились слова: «Тик-так, Драко» Воздух вокруг застыл. Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежали ледяные мурашки. — Что это значит? Он отпрянул, будто обжегся. Его лицо стало маской из льда, но глаза выдавали животный страх. — Драко, — она впервые назвала его по имени, — что это значит? Ты знаешь? Он резко вскочил, отшвырнув корзину ногой. Финики рассыпались по песку, кувшин опрокинулся, молоко впиталось в землю, оставив темное пятно. — Ничего! Это значит ровным счетом ничего! — его голос сорвался на высокой ноте. — И хватит совать нос куда не просят! Ветер внезапно поднялся снова, закрутив песок у их ног. Пергамент шевельнулся, но не улетел — будто приклеенный к месту невидимой силой. — Нам пора идти, — сказал Малфой. Его голос снова был ровным, но пальцы слегка дрожали, когда он сжал кулак. Гермиона посмотрела на записку, потом на него. — Куда? — Подальше отсюда. Палатка сложилась легко — один взмах палочки, и ткань сжался в ладонь, как живая. Гермиона сунула ее в рюкзак, но пальцы ее не слушались, будто налитые свинцом. — Тик-так, Драко, — повторила она в который раз, впиваясь взглядом в его спину. — Это угроза? Напоминание? Ты что-то знаешь. Малфой резко обернулся. Его движения — резкие, как у загнанного зверя. — Хватит! — он схватил ее за предплечье так сильно, что на белой коже тут же выступили красные отметины. — Заткнись, Грейнджер. Просто заткнись. Она не отпрянула. Не испугалась. Только подняла подбородок, чувствуя, как его пальцы впиваются в ее кожу. — Нет. И тогда это случилось. Из забытой на песке записки вырвался зеленый свет — ядовитый, мертвенный. Он закрутился воронкой, принимая форму — змеиная ухмылка, щелевидные зрачки, бледное, как смерть, лицо. — Разминка окончена. — голос шипел, как чешуя, трущаяся о камень. Свет взорвался ослепительной вспышкой.