Глава 15. Не верил

Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Воздух, завывающий в ушах, ощущение невесомости, сменяющееся ужасающей готовностью перед ударом — Гермиона инстинктивно сгруппировалась, готовясь к тому, что она наверняка сломает не одну пару костей. Но удар, когда он неминуемо случился, был неожиданно мягким, хоть и от него выбился весь воздух из легких. Песок. Снова песок. Горячий, сухой, обжигающий щеки песок. Она лежала, раскинувшись, не в силах пошевелиться, глотая пыль и пытаясь понять, жива ли еще. Глухая боль разлилась по всему телу, но ни одна кость оказалась не сломана. Она перекатилась на бок, откашлялась, выплюнула песок и медленно села. Кругом простиралась пустыня. Та же самая, бесконечная, монотонная, под тем же безжалостно палящим солнцем. Ни обрыва, ни кирпичной площадки, ни стекла с красноглазой тенью. Как будто падение, да и все что случилось до него, было просто дурным сном, а она проснулась здесь, в самом начале кошмара. — Что… как? — первая связная мысль прорезала туман в голове. Она осмотрела себя. Одежда все также порвана в нескольких местах, сама Гермиона вся в ссадинах и царапинах, но без жизнеугрожающих увечий. Рюкзак, чудом, остался на плечах. Палочка на месте. Все так, как и было до испытания. Кроме одного — чувства полнейшей, абсолютной дезориентации. Она встала, пошатываясь. Ноги дрожали. Вопросы роились в голове, как осы, жалящие со всех сторон. Где Малфой? Этот был самым острым. После иллюзии в стекле, после ее собственных выводов… он окончательно перестал быть монстром в ее глазах. Он стал заложником обстоятельств. Возможно, еще более суровых, чем она предполагала. И он был один. В этой пустыне, со своими демонами, которые Волан-де-Морт наверняка показал ему в еще более ужасном свете. Где его искать? Она обернулась на 360 градусов. Бесконечные дюны, сливающиеся с выцветшим небом. Ни признака жизни. Ни тени. Он мог быть в километре отсюда. Или в десяти. Или за следующей дюной. Или его уже нет. Идти или стоять на месте? Логика подсказывала: двигаться. Солнце движется, можно попытаться сориентироваться. Но в какую сторону? Идти наугад — все равно что подписать себе смертный приговор от жары. Сидеть и ждать — тоже. Что вообще делать? Беспомощность, горькая и знакомая, снова подкатила к горлу. Она сжала кулаки, чувствуя, как песок скрипит на ее потных ладонях. Нет. Не сейчас. Она не могла позволить себе сдаться. Не после того, как разгадала иллюзию. Не после того, как поняла. Она сделала глубокий вдох, раскаленный воздух обжег легкие, но прочистил мысли. Нужен план. Система. Она вспомнила уроки выживания, скупо почерпнутые из книг. Нужно отметить свое местоположение, выбрать направление и двигаться, оставляя следы, чтобы не ходить кругами. Она сняла рюкзак, порылась в нем. Нашла ту самую зажигалку с гравировкой «На удачу». Прикопала ее песком, поставив на самую высокую точку ближайшей дюны как грубый ориентир. Потом, почти машинально, потянулась к палочке, чтобы попробовать самое простое заклинание поиска. Но палочка в руке была мертвым деревом. Ни малейшего отклика. Магия, как и всегда в ключевые моменты испытаний, была заблокирована. Значит, полагаться можно было только на себя. Она выбрала направление, противоположное тому, в котором, как ей казалось, они шли с Драко до разлуки. Просто потому, что это было хоть каким-то решением. И пошла. Часы сливались в одно мучительное, однообразное полуденное пекло. Песок набивался в ботинки, солнце жгло кожу сквозь ткань, губы потрескались до крови. Она пила скупые глотки воды из фляги, но силы таяли. Мысли снова начали путаться. Образ Драко из иллюзии то и дело всплывал перед глазами, смешиваясь с образом Драко в палатке, Драко в океане. Который из них настоящий? Она верила во второго. Но вера — ненадежный компас в пустыне. Идея пришла неожиданно, родившись из отчаяния и той самой логики, которая всегда была ее оружием. Магия не работала. Палочка была бесполезна. Но Волан-де-Морт, строя свои испытания, любил симметрию, извращенную логику, игру на контрастах. Огонь и лед. Вода и пустыня. Одиночество и… связь? Что, если испытание для них двоих было общим? Что, если их разлучили не просто так, а чтобы проверить что-то еще? Не физическую выносливость, а… умение найти друг друга вопреки всему? Она остановилась, закрыла глаза, пытаясь отключиться от палящего солнца, от жажды, от усталости. Вспомнила его тепло. Не физическое. То ощущение поляризации. Как будто рядом с ним воздух вибрировал иначе. От его язвительности, от его боли, от его скрытой, но отчаянной силы. Она попыталась уловить это ощущение сейчас, мысленно протянув к нему невидимую нить. Это было глупо. По-настоящему глупо, с точки зрения рациональной магии. Но они находились не в рациональном мире. Она открыла глаза и неожиданно для себя заметила, что чуть развернулась влево. Ничего не изменилось. Тот же песок, то же небо. Но внутри было смутное, необъяснимое тяготение. Как стрелка компаса, которая дрогнула, уловив слабое магнитное поле. — Ладно, — прошептала она. — Идем туда. Просто идем. Она сменила направление, подчиняясь смутному внутреннему импульсу. Шла, спотыкаясь, теряя и снова находя эту тонкую, едва уловимую «нитку». Иногда ей казалось, что она просто сходит с ума. Но она продолжала идти. И вот, взобравшись на очередной, более высокий бархан, она увидела. Внизу, в небольшой песчаной ложбине, сидела фигура. Неподвижная, сгорбленная. Инородная для песчаной глади. Гермиона забыла об усталости и побежала, спотыкаясь, по сыпучему песку, к темному пятну. По мере приближения очертания проступили яснее. Это был он. Драко. Он сидел на песке, поджав ноги, как ребенок, спиной к солнцу. Он не искал тени. Он сидел прямо под палящими лучами, будто не чувствуя их. Его голова опущена, волосы, слипшиеся от пота и песка, падали на лоб. Руки лежали на коленях, ладонями вверх, пальцы слегка подрагивали. Он не двигался. Не реагировал на ее приближение, на ее тяжелое дыхание. Он просто сидел, уставившись в песок перед собой невидящим взглядом. Взглядом, который смотрел не на дюны, а куда-то внутрь себя, на какие-то внутренние руины, слишком страшные, чтобы вынести. Его лицо изменилось. Он был не бледным, а землисто-серым, как пепел. Губы бескровные, потрескавшиеся. Но самое ужасное — глаза. Пустые. Лишенные всякого выражения — ни злобы, ни страха, ни даже отчаяния. Просто выгоревшие. Как два высохших колодца. На его щеках, сквозь слой песка и пота, виднелись бледные полосы — следы давно высохших слез, которые солнце и ветер еще не успели окончательно стереть. Он был здесь, физически. Но человека в нем, того колючего, язвительного, отчаянного человека, почти не осталось. Лишь оболочка, застывшая на грани, за которой начинается тишина полного психического срыва или комы, вызванной не жарой, а сломом воли. — Малфой, — выдохнула Гермиона, опускаясь перед ним на колени. — Драко. Ты меня слышишь? Он не ответил. Не моргнул. Его дыхание было поверхностным, почти незаметным. Она осторожно протянула руку, коснулась его плеча. Кожа под тонкой рубашкой была горячей, почти лихорадочной. Он не дернулся. Не отшатнулся. Будто прикосновения не существовало. Он ушел. Туда, куда она едва не последовала после иллюзии за стеклом. Но он ушел глубже. И неизвестно, оставался ли там еще кто-то, кого можно было вернуть. — Нет, так не пойдет, — сказала Гермиона вслух резко, почти сердито. Эта злость была на ситуацию, на Волан-де-Морта, на саму себя. Она трясла его за плечи, хлопала по щекам — осторожно, потом сильнее. Никакой реакции. Тело было податливым, как у тряпичной куклы, и одновременно застывшим в скорбной позе. Его глаза продолжали смотреть сквозь нее, в какую-то внутреннюю пропасть. Она достала флягу, поднесла к его пересохшим, потрескавшимся губам, попыталась влить немного воды. Вода просто стекала по подбородку, капая на пыльную рубашку. Она махала руками перед его лицом, щелкала пальцами у самого уха. Мимо. Полная отключка. Отчаяние снова подкатило, но она вцепилась в него и отшвырнула прочь. Действовать, Грейнджер. Чувствовать — потом. Система. Нужна система. Первое — укрытие от солнца. Она сбросила с плеч рюкзак, почти с яростью выдернула из него знакомый сверток с палаткой и швырнула его на песок рядом с неподвижной фигурой Драко. Палочка в ее руке все еще была мертвым деревом, но отчаяние и воля иногда творили чудеса там, где магия отказывалась. — Инфлатус! — крикнула она, вкладывая в слово не надежду, а приказ. Сверток дернулся. Механический лязг, шелест ткани — знакомые звуки спасения. Палатка, словно живая, встала на ноги, расправила стойки, натянула тент над клочком раскаленного песка. Единственный островок относительной прохлады в этом пекле. Гермиона не стала тратить время на благодарности судьбе. Она обхватила Драко под руку. Он был тяжелым, обвисшим, абсолютно не помогающим. Она потащила его по песку, спотыкаясь, к входу в палатку. Его ноги волочились, оставляя борозды. Она втолкнула его внутрь, на прохладный синтетический пол, и сама рухнула рядом, переводя дыхание. Прохлада была иллюзорной, но это было лучше, чем солнцепек снаружи. Надо было что-то делать. Но что? Он не приходил в себя. Это хуже, чем физическая рана. Раны можно было перевязать. А как лечить сломанную душу? Это из-за иллюзии? Почти наверняка. Ей показали его в роли палача. Ему, вероятно, показали что-то столь же ужасное, но направленное против него самого. Что-то, что ударило в самое слабое место — в его вину, в его страх. Или это просто физическое истощение? И то, и другое, решила она. Тело достигло предела, а разум, и без того натянутый как струна, был добит кошмаром, искусно подобранным, чтобы сломать его волю к рациональному мышлению. В голове Драко не было ни пустыни, ни палатки. Там бушевал ад, зацикленный на одной и той же, разворачивающейся снова и снова пленке. Он стоит за стеклом. Он всегда стоит за стеклом. Он видит, как Беллатриса ведет мать в тронный зал. Он бьет кулаками по прозрачной стене, но звук его ударов заглушает скрип раскаленных цепей, впивающихся в кожу матери. Он кричит, но его голос тонет в ее первом, сдавленном стоне. Как всегда остался в стороне. Как всегда не помог. Картинка перематывается. Он видит отца. Люциус смотрит на него пустыми глазами, в которых нет ни упрека, ни ожидания. Только разочарование. Не справился. Опять. Затем пленка ускоряется, мелькают кадры: Пэнси, падающая с карусели. Кэти Белл, плюющая ему в лицо за секунду до смерти. Магглы, чьи жизни он оборвал одним нажатием кнопки. Но в голове они — живые, и все их лица обращены к нему. И все они говорят одно, беззвучно, но он читает по губам: «Из-за тебя. Из-за тебя. Из-за тебя.» Они мертвы из-за меня. Я убийца. Я чудовище. И поверх этого калейдоскопа вины и беспомощности накладывается другой голос. Низкий, сипящий, неумолимый. Голос, который знает все его страхи и играет на них, как на расстроенных струнах. Ты мой, Драко. До последней капли крови. До последнего вздоха. Ты должен служить. Докажи свою верность. Иначе… И снова показывают мать. Только уже не в начале пытки. В конце. Когда ее тело схлопывается. И глаз. Всевидящий, всепрощающий глаз. Иначе погибнут все, кто тебе дорог. Все. Начну с нее. Следующим будет он. И ты будешь смотреть. Как и сейчас. Потому что ты — ничто. Ты — инструмент. Функция. Ты — причина их гибели. Этот внутренний диалог, этот проклятый монолог, зацикливался снова и снова, выжигая изнутри все, что могло сопротивляться. Оставляя только пустоту, вину и абсолютную покорность судьбе, в которой у него была лишь одна роль — виноватого и беспомощного наблюдателя. Гермиона, тем временем, осматривалась в палатке. Ее взгляд скользнул по знакомым стенам, по сверткам с одеялами, и остановился на душевой кабине, отчужденно притаившейся в углу. Та самая, с табличкой: «Воды мало. Использовать только в крайнем случае». Она перевела взгляд на Драко. Он лежал, все так же поджав ноги, на полу палатки. Весь в песке, с запекшимися пятнами крови на виске, на содранных костяшках пальцев. Его лицо было маской агонии, даже если внешне оно выражало лишь пустоту. Он был убит морально. Раздавлен. — Кажется, это и есть тот самый крайний случай, — прошептала Гермиона. Медлить было нельзя. Она подошла к нему, встала на колени, пытаясь перехватить взгляд. — Прости, Малфой, — сказала она твердо. — Но тебя нужно вернуть. Она взяла его за плечи и резко потянула на себя, заставляя встать. Его тело сопротивлялось инерционно, но не осознанно. Она из последних сил поволокла его к душевой кабине. У порожка она остановилась. Мокрая одежда лишь усугубит шок и последующие проблемы. Посылая к гоблинам мысли о стыде, она расстегнула его рубашку и стащила с него, сбросив в угол. Его торс, покрытый старыми шрамами и новыми ссадинами, вздрогнул от движения, но в глазах ничего не изменилось. Она втолкнула его в кабину. Он почти упал, но удержался, уперевшись плечом в холодные кафельные стены. — Держись, — пробормотала она, больше для себя, и резко повернула кран. На них хлынула ледяная вода. Не прохладная. Именно ледяная, словно из подземных ледников. Гермиону на пороге обдало брызгами, и она вздрогнула. Но Драко принял удар целиком. Эффект был мгновенным и шокирующим. Его тело дернулось, как от удара током. Он прохрипел что-то неразборчиво — коротко, хрипло, первый осмысленный звук с тех пор, как она его нашла. Ледяные струи били ему в голову, в лицо, в плечи, смывая песок и кровь. Он закашлялся, захлебываясь водой, и попытался вырваться, но Гермиона, стиснув зубы, удерживала его за плечи, не давая ему вывалиться наружу. И тогда он перестал сопротивляться. Покорно сел под струи воды и начал говорить. Не ей. Сам с собой. Обрывки фраз, вырванные из кошмара, смешанные с бормотанием и хрипами. — Нет… стой… не надо ее… — шептал он, зажмурившись от воды. — Я… я сделаю… все что угодно… Потом голос стал жестче, в нем появились нотки того самого, знакомого высокомерия, но сейчас оно звучало как заученная молитва, как щит от боли: — Верен… клянусь. И снова срыв, детский, беспомощный: — Мама… прости… я не мог… А потом, сквозь скрежет зубов, сквозь хлюпанье воды: — …докажи свою верность… иначе погибнут… все… — он повторял это, как мантру, словно голос Волан-де-Морта звучал у него в голове прямо сейчас. Гермиона слушала, леденея внутри. По обрывкам складывалась страшная картина. Ему не просто показали пытку. Ему показали его вину в ней. Его бессилие как причину страданий других. И дали ультиматум: полная покорность или смерть всех, кого он… кого он мог еще считать своими близкими. И он, сломленный физически и морально, не видел выхода. Он выбирал покорность. Отказ от себя. Уход вглубь, где не нужно чувствовать эту невыносимую боль ответственности и страха. Ледяная вода перестала литься, но дрожь, пробирающая Драко до костей, была уже не только от холода. Она шла изнутри — судорожная, неконтролируемая, вытряхивающая из него обрывки кошмара. — …они умрут… все из-за меня… — вырвалось у него сквозь стучащие зубы. Глаза, широко открытые, смотрели не на Гермиону, а куда-то внутрь кабины, видя там, вероятно, снова и снова разворачивающуюся пытку. — Он… он сказал… предатель… я должен… должен… Гермионе стало невыносимо от его слов. Боль этой сломленности, этого абсолютного, детского отчаяния ощущалась под кожей. Она не раздумывая повернула кран снова, но теперь на теплую воду. Горячие, почти обжигающие струи ударили по его ледяной коже, заставив вздрогнуть от нового шока, но уже приятного. Пар начал наполнять кабину. Она отворила дверцу, не боясь промокнуть, и опустилась на колени рядом с ним на мокрый кафель. Теплая вода лилась на них обоих, смывая песок, соль и, казалось, часть того леденящего ужаса. — Тихо, — сказала она мягко, но так, чтобы он услышал сквозь шум воды. Ее рука легла ему на спину, между лопаток, где кожа была стянута в узлы от напряжения. Она начала гладить — медленно, круговыми движениями, как тогда ночью. — Ты не один, Драко. Я здесь. Слышишь? Я здесь. Он дернул плечом, пытаясь стряхнуть ее руку, но сил не было. — Уйди… — прохрипел он. — Уйди… Видишь же… убийца… я… чудовище… — Ты не чудовище, — настаивала Гермиона, не отрывая руки. Ее голос был ровным, убедительным, хотя внутри все сжималось от сочувствия. — И никогда им не будешь. Ты просто человек. Как и я. У тебя не было выбора. — Был! — выкрикнул он с внезапной силой, повернув к ней искаженное гримасой лицо. В его глазах горел мутный огонь самобичевания. — Всегда есть выбор! Я выбрал! На карусели… я выбрал! И… и там, за стеклом… я выбрал смотреть! Я выбрал не… не… Он не смог договорить, его голос сорвался на хрип. Гермиона не стала спорить. Вместо этого она развернулась, взяла с полочки жесткую мочалку и кусок мыла, пахнущего благовониями эпохи Тутанхамона. Она намылила мочалку до густой пены, села за его спину и снова прикоснулась к нему. На этот раз не просто ладонью, а шершавой тканью. И начала мыть. Нежно, но тщательно. Стирая с его кожи не только грязь, но, как ей хотелось верить, и часть того скверного, липкого чувства вины, которое его разъедало. — Ты выжил, — говорила она, водя мочалкой кругами по его напряженной спине, по шрамам, по выступающим позвонкам. — Ты прошел через ад, и ты выжил. Это уже победа. — Не называй это победой, — прошипел он, но уже тише. Его голова бессильно упала на грудь. — Ты не дал им сломать себя до конца. Ты здесь. Со мной. И мы найдем выход. — Зачем тебе это? — его голос был полон искреннего, горького недоумения. — После всего… что я… — Потому что ты не убийца, — отрезала Гермиона. Ее пальцы на миг остановились на особенно грубом, неровном шраме. — Не тот, кого они хотели из тебя сделать. А тот, кто возвращался за мной в рушащуюся комнату. Кто делился воздухом в океане. Кто отдал мне последнее одеяло. Вот кто ты. Но в голове Драко ее слова разбивались о стену внутреннего хаоса. Ее мягкие, успокаивающие фразы тонули в гуле более громкого, знакомого голоса. Ты предатель. Из-за тебя пострадают все. Сделай так, чтобы она видела, какой ты на самом деле. Трус? Или злодей? Кто ты, Драко? Покажи ей. Покажи ей, кто ты на самом деле. Сломай ее. Она звучит фальшиво. Она предаст тебя и отвернется. Как и все. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на мокрой коже. Его спина под ее руками стала каменной. А она продолжала. Гладила. Говорила. Будто не замечая его внутренней бури. Ее настойчивая, глупая, непробиваемая доброта была невыносимой. Она обжигала сильнее палящего солнца пустыни. Потому что она предлагала то, во что он уже разучился верить — прощение. Понимание. И он не знал, что с этим делать. Но в его голове все еще пульсировал голос. Не его. Чужой, металлический, будто вживленный чип, холодно анализирующий и сеющий отраву. Она врет. Она просто хочет использовать тебя, чтобы выжить. Она видела твою слабость и теперь играет в милосердие. Так поступают все. Ничего не бывает просто так, Драко. И ты об этом знаешь. Помнишь? Все хотят что-то получить. Даже твои «друзья». А уж поттеровская грязнокровка… — Хватит! — вырвалось у Драко, и он схватился за голову, впиваясь пальцами в мокрые волосы. Он посмотрел на Гермиону, и в его взгляде была не просто боль, а ярость, направленная на самого себя, на этот голос, на нее — за то, что она заставляет его это чувствовать. — Что тебе нужно? Уйди. Уйди и не подходи ко мне больше. Гермиона не отступила. Она сидела на мокром полу, промокшая насквозь, и смотрела ему прямо в глаза. — Я не уйду. Она боится остаться одна. Она слабая. Используй это. Сломай ее. Докажи себе, что ты контролируешь ситуацию. Что ты все еще сильнее. Сделай так, чтобы она боялась тебя. Тогда ты поймешь, кто ты на самом деле. И она поймет. И все встанет на свои места. С рыком, больше похожим на стон зверя в капкане, Драко рванулся вперед. Не на нее. Рядом. Его кулак со всего размаху ударил в кафельную стенку душа в сантиметрах от ее головы. Удар был оглушительно громким в замкнутом пространстве, плитка треснула, на его костяшках выступила кровь. Он тяжело дышал, его рука все еще была прижата к стене. Его лицо, бледное и искаженное, было совсем близко. — Ты ошибаешься, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и в его голосе булькала злоба, смешанная с отчаянием. — Я не тот, кого ты себе выдумала в своей дурацкой, розовой вселенной Гриффиндора. Я не «жертва обстоятельств». Я — то, что из этих обстоятельств получилось. И это — чудовище. Он выхватил мочалку из ее ослабевших пальцев. Его пальцы дрожали, и Гермиона почувствовала эту дрожь, когда он вырывал тряпку. — Больнее всего кусается раненое животное, — пронеслось у нее в голове. — Он на грани. Одно мое неверное слово или движение, и я навсегда потеряю его. Просто… держись. Не сдавайся. Бороться до конца. Бороться за того, кого еще можно спасти. — Ты хочешь сказать, что доверяешь мне? — его голос прозвучал ледяным, насмешливым, но в глубине тонула паническая нота. — После всего, что я сделал на твоих глазах? После карусели? После того, как стоял и смотрел? Ты доверяешь этому? Спроси ее. Заставь сказать. Посмотри, как треснет ее фальшивое благородство. Гермиона сделала глубокий вдох, ощущая вкус пара и страха на языке. Она посмотрела ему в глаза, в эти серые, выжженные пустыни, искаженные болью и ожиданием удара. — Да, — сказала она четко, без колебаний. — Доверяю. Она видела, как что-то дернулось в его лице. Как будто ее слова ударили в какую-то глухую, заблокированную дверь, и та на миг дрогнула. Но вместо того чтобы открыться, она захлопнулась еще сильнее. А потом его охватило новое, еще более разрушительное чувство: гневное, паническое желание опровергнуть это доверие. Разрушить его, чтобы оно не мучило, чтобы не давало ложной надежды. — Хорошо, — прошипел он, и голос его стал странно ровным, опасным. Он резко развернул ее спиной к себе. — Снимай. Моя очередь. Это был не призыв к близости. Это был приговор. Испытание. Гермиона, не раздумывая, повиновалась. Ее пальцы дрожали, когда она стягивала с себя мокрую, прилипшую к телу рубашку. Прохладный воздух палатки коснулся ее кожи, но куда холоднее было ожидание того, что сейчас произойдет. И это началось. Он начал тереть. Не мыть. Сдирать. Жесткая, намыленная щетина мочалки впивалась в ее кожу с такой силой, что жгучая боль пронзила все ее тело. Он водил ею по ее спине, плечам, лопаткам, будто пытаясь стереть не грязь, а саму ее суть, ее веру в него, ее упрямую надежду. Каждое движение было резким, яростным, полным ненависти — к ней, к себе, к этой невыносимой ситуации. Она почувствовала, как кожа под мочалкой горит, как появляется царапающее ощущение, а затем — теплая, соленая влага, смешивающаяся с мыльной пеной. Кровь. Гермиона стиснула зубы. Она упиралась ладонями в холодную стенку, закрыв глаза. Боль была физической, но она казалась ничтожной по сравнению с той душевной агонией, которую она считывала в его движениях. Это был акт извращенной заботы, самонаказания и доказательства — самому себе — что он именно такой, каким его хотят видеть: жестокий, безжалостный, способным причинять боль тому, кто проявил к нему слабость в виде доверия. Постепенно его движения стали еще напористее, почти неистовыми. Спина горела огнем, ныла так, что слезы сами наворачивались на глаза. Она издала сдавленный, кряхтящий звук, пытаясь сдержать стон, и откашлялась, глотая пар. — Скажи, — прошипел он у нее над ухом, его голос был хриплым от напряжения. — Скажи, что я убийца. Что ты меня ненавидишь. Скажи это — и я остановлюсь. В его словах была не просьба. Это был ультиматум. Испытание на прочность для них обоих. — Сломайся, — умолял он ее взглядом, который она не видела. — Назови меня монстром, и я смогу в это поверить. И все станет просто. У меня не останется сомнений в том, кто я. Гермиона открыла глаза. Она смотрела на треснутый кафель перед собой, чувствуя, как по ее спине стекают струйки мыла, воды и крови. — Я тебя не ненавижу, Малфой, — прошептала она сквозь стиснутые зубы. Голос ее был тихим, но в нем не было и тени сомнения. Это было слишком. Последняя капля. С рычанием он перевернул ее, прижав спиной к мокрой стене. Он навис над ней, его лицо, искаженное бурей непередаваемых эмоций, было в сантиметрах от ее. В его глазах бушевал ураган — ярость, страх, недоумение, отчаяние. — Скажи, — потребовал он, и его голос сорвался на низкий, опасный визг. — Скажи это, Грейнджер. Скажи, что ненавидишь. Иначе… иначе я заставлю тебя это сделать. Ладонь легла на хрупкие кости, пальцы обхватили горло. Он начал давить. Не чтобы убить. Пока нет. Чтобы почувствовать власть. Чтобы увидеть в ее глазах наконец-то не это дурацкое понимание, а животный страх, который оправдает все его действия, всю его сущность. Давление нарастало постепенно, но неотвратимо. Он смотрел ей в глаза, искажая черты гневом и отчаянием, выжидая ее паники, страха, сопротивления. Она слабая. Она позволяет это. Она презирает тебя за твою слабость, вот и позволяет. Докажи, что ты сильнее. Что ты контролируешь ситуацию. Имей власть. Над ней. Над этим. Над своей собственной трусостью. Сожми сильнее. Голос в его голове был настойчивым, как заевшая пластинка. Гермиона не дернулась. Не попыталась оттолкнуть его, хотя ее сердце бешено колотилось где-то в горле, прямо под его ладонью. — Он не сделает этого. Он не сможет. Он уже сломлен. Если я отвечу насилием, оттолкну его, я сломаю его окончательно. Это последняя стена. Или последний мост.— пронеслось у нее в голове сквозь пелену страха. Вместо того чтобы бороться, она медленно, преодолевая ужас, подняла свою руку. Не к его руке, сжимающей ее горло. К его лицу. Ее пальцы, тоже дрожащие, коснулись его щеки, мокрой от воды. Она погладила его по резкой, напряженной скуле. — Ты не сделаешь это, — прошептала она, и ее голос, несмотря на давление на горло, звучал твердо и умиротворенно, как в самой тихой комнате библиотеки. — Ты не убийца, Драко. Я знаю. Ты просто очень сильно боишься. И тебе больно. Ее слова и прикосновение подействовали как шоковая терапия. Он вздрогнул, будто ее пальцы были раскаленным железом. Его рука на ее шее дернулась, давление ослабло, но не исчезло. В его глазах бушевала буря: ярость боролась с недоумением, ненависть к себе — с отчаянной, запретной жаждой поверить в ее слова. Голос в голове зазвенел в панике: Ложь! Она лжет! Не слушай! Она слабая, она просто хочет выжить! Сожми пальцы! Сейчас же! Но его пальцы не сжались. Они дрожали на ее коже. Он смотрел на нее, на ее спокойное, хотя и бледное от боли и напряжения лицо, на ее глаза, в которых не было лжи, а было понимание. Та самая вещь, которой он боялся больше всего. Что-то в нем надломилось. Не сдалось — взорвалось изнутри. Ярость и страх, не найдя выхода в насилии, переплавились во что-то другое. Что-то темное, отчаянное, голодное и столь же опасное. Он резко отпустил ее шею, но не отступил. Его руки опустились на ее плечи, скользнули вниз, к краям ее мокрого спортивного топа. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к ее губам, к каплям воды на ее шее, к месту где недавно сжимались его пальцы, которое начало краснеть. — Не знаешь, — прохрипел он, и голос его стал грубым, чужим. — Не знаешь, на что я способен. Докажу. Воздух в кабине сгустился, наполнившись густым, тягучим напряжением. Он приблизился к ней, прижимая ее спиной к холодной стене, но уже не душил. Его тело прижалось к ее телу, кожа к коже, и этот контакт был шокирующим в своей прямоте. Он был на грани. На грани того, чтобы переступить последнюю черту, чтобы использовать ее тело как оружие против них обоих, как способ доказать самому себе — что он все еще может брать, что он не сломлен до конца, что между ними возможны только такие, животные, примитивные отношения. Он не поцеловал ее. Он уткнулся лицом в пространство между ее шеей и плечом, его дыхание было горячим и прерывистым на ее коже. Его руки обхватили ее бедра, поднимая ее, прижимая к себе так, что между ними не оставалось места для сомнений или мыслей. Это была не ласка. Это была проверка на прочность. И для него, и для нее. Они замерли на этой грани. Он — готовый к действию, движимый вихрем боли, гнева и непонятного, искаженного влечения. Она — принявшая его, но не сдавшаяся, смотревшая поверх его плеча в потолок, чувствуя каждую точку соприкосновения, каждый шрам на его спине под своими пальцами, каждый вздрагивающий мускул его тела. Это был молчаливый вопрос, заданный его действиями: Вот кто я. Вот что я могу сделать. Что ты теперь скажешь?