Глава 14. Что не исчезает

*** Мир перевернулся, взорвался хриплым ревом и слепящей желтизной. Гермиона не успела даже вдохнуть — горячий песок хлынул ей в рот, в нос, забился под веки. Она захлебывалась тысячами мелких, острых кристаллов. Ее тело крутило, бросало, как щепку в гигантской стиральной машине, наполненной наждачной бумагой. Давление со всех сторон, невозможность вдохнуть, песок, скребущий горло и легкие, ее тотальная беспомощность перед стихией — все смешалось в один коктейль. Инерция заставила ее зажмуриться еще сильнее, сжать губы, подтянуть руки к лицу в тщетной попытке создать воздушный карман. Но его не было. Была только тягучая, безжалостная трясина, затягивающая вглубь. Мысли распались на отдельные вспышки паники: Задохнусь. Здесь. В песке. Как глупо. Инстинкт самосохранения подстегивал ее судорожно двигать руками и ногами, не чтобы плыть, а чтобы пробить эту тягучую массу. Песок обтекал ее, неумолимо увлекая вниз. Секунды растягивались в вечность борьбы с удушьем и паникой. И вдруг — пустота. Она выпала из песчаного потока, как пробка, и с глухим, болезненным плеском рухнула во что-то жидкое и прохладное. Вода. Глоток воздуха — отчаянный, спазматический — смешался с кашлем — она выплевывала песок, продирала глаза, задыхаясь и хватая ртом влажный, спертый воздух. Первое чувство — иррациональная радость. Вода! Холодная, мокрая, спасительная вода! Она не в пустыне! Жар спал, песок постепенно смывался с кожи и из волос. Она отплыла к краю, жадно хватая воздух, пытаясь отдышаться. Она обвела взглядом свое новое убежище: квадратный каменный отсек, размером с небольшую комнату, заполненный водой Гермионе по подбородок. Прохлада. Спасение. Стены сделаны будто наспех из грубо отесанного темного камня, покрытого скользкой зеленоватой плесенью. Свет проникал сверху, тусклый и рассеянный, словно через грязное стекло. Она посмотрела вверх. И радость умерла, сменившись настороженностью от леденящего скрежета над головой. Над проемом, в который она упала, теперь была не пустота. Там, с глухим стуком, встала на место массивная железная решетка. Из цельных стальных прутьев толщиной в ее руку. И эта решетка, с противным скрипом ржавчины по каменным направляющим, начала опускаться. Медленно. Неумолимо. С каждым витком невидимого механизма она приближалась к поверхности воды. Ужас пришел не сразу. Сначала было непонимание. Потом — холодная, тошнотворная волна осознания. Это не убежище. Это ловушка. Аквариум. Давление воды сдержит ее, не даст выплыть, когда решетка опустится достаточно низко. А потом… потом стальные прутья просто раздавят ее о каменное дно. Медленно. Как гидравлический пресс. У нее остались минуты. — Нет! — выдохнула Гермиона. Ее голос, отразившись от каменных стен, вернулся к ней жалким, испуганным эхом. Паника ударила в виски. Она начала метаться вдоль стен, ощупывая скользкий камень. Но ни выступов, ни щелей, ни каких-либо механизмов. Гладко, как в колодце. Вода плескалась, взбаламученная ее движениями. Она взглянула на решетку — та опустилась уже на добрых полметра. Воздушное пространство стремительно сокращалось. Дно. Нужно осмотреть дно. Сделав глубокий вдох, Гермиона нырнула. Вода была мутной, свет сверху слабым. Она практически вслепую молотила руками по дну, нащупывая что-либо. Камень, камень, все тот же гладкий, скользкий камень… И тут ее пальцы наткнулись на что-то круглое, ребристое, покрытое толстым слоем ржавчины и ила. Она наощупь счистила налет, отплыла чуть назад, чтобы разглядеть. Руль. Старый, тяжелый, точно такой, какими оснащали древние банковские сейфы или шлюзовые механизмы. Он был вмонтирован прямо в центр каменного дна. Ключ. Это ключ! Воздух в легких подходил к концу. Она всплыла, ударившись головой о холодный металл решетки — теперь до нее можно было дотронуться, просто поднявшись во весь рост. Она отплыла к стене, вдохнула ржавый воздух через узкие щели между прутьями и сморщилась. — Ладно, — прошептала она себе, собирая по крупицам волю. — Ладно, Гермиона. Давай. Действуй. Она снова нырнула к рулю. Ухватилась за него обеими руками, уперлась ногами в дно и изо всех сил потянула, пытаясь провернуть. Ничего. Руль не поддался ни на миллиметр. Он будто врос в камень. Она попробовала дернуть его на себя — тот же результат. Легкие горели, требуя воздуха. Она вынырнула, отчаянно кашляя, глотая смесь воздуха и брызг. Магия. Попробовать магию. Она вытащила палочку из внутреннего кармана мокрой рубашки. Нацелила на руль под водой, сконцентрировалась, пытаясь мысленно произнести заклинание. Ни искры. Ни малейшего дрожания воды. Палочка стала просто куском дерева. Магия не работала. Здесь балом правили логика и грубая сила. Отчаяние начало подниматься по горлу кислым комом. Она сделала последний, глубокий вдох, пригнув голову, и снова нырнула. На этот раз она не просто тянула. Она била по рулю кулаком, пыталась поддеть чем-то — обломком ракушки, ногтем. Бесполезно. Время утекало сквозь пальцы вместе с пузырьками воздуха. Она снова всплыла, уже почти плача от злости и страха. Решетка болталась в сантиметрах от ее макушки. Она могла дышать, только прижимаясь лицом к щели между водой и железом. Скоро и этой щели не станет. Ее прижмут, затолкают под воду и раздавят. Последний шанс. Последняя попытка. Она вдохнула из последних сил и снова ушла под воду. Схватилась за руль. Почему не работает? Что я делаю не так? Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Она трясла руль, била по нему кулаком в бессильной ярости. И в этот момент, сквозь панику, пробилась тихая, настойчивая мысль, будто подсказка от Богов из гробницы: «Единственный выход — вниз». Сначала она не поняла. Вниз? Она и так на дне! Но мысль зацепилась, крутилась в сознании. Вниз. Это нелогично, потому что выход по всем канонам всегда наверху, значит нужно действовать исходя из логики в обратном направлении. Что если… что если не открыть? Что если закрыть? Щелчок в мозгу был почти физическим. Наоборот. Из последних сил, чувствуя, как черные точки пляшут перед глазами от нехватки кислорода, Гермиона уперлась всем телом и начала крутить руль в противоположную сторону. Не ту, что казалась логичной для «открытия». В ту, что требовала еще большего усилия. Сначала — ничего. Потом раздался скрежет — скрип застоявшейся десятилетиями металлической арматуры. Руль дрогнул. Он поддался. Всего на миллиметр. Но это был миллиметр надежды. У нее кончался воздух. Она уже не могла сдержать рефлекс вдоха, и ледяная вода со сгустками ила хлынула ей в рот и нос. Она закашлялась под водой, судорожно, мучительно, но руки не отпускали руль. Кашель сотрясал ее тело, ослабляя хватку, но она упорно впивалась пальцами в ребра металла, продолжая давить. Крутить. Ее сознание начинало мутнеть, границы зрения сужались. Но она чувствовала, как руль медленно, со скрипом, проворачивается. Пол-оборота. Еще пол-оборота. Раздался глухой стук, и дно под ней ушло. Не провалилось, а отъехало в сторону, как люк. Вода хлынула в открывшийся проход могучим потоком, увлекая ее за собой. Гермиона не плыла — ее унесло вниз по короткому, вертикальному тоннелю, полному бурлящей воды. Она ударилась о стену, потеряв ориентацию, и через мгновение вынырнула, хватая воздух полной грудью, в небольшом, заполненном водой на треть каменном колодце. Перед ней, дрожавшей от нахлынувшей слабости и дикого облегчения, виднелась железная лестница, вбитая в стену. Не раздумывая, лишь откашляв остатки воды, она ухватилась за холодные перекладины и начала карабкаться вверх. Каждый шаг давался с трудом, мокрая одежда и рюкзак тянули вниз, руки дрожали. Тело работало на автомате: рука-нога, рука-нога. Плечо ныло от удара, в легких горело, но она лезла, потому что наверху был воздух и шанс. Она выбралась на верхнюю площадку — небольшой каменный выступ — и рухнула на него, дрожа всем телом, без сил, но живая. Глубокий, прерывистый кашель снова сотряс ее тело. Она была мокрая, перепачканная илом и ржавчиной, но ловушка осталась там, внизу, захлопнувшись над пустотой, которая чуть не стала ее могилой. Дыхание постепенно выравнивалось, но сухой ком страха оставался в горле. Гермиона поднялась на ноги, отряхиваясь от пыли и песка, все еще высыпавшегося из мокрых волос. Она оказалась на узкой кирпичной площадке. С одной стороны — черная бездна обрыва, откуда доносился лишь глухой, завывающий звук воды где-то в непроглядной черноте. С другой — ровная стена из того же темного кирпича, а в ней, будто окно в иной мир, было встроено большое, идеально ровное прозрачное стекло. Сердце Гермионы неприятно сжалось. Очередная ловушка? Или выход? Она осторожно подошла к стеклу, стараясь не приближаться слишком близко к краю обрыва. Сначала за ним виднелась лишь мутная, серая дымка, как туман за окном в пасмурный день. Она не видела ни стен, ни пола, ничего. — Эй! — позвала она, постучав костяшками пальцев по холодной, абсолютно гладкой поверхности. Звук был глухим, нерезонирующим. — Здесь кто-то есть? Ответа не последовало. Она попробовала толкнуть стекло плечом, затем ударить по нему рукой, подошвой ботинка — оно даже не задрожало. Казалось, это не стекло, а срез алмаза, вмурованный в стену. Разочарование и тревога начали подниматься, как вода в колодце. Она замерла, прижав ладони к полированной поверхности, и попыталась всмотреться вглубь. И тогда голоса прорвались сквозь тишину. Сначала тихие, искаженные, как радиопомехи. Потом громче. Знакомые. Один — высокий, пронзительный, с истеричной ноткой наслаждения. Другой… а другой был холодным, отстраненным, но в его глубине слышалось какое-то гнусное, липкое высокомерие. Беллатриса. И Драко. Стекло перед глазами Гермионы вспыхнуло, как плохо настроенный экран старого телевизора. Серые разводы поплыли, смешались, и сложились в картину. Яркую, четкую, невероятно детализированную. Она увидела Главный зал Малфой-мэнора. Узнала его по гобеленам, по холодному мрамору пола, по огромному камину. Но атмосфера была не светской. Она была застойной, пропитанной страхом и жестокостью. В центре зала, на коленях, в разорванной школьной мантии, со спутанными волосами и синяком на щеке, сидела… она сама. Или ее двойник. Призрак. Жертва. Над ней возвышалась Беллатриса Лестрейндж. Ее глаза горели тем знакомым безумным огнем, а на губах играла широкая, нетерпеливая улыбка. В руке она вертела свою палочку, как нож. — Грязнокровка, грязнокровка, — напевала Беллатриса, кружа вокруг своей жертвы. — И думала же, что выиграла. Что спасла мир. А мир, милочка, он вот такой. И она, не меняя выражения лица, послала в сидящую на полу Гермиону Круциатус. Тело двойника выгнулось в немой судороге, мышцы свело так, что кости затрещали. Гермиона за стеклом вздрогнула, почувствовав эхо той боли в собственных нервах, словно тень заклинания пробила барьер. Она хотела отвести глаза, но не могла. Потом ее взгляд упал на фигуру, стоящую чуть поодаль, прислонившись к мраморной колонне. Драко Малфой. Он был одет в темные, дорогие одежды, его лицо было бледным и абсолютно бесстрастным. Он наблюдал. Но не с ужасом, не с отвращением. А с презрением. Таким же холодным и острым, как в худшие дни в Хогвартсе. В его серых глазах не было ни искры сочувствия, ни внутренней борьбы. Была лишь скучающая, высокомерная усмешка, тронутая гнетущим интересом к происходящему. — Ну что, Грейнджер, — произнес его голос, и он звучал так, как она помнила — язвительно, надменно. — Где теперь твои друзья? Твоя мораль? Твои книжки? Помогают? Двойник на полу, еще дергающийся в отзвуках заклятья, попытался что-то сказать, но из ее рта полилась только слюна с кровью. — Заткнись, — равнодушно бросил Драко. И затем, к ужасу настоящей Гермионы, он сделал шаг вперед. Не чтобы остановить. Чтобы включиться. — Давай я, тетя. С грязнокровками у меня особые отношения. Беллатриса засмеялась, звук был подобен ломаному стеклу, и с легким, почти благословляющим кивком, отступила. Драко вынул свою палочку. Не ту, что носит сейчас, а ту, старую, из черного дерева. Он нацелил ее на двойника Гермионы. Его лицо исказила не ярость, а какое-то мерзкое любопытство, смешанное с глубочайшим презрением. — Ты думала, что лучше нас, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучала неподдельная, леденящая душу ненависть. — Ты вшивая, наглая выскочка, которая пачкает наш мир своими грязными руками. Давай посмотрим, как ты поешь, когда твоя кровь вскипает. Круцио. Заклинание ударило с такой силой, что двойник на полу взвыл — протяжно, раздирающе. Драко не останавливался. Он посылал заклятье снова и снова, короткими, хлесткими ударами, будто оттачивая технику. Его лицо оставалось спокойным, лишь в уголках губ играла та самая, знакомая Гермионе, гаденькая усмешка. Он комментировал, шепча сквозь стиснутые зубы: — Вот за оценки. Вот за моего отца. Вот за каждый взгляд свысока, грязнокровка. Гермиона за стеклом стояла, онемев. Это было хуже, чем просто пытка. Это было предательство того слабого, хрупкого понимания, того призрака связи, что начал возникать между ними в аду испытаний. Видеть его таким… таким, каким он должен был быть, таким, каким, возможно, и был где-то в глубине… это резало больнее, чем любой нож. Беллатриса, похоже, получила свое удовольствие. Она ласково потрепала Драко по плечу. — Молодец, племянник. Чувствуется кровь. Но надо оставить памятку. Чтобы не забывала, кто она. Она вынула из складок платья длинный, тонкий, изогнутый нож. Подошла к дергающемуся в последействии Круциатуса телу двойника, схватила ее за запястье и прижала руку к холодному полу. — Драко, дорогой, — сладко прошептала Беллатриса. — Скажи ей. Скажи, что мы здесь напишем. Драко подошел ближе, взглянул на бледное, искаженное болью лицо двойника. В его глазах не было ни капли сомнения. — Пиши, тетя, — сказал он холодно. — Грязнокровка. Пусть носит. Как клеймо. И Беллатриса, с хирургической точностью и ужасающей неспешностью, начала резать. Нож входил в кожу на тыльной стороне руки, выводил грубые, корявые буквы. Кровь сочилась, черная на бледной коже. Двойник завыл уже не от магической боли, а от физической, от ощущения надругательства над самой своей сутью. Гермиона за стеклом отпрянула, прижав свою здоровую руку к груди. Она чувствовала призрачное жжение на коже, будто нож резал по ее собственной плоти. Она смотрела на Драко на экране, на его бесстрастное, одобрительное лицо, и внутри у нее что-то сломалось. Не вера в его возможное искупление — та пошатнулась еще раньше. Сломалось то шаткое перемирие, которое возникло из необходимости выжить. Перед ней был не загнанный зверь, не жертва обстоятельств. Перед ней был палач. Искренний. Убежденный. Наслаждающийся моментом. Стекло помутнело, картинка поплыла, исказилась и погасла, снова превратившись в непроглядную серую гладь. Но образ — Драко, смотрящего на ее мучения с холодным презрением и произносящего это слово — грязнокровка — пульсировало в ее сознании. Она медленно опустилась на корточки, спиной к темному экрану. Дрожь, на этот раз не от холода, а от глубочайшего, леденящего отвращения и разочарования, охватила ее тело. Он был способен на это. Возможно, в душе он всегда этого хотел. А все остальное — слабость, шрамы, тепло в палатке — было лишь маской, которую диктовали обстоятельства. И теперь она осталась одна. На кирпичной площадке между бездной и видением собственного унижения, в мире, где даже хрупкий союз с врагом оказался иллюзией, разбитой о стеклянный экран самой суровой реальности. Гермиона сидела на холодных кирпичах, поджав колени к подбородку, и смотрела в черную бездну обрыва. Но видела не его. Она видела два образа, которые яростно бились в противоречии, не желая складываться в одно целое. Образ первый — зал Малфоев. Холодные глаза Драко. Его голос, режущий, как стекло: «Грязнокровка. Пиши, тетя». Его палочка, посылающая Круциатус с таким знанием дела. Как будто он делал это тысячу раз. Как будто это было его естественным состоянием. В этом образе не было ни капли сомнения, ни тени той внутренней борьбы, которую она иногда ловила в его взгляде. Это был Малфой из ее школьных кошмаров. Усиленный. Окончательный. Образ второй — рушащаяся плита в шахматной комнате. Его рука, впивающаяся в ее предплечье с такой силой, что остались синяки. Рывок. Падение. Его тело, принявшее на себя удар. Его хриплый голос: «Ты тяжелая, Грейнджер». Не «грязнокровка». Грейнджер. Бескрайний океан. Судорога, сковывающая ее ноги. Паника. А потом — его лицо, искаженное не злостью, а бессильной яростью, когда он боролся с водой и ее собственным безвольным телом. «Держись. Или не держись. Но не тони больше. Надоело таскать тебя со дна». И этот соленый, чужой, спасительный поцелуй-вдох. Цена? Его достоинство. Его воздух. Его отвращение, которое он потом так яростно пытался смыть. Палатка. Ледяной холод, пробирающий до костей. Он, сжимающий в кулаке сверток с палаткой, как последнюю надежду. Он, вытаскивающий одеяла. И он… он, который собирался отдать все ей. Спальник. Одеяла. Сам бы остался в мокрой одежде в углу, чтобы замерзнуть насмерть. Пока она не напомнила — тебе тоже нужно согреться. И его реакция — не благодарность, а взрыв ярости и ужаса. Потому что цена этого тепла была для него невыносимой. Но он заплатил. Стиснув зубы, ненавидя каждое мгновение, каждое прикосновение. Но он лег. И согрел ее и себя самого. И сон. Тот тяжелый, беспокойный сон, где его кошмары вырвались наружу. Он не оттолкнул ее. Он прижался. Рука, тяжело опустившаяся на ее спину, не чтобы причинить боль, а чтобы удержать. Уцепиться. Как за якорь. В этом сне не было Малфоя-палача. Был Драко — израненный, одинокий, ищущий защиты у единственного живого существа рядом. — Нет, — прошептала она в тишину, обращаясь к призраку в зале Малфоев. — Нестыковка. Ее логический ум, тренированный на решении задач, нашел противоречие. Палач не возвращается за своей жертвой в обрушивающуюся комнату. Палач не делится последним воздухом. Палач не отдает все одеяла и не ищет во сне тепла у того, кого презирает. Все, что было за стеклом — иллюзия. Жестокая, тонкая, подлая. Ловушка не для тела, а для доверия. Волан-де-Морт знал их динамику. Видел их слабую, зарождающуюся связь, выкованную в аду испытаний. И решил ее разорвать. Не физически. Ментально. Показав ей самый страшный ее страх: что Драко Малфой никогда не менялся. Что все его поступки — лишь циничная игра ради выживания. Что в глубине души он все тот же гаденький, жестокий мальчишка, который мечтает видеть ее страдания. И это почти сработало. Почти. Но Гермиона Грейнджер верила не только в зло. Она верила в факты. В поступки. И факты кричали об обратном. Настоящий Драко — тот, что здесь, в этой чудовищной ловушке — был другим. Сломанным. Испуганным до глубины души. Ожесточенным. Полным ненависти и презрения, да. Но также и способным на жертву. На милосердие, которое он сам бы с негодованием отверг, назвав слабостью. — Он еще не полностью погряз во тьме. — сказала она вслух, и слова прозвучали твердо в гулкой тишине площадки. Он был продуктом своей среды, своего воспитания, ужаса, в который его ввергли. Он совершил ужасные вещи. Но он также совершал и человеческие. Даже больше — он совершал их, преодолевая самое сильное свое сопротивление, свою гордость, свою натуру. И в этом, как ни парадоксально, была надежда. Сильнее, чем в слепой вере в изначальную доброту. Она поднялась. Спина болела, тело ныло, но внутри появилась странная, холодная ясность. Ловушка со стеклом была психологически извращенной интерпретацией ее страха. И она, Гермиона, только что чуть в нее не угодила. Но в последний момент она увидела фальшь. Конфликт образов. Но где тогда был настоящий Драко? Что он видел, когда она провалилась в песок? Не просто так их впервые разделили. Вероятно, ему тоже показали что-то? Какую иллюзию подсунули ему? Мысль о том, что он мог увидеть что-то столь же ужасное, направленное против нее или против него самого, заставила ее содрогнуться. И он остался один. После всего этого. Она обернулась, в последний раз взглянув на мутное стекло-экран. Оно было просто куском материи, отражающим ее собственные страхи. Больше не враг. Просто еще один элемент этой безумной головоломки. Ей нужно найти выход с этой площадки. И найти его быстро. Потому что где-то там, в бескрайней пустыне или в другой такой же ловушке, Драко Малфой — не палач из ее кошмаров, а сломанный, отчаявшийся союзник — был один. И, возможно, как никогда, нуждался в том, чтобы кто-то увидел в нем не монстра, а человека. Даже если этот человек — Гермиона Грейнджер. Ледяная ясность, сменившая ужас иллюзии, требовала действий. Гермиона встала, отряхнулась, заставив себя отвести взгляд от мутного стекла-экрана. Ей нужно было осмотреть свою клетку. Методично, как и всегда. Площадка была крошечной. Три шага до обрыва, два до стены со стеклом. Кирпичи под ногами — старые, шероховатые, местами потрескавшиеся, но несущие на себе лишь пыль веков и следы ее мокрых подошв. Она начала исследовать с угла у стекла, проводя ладонями по холодной кладке, выискивая хоть какую-то неровность, уступ, различимый на ощупь рисунок. Ничего. Стена была монолитной. Она присела на корточки, скребя ногтями по стыкам кирпичей у самого пола. Возможно, здесь кроется секретная панель? Или может, рычаг? Тишина вокруг стала абсолютной, давящей. Лишь ее собственное дыхание и скрежет ногтей по камню нарушали гробовой покой. — Он один. С тем, что ему показали. Что, если ему показали меня? Предающую его? Смеющуюся над его болью? — мысль вонзилась остро, заставив ее на мгновение замереть. В голове всплыл образ Драко, с его раненой гордостью и уже подорванным доверием ко всему миру. Такая иллюзия могла сломать его окончательно. Заставить замкнуться в той скорлупе высокомерной злобы, из которой они с таким трудом начали по крохам выбираться. Она выпрямилась, подошла к самому краю обрыва. Не заглядывая вниз, а изучая саму кромку. И тут, краем глаза, она снова уловила ту самую тонкую, вертикальную трещину в кирпиче у самого среза пропасти. На этот раз при тусклом свете, падающем откуда-то сверху, она заметила слабый металлический блеск внутри нее. Определенно — механизм. Она опустилась на колени, протянула руку, чтобы ощупать щель, найти точку опоры… И в этот момент ощутила взгляд. Затылок закололо иглами. Чувство было настолько физическим, настолько первобытным, что волоски на руках встали дыбом. Кто-то или что-то смотрело на нее со спины. Не из-за стекла. Прямо здесь, на площадке. Медленно, преодолевая оцепенение, Гермиона начала поворачивать голову. И увидела. На фоне мутной серости стены со стеклом, прямо перед тем местом, где только что была картина пыток, теперь стояла тень. Нечеткая, размытая, но человеческого роста и очертаний. И внутри тени горели два уголька. Не светились — именно горели. Ярко-красным, как расплавленное железо. В них не было ни мыслей, ни эмоций. Только бесконечная, хищная пустота и неподдельный интерес. Сердце Гермионы провалилось куда-то в пятки, а потом ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Это не было иллюзией. Это было здесь. Существо из самых темных кошмаров, страж этой ловушки или сама ее суть. Она замерла, не в силах пошевелиться, уткнувшись взглядом в эти два красных глаза. Разум кричал о том, что нужно схватиться за край, отползти, что-то сделать. Но тело не слушалось, скованное древним, животным страхом перед тем, что не имело имени. Тень не двигалась. Она просто смотрела. Но этого было достаточно. Нога Гермионы, все еще согнутая в колене, стоявшая на самом краю обрыва, дрогнула. Не от сознательного движения. От предательской слабости, пронзившей все мышцы. Пятка соскользнула с шероховатой поверхности кирпича. Время замедлилось. Она увидела, как тень, не меняя положения, будто удлиняется по направлению к ней. Как красные точки-глаза приближаются, заполняя все ее поле зрения. Она попыталась вскрикнуть, но звук застрял в горле. Руки взметнулись вверх, цепляясь за пустой воздух. Ее тело потеряло равновесие, оторвалось от твердой поверхности площадки. И она полетела вниз.