5 сцена — Грани профессионализма

Начался странный танец. Анна и Джейми стали парой. Не громкой, театральной, но заметной. Их милые ритуалы расцвели: Джейми, сияя, приносил ей кофе именно с карамельным сиропом по утрам, а однажды явился с крошечным кактусом в горшке – "Напоминает тебя, колючая, но милая". Анна смеялась, искренне тронутая, гладила по щеке. За завтраком в театре, он мог вдруг начать рассказывать анекдот с набитым ртом, заставляя ее фыркать кофе, и тогда они хохотали, по-настоящему легко, пока Анна не ловила на себе чужой взгляд. Они перешептывались в углу зала во время перерывов, и Анна смеялась шуткам – может быть, чуть громче, чем нужно, чтобы звук долетел до режиссерского стола. Иногда Джейми нежно поправлял ей прядь волос, застрявшую в помаде после бурного обсуждения сцены, или она, проходя мимо, легко касалась его руки, ища опоры в этом спектакле для двоих. Они были милы. Очень. Молодые, привлекательные, полные показной легкости. "Милашничанье" – это было точное слово. Рикман наблюдал за этим. Он вернулся со съемок, погруженный в свой график: репетиции, встречи, полеты, съемочные площадки. Он был, как всегда, безупречно профессионален, добр и внимателен ко всем. Терпеливо объяснял сложный момент стажеру, долго обсуждал свет с художником по свету, шутил с гримершей. Знаменитая вежливость и готовность помочь были на месте. Даже пару раз перекинулся парой необременительных фраз с Джейми, спросив о роли в новом эпизоде, и на миг его взгляд смягчался теплой, почти отцовской улыбкой, глядя на молодого человека, такого открытого в своем обожании Анны. Но в следующий момент, стоило Джейми обнять Анну за плечи или она, смеясь, прислонилась к нему головой, эта улыбка резко испарялась. Алан отворачивался, будто поправляя невидимую пылинку на рукаве, или начинал нервно перекладывать стопки сценариев на столе, или потирал переносицу, словно внезапно охватывала головная боль. Он испытывал сложную смесь – легкую ностальгию по простоте молодых чувств, искреннюю радость за Анну (как ему хотелось верить!), и тут же – холодный укол чего-то острого, ревнивого и строго осуждающего самого себя за эту инфантильность. Семейный человек, уважаемый актер, специалист – и вдруг такие глупые, юношеские порывы? Откуда? Но потом он ловил ее взгляд, брошенный украдкой через зал – взгляд, полный не преданной любви к Джейми, а тоски, обожания и немого вопроса, обращенного к нему, Алану. Взгляд сильный, как цунами, сметающий все доводы рассудка. И тогда его лицо становилось каменным, а в зале чувствовалось наэлектризованное напряжение, когда он был рядом с ними. Но те, кто знал его давно (а таких в театре было не мало), могли бы заметить едва уловимое напряжение в уголках его губ, когда взгляд скользил по юной паре. Как взгляд становился чуть острее, чуть холоднее, когда видел, как рука парня лежит на ее талии, пока ждали своей очереди на сцену. Алан не вмешивался. Не делал замечаний. Иногда задерживался в тени кулис, когда девушка репетировала свою сольную балетную партию для другого спектакля. Он наблюдал, как тело, гибкое и сильное, выписывало в воздухе сложные па, как грация сочеталась с удивительной внутренней мощью. В эти мгновения он замирал, руки машинально складывались на груди – жест одновременно защитный и завороженный. Взгляд, обычно такой аналитический, смягчался, губы на мгновение приоткрывались, и он мог неосознанно провести по ним кончиком языка, словно пробуя на вкус эту совершенную красоту и силу. Затем, будто ошпаренный, резко разворачивался и уходил, шаги звучали громче обычного по деревянному полу. Присутствие в зале, когда они были рядом, становилось... плотнее. Как будто воздух наэлектризовывался. Анна это чувствовала. Каждый раз, когда он входил в зал, смех становился чуть натянутее, а прикосновения к Джейми – чуть демонстративнее. Она играла роль счастливой девушки изо всех сил, но взгляд иногда невольно искал Алана, и в эти мгновения игра давала трещину, обнажая тень чего-то сложного, невысказанного. Репетиции ключевых сцен с Хеленом и Элис (Анной) прерывались из-за его съемок. Премьера была через месяц, а их химия, та самая опасная, сжигающая искра, требовала шлифовки. Анна знала это. И страх перед грядущей необходимостью снова погрузиться в эту пучину с ним, быть так близко, смотреть в глаза, произносить страстные строки – гнали к нему. Робко постучала в дверь кабинета, сердце колотилось как птица в клетке. — Войдите, – раздался его голос из-за двери, ровный, спокойный. Анна открыла дверь. Мужчина сидел за столом, заваленным сценариями и бумагами, в очках для чтения, которые делали взгляд еще более пронзительным. Он снимался несколько дней, на лице была тень усталости, но был собран. — Мистер Рикман... Извините, что отрываю. Можно на минуту? – ее голос звучал чуть выше обычного, закрывая за собой дверь. Он снял очки, отложил ручку. — Анна. Конечно. Входите. — взгляд был профессионально внимательным, без намека на личное. — Как дела? Как продвигается ваша сцена с Марком во втором акте? Я слышал, вы нашли интересное решение. Анна села на краешек стула напротив. —Спасибо, да, вроде... ничего. С Марком все хорошо. — сделала паузу, собираясь с духом. — Я... я на самом деле о нашей сцене. С Хеленом. Премьера так скоро, а мы... мы не репетировали ее с тех пор...— не договорила, мешал ком в горле. Они оба знали, с каких пор. Алан медленно кивнул, пальцы сложились домиком перед лицом. — Да. Я понимаю ваше беспокойство. Мой график... сложный. — взгляд скользнул по ее рукам, нервно сцепленным на коленях, будто ища подтверждения ее слов в их дрожи. Взглянул на лицо, и в его глазах промелькнуло что-то – понимание? Упрек? – Вы чувствуете себя неготовой? — Нет! То есть... – Анна спохватилась. – Я работаю над ролью. Но... та сцена. Она требует... абсолютного погружения. И я боюсь, что без совместных репетиций, без... вашего руководства...— запнулась, не зная, как выразить страх перед тем, что снова вспыхнет между ними, перед его силой, перед потерей контроля, как передать что сердце вырывается из груди и заходится как пташка. Рикман смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Видел легкую дрожь в ее руках, сжатых на коленях. Видел тень под глазами, несмотря на макияж. Видел уязвимость, которую она так старательно прятала от всех, особенно от Джейми и от него самого в последние дни. — Анна, – голос стал чуть тише, глубже. – Та сцена требует правды. А правда... она рождается из доверия. Доверия между партнерами на сцене. — сделал паузу. — Вы боитесь потерять нить? Или боитесь... того, что нить снова зажжет искру, которую мы оба признали настоящей? Его слова, прямые и лишенные обычной дипломатичности, обжигали. Анна покраснела, опустила взгляд и медленно кивнула. — Я... я не знаю. И того, и другого, наверное. Поднявшись отодвинул стул, подошел к окну, глядя во двор театра. Фигура была напряжена. — Мои съемки заканчиваются послезавтра. Я вернусь сюда с утра. – обернулся к ней. Взгляд был серьезным, почти суровым. – Мы начнем репетировать эту сцену. Каждый день. До тех пор, пока она не станет не просто правдивой, а... безопасной. Для нас обоих. Пока мы не научимся управлять той энергией, которую создаем. Пока она не станет исключительно инструментом искусства, а не... личной драмой. Пока не сделаем её для нас обыденностью, посредственностью. Его слова звучали как приговор и как обещание. Говорил об управлении, о безопасности, об искусстве. Но в подтексте висело невысказанное: Мы оба знаем, что "искра" настоящая. И нам придется снова пройти через этот огонь. Но на этот раз – под контролем. — Я... я понимаю, – прошептала Анна, вставая, чувствуя себя одновременно облегченной и еще более испуганной. – Спасибо. Послезавтра, значит. — Послезавтра, Анна, – подтвердил он, возвращаясь к столу и снова надевая очки. Знак того, что разговор окончен. В глазах мелькнуло что-то неуловимое – а может, тень сожаления о резкости, может, искра того самого неуправляемого огня, который они оба так боялись.