6 сцена – Найди меня. Следуй За мной. Человеку так нужен человек.

Анна вышла из кабинета, прислонившись спиной к прохладной стене коридора, ища опору. Два дня. Всего сорок восемь часов, с Джейми. Простые, солнечные чувства, как теплая ванна после долгого дня – должны были успокоить, обволакивая. Утренний кофе с карамелью, его неуклюжие анекдоты за обедом, попытки рассмешить дурацкими рожицами в метро. Она пыталась. Боже, правда так старалась. Цеплялась в эти моменты, как утопающий за соломинку. Почти полюбила его. Почти. Потому что он был милым. Потому что его прикосновения были нежными. Потому что его глаза, светло-голубые и искренние, светились обожанием, когда он смотрел на нее. Анна позволяла ему обнимать себя за талию, целовать в висок. Отвечала на его поцелуи – губами, но не сердцем. Тело было послушной куклой, смех – отрепетированной ролью. Но внутри… внутри была мертвая тишина. Ни всплеска радости от его прикосновения, ни трепета от его шепота. Пустота. Как будто важнейшая часть ее – орган чувств, отвечающий за любовь, – была наглухо вырезана и зашита. И каждый раз, когда его рука невзначай касалась кожи, когда губы искали ее губы в порыве нежности, острая, режущая боль вины вонзалась ей под ребра. Видела, как Джейми сияет от счастья рядом, знала – это счастье построено на песке лжи. Каждой улыбкой, каждым "да, милый", каждым притворным вздохом. Вечер второго дня. Джейми стоял на пороге её квартиры, уже в куртке, после вечера кино, которое снова закончилось ничем. –Спокойной ночи, солнышко, – он наклонился, губы теплые и влажные коснулись ее лба, потом щеки. – Ты… ты делаешь меня счастливым. –Его улыбка была такой открытой, такой доверчивой. Анна улыбнулась в ответ. Натянуто. – Спокойной ночи, Джейми. –голос звучал чуть хрипло, почувствовала, как комок подкатывает к горлу – плотный, горячий. Джейми повернулся, засвистел, спускаясь по лестнице. Звук его шагов стихал. Дверь закрылась с глухим щелчком. Замок повернулся. И тут… всё рухнуло. Анна прислонилась спиной к холодному дереву двери и медленно сползла на пол тихо издав вой. Колени подогнулись, руки бессильно упали на колени. Слезы. Не тихие струйки, а настоящий град. Горячие, соленые, неудержимые потоки, которые текли из ее глаз, заливая лицо, капая на джинсы. Не всхлипывала – рыдала. Глухими, сдавленными звуками, сотрясавшими все тело. Зажала рот ладонью, пытаясь заглушить этот стон отчаяния, но звуки прорывались сквозь пальцы, гулко отдаваясь в пустой прихожей. Почему? Почему я не могу его любить? Он же такой хороший… Он добрый, он заботится… Он любит меня… Мысль крутилась, как заезженная пластинка, усиливая боль. Вина душила сильнее слез, но не могла сказать правду. Не могла разбить светящееся лицо словами: "Прости, я не люблю тебя. Всё во мне принадлежит другому. Ты – лишь ширма, щит от сплетен, попытка забыться." Это было бы слишком жестоко. Слишком подло. Человеку так нужен – человек. Даже такой подлой, как она. Жить в этой лжи… такая мука. В мыслях пронесся Алан. Не его образ на сцене – Хелена, могущественного и опасного, а он сам - Алан Рикман: усталые глаза в кабинете, когда он говорил об "искре", бархатный голос, произносящий ее имя. Даже запах – кожи, древесины и чего-то неуловимого, его – который помнила каждой клеточкой. Даже мимолетное дыхание рядом, случайный взгляд через зал, приносили в ее молодую, вроде бы красочную жизнь, какой-то невероятный, тонкий оттенок удовольствия от самого факта существования. Как будто только рядом с ним она чувствовала жизнь во всей ее полноте и остроте. Без него все краски мира блекли, звуки приглушались, вкусы теряли силу. Анна ощущала с мучительной ясностью: будто создана была для него одного. Часть ее души, самая главная, живая часть, отзывалась только на его частоту. Быть вдали от того, ради кого она дышала по-настоящему, становилось пыткой. Физической, изматывающей пыткой. – Невыносимо… – прошептала проводя ладонью по груди, сквозь рыдания в пустоту прихожей, обхватив голову рукой сжимая белые волосы. Слова повисли в воздухе, тяжелые и безнадежные, как приговор. Сидела на полу, прижавшись к двери, за которой был мир с Джейми – мир, где была актрисой в самой страшной роли своей жизни, а внутри бушевала буря тоски, вины и безумной, запретной любви к человеку, чье возвращение завтра принесет не облегчение, а новую, еще более опасную главу их шекспировской драмы. Воздух в зале вибрировал от привычного предрепетиционного гвалта – скрип стульев, смех, переклички. Но Алан Рикман стоял особняком у режиссерского стола, внимание было приковано к пустому месту на сцене, где должна была быть Анна. Время шло, а ее все не было. Его пальцы бессознательно сжимали уголок сценария, мнут бумагу. Джейми подбежал, лицо искажённое искренней тревогой: – Мистер Рикман! Анна... она не придет. Я только что звонил, Ей очень плохо. – Голос молодого человека дрожал. – Температура подскочила ночью, голова кружится, слабость жуткая, даже подняться не может. Трясет всю. И... и тошнит. – провел рукой по лицу, выглядел растерянным и напуганным. – Вызвали врача, говорят, похоже на сильный вирус, но... Боже, она такая бледная... Алан медленно кивнул, его лицо оставалось профессионально-сочувствующим, маской невозмутимости. –Жаль. Передайте ей пожелания скорейшего выздоровления. И пусть не волнуется о сегодняшней репетиции. Главное это её самочувствие. – хлопнул в ладоши – Раз так, приступим к репетиции других сцен. Внешне – полное спокойствие. Но внутри... Он знал. Знание было холодным и точным, как диагноз. Это не вирус. Это стрессовое бегство. Психосоматика чистой воды. Ее тело, психика взбунтовались против предстоящей пытки – снова стоять с ним вплотную, смотреть в его глаза цвета чая, которые видели ее насквозь, целовать на глазах у десятков людей, когда каждый нерв кричит о запретной любви. Она боялась. Боялась потерять контроль. Боялась, что все увидят правду, спрятанную за игрой Элис. Боялась реакции на эту правду самого Алана. «Непрофессионально!» – резко, почти яростно, пронеслось у него в голове. Как режиссер, учитель, он не мог этого допустить. Премьера висела на волоске. Ее карьера могла пострадать из-за этой... слабости. Он должен был вмешаться, заставить взять себя в руки. Но... Но… Это маленькое слово перевесило все доводы разума. Анна была так юна, ее любовь – безумная, преданная, всепоглощающая, была словно огонь – сжигала ее изнутри, лишая сил, но одновременно... зажигала в Нем что-то давно забытое. Жаркий, пьянящий поцелуй в той маленькой сцене, доверчивые объятия, взгляд, полный обожания... Эти воспоминания всплывали теперь, как дорогое, выдержанное вино – ощущение на губах, вкус, тепло, головокружительная глубина. Опьяняли сильнее любого алкоголя. Трогали струны, которые он считал навсегда умолкшими. Она пробуждала в нем мужчину. Не актера, не режиссера, не супруга Риммы – просто мужчину, способного на безумную страсть. И в этом была главная проблема. Проблема, которую он не мог контролировать. Алан сосредоточился на репетиции, вытесняя все посторонние мысли. Объяснял мизансцены дублерше, обсуждал свет с художником, делал замечания по тексту. Голос звучал отдаленно, будто из-под воды. Он почти никого не слушал сосредоточившись на работе, чтобы ритмы сердца, выбивающие беспокойства заглушить. Его мысли витали в маленькой квартире, где девушка тряслась в лихорадке, которую он невольно спровоцировал. Где страх Анны перед ним довел до физического срыва. Где невысказанная любовь стала тюрьмой. Чувство вины, странное, незнакомое, смешивалось с раздражением и... с той самой опасной нежностью, что она в нем пробудила. – Мистер Рикман? Что вы думаете о...? – голос ассистента режиссера оборвал его тяжкие раздумья. Алан резко поднял голову, будто очнувшись. Взгляд был расфокусированным, губы плотно сжаты. Посмотрел на часы – прошло три часа с начала репетиции, его собственное бегство. Вечность. – Перенесем сцены с Элис, – голос прозвучал непривычно хрипло, начал быстро собирать бумаги со стола, сгребая их почти беспорядочно. – У меня... срочные дела. Продолжайте без меня. Стивен, возьмите вторую сцену второго акта. – Он даже не дождался подтверждения, должен был уйти, Сейчас! Пока не сорвался, не сказал или не сделал чего-то, о чем потом придется жалеть. Вышел из зала, не оглядываясь, шаги по деревянному полу коридора звучали гулко, торопливо. Миновал гримерки, цех декораций, деликатно улыбался прощаясь. Нужно было на воздух. Нужно было прочь! Прочь от этого места, где ее отсутствие висело в воздухе тяжелее любого присутствия. От собственной беспомощности. Прочь от воспоминания о губах и от осознания, что довел свою юную, талантливую ученицу до состояния, когда тело отказывается служить из-за страха перед учителем... и любовью к нему сводит с ума. Алан распахнул тяжелую дверь служебного выхода. Резкий порыв холодного ветра и моросящий дождь ударили ему в лицо. Он поправил шарф, сжав его под горлом пальцами плотнее. Городской шум – гул машин, гудки, чьи-то голоса – обрушился на него, но не заглушил какофонию внутри. Стоял на ступеньках, несколько секунд просто дыша – глубоко, с усилием, остужая голову, мысли хаотично боролись в голове. Дождевые капли тут же начали темнить ткань его дорогого пальто, стекать по щекам холодными каплями. Спустился по мокрым ступеням и резко зашагал по тротуару. Его фигура – обычно такая прямая, такая собранная – казалась чуть ссутулившейся под невидимым грузом. В проницательных глазах, читалась только глубокая, усталая отрешенность и тень того самого непрофессионализма, который он так презирал, но который теперь жил внутри него самого. Он уходил. Не от репетиции. От себя. От Анны. От невозможной правды их шекспировской трагедии, разыгрываемой не на подмостках, а в жизни. И дождь, холодный и безучастный, был единственным свидетелем его бегства. Анна металась в постели, простыни свисали на пол. Не болезнь – пытка. Лихорадка колотила ознобом, потом сменялась жгучими приливами жара. Слабость валила с ног, голова кружилась так, что мир плыл, а тошнота подкатывала волнами, не давая глотнуть воды. Но корень зла был не в вирусе. Он сидел глубоко внутри, черной жутью сжимая горло: страх. Чистый, животный страх. Представляла это –близость, взгляд, пронзающий все защиты, руки...ее собственную предательскую реакцию. Уже знала – сыграть не сможет. Чувства прорвутся наружу, как лава, и все увидят. Самое страшное – Подставит ЕГО. Сплетни, пересуды, удар по его безупречной репутации из-за ее глупой, безумной любви. Мысль была невыносима. –Лучше сбежать. Пусть возьмут другую. Пусть я сломаю карьеру, но не его... – шептала она в бреду. Слезы текли ручьями по солёным дорожкам на щеках. В редкие минуты забытья, когда боль отступала, настигали сны: Улыбка. Не Хелена – Алана. Теплая, направленная только на нее. Голос: "Ты способна на большее, Анна", – нежный, как прикосновение. И тут же – горькое самоедство: "Дура! Безумная! Зачем позволила себе это? Зачем влюбилась?!" обнимала себя за плечи, тонкие пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань ночнушки. Пыталась представить его большие, сильные руки на месте своих – руки, которые могли бы удержать, согреть, защитить. Но ощущала лишь собственную хрупкость и пустоту. Это сравнение – слабых рук и его могучих, уверенных – доводило до новых приступов отчаянных, тихих рыданий. Она была песчинкой перед океаном его силы и своего чувства. Страшно хотелось напиться, до беспамятства… Стук в дверь. Твердый, не терпящий возражений. Анна еле дошла до двери, опираясь на стены, и заглянула в глазок. Алан Рикман. Сердце подпрыгнуло. В строгом пальто, с пакетом из аптеки в одной руке и сеткой ярких мандаринов – как вспышка солнца в ее больном мире – в другой. Лицо – маска деловой озабоченности. Она открыла, едва держась на ногах. – Ми-мистер Рикман...– держала халатик прикрытым на груди, волосы страшно спутаны, а глаза были пустыми и тусклыми. Алан вошел, резко оценивающим взглядом окинул ее состояние: растрепанные волосы, запавшие лихорадочно блестящие глаза, дрожь во всем теле, запах болезни и слез. Воздух был сперт. – Выглядите измученной, – констатировал он, голос мягкий, но по наставнический строгий. Снял пальто, повесил. – Где термометр? Что принимали? – разложил купленные лекарства на столе – жаропонижающие, противовирусные, витамины. Действовал четко, как врач на обходе. – Садитесь. Сейчас. Но чем дольше он находился рядом, чем чаще его взгляд скользил по ее измученному, покрасневшему от слез и жара лицу, по беспомощно сжатым на коленях рукам, тем больше лед профессиональной строгости таял. В его движениях появилась непривычная осторожность, в голосе, когда он спросил "Как температура сейчас?", прокралась тень мягкости, почти нежности. Он подал ей стакан воды с таблеткой, и пальцы ненадолго коснулись горячих пальцев девушки – прикосновение уже не врача, а... человека, обеспокоенного искренне. Анна послушно села, Он сел в кресло рядом. Тишина повисла тяжело, нарушаемая только ее прерывистым дыханием. – Почему вы не пришли, Анна? – спросил он вдруг, тихо, но так, что спрятаться было нельзя. Взгляд был прикован к ее лицу. – Настоящая причина. Не этот... вирус. Слезы снова хлынули из ее глаз, тихие, жгучие. Она отвернулась к стене. – Я... испугалась, – выдохнула она, голос сорвался. – Испугалась снова... потерять контроль. Испугалась, что все увидят... что я чувствую. Испугалась опозорить вас. – Последнее слово прозвучало как стон. – Вы... вы так важны. Для театра. Для всех. А я... я слабая. Не могу справиться с... с этим. – не сказала слов любви, это висело в воздухе. Рикман молчал долго, смотрел на ее сведенные от рыданий плечи. Потом встал, подошел к дивану. Не сел рядом, а присел на корточки перед ней, чтобы их глаза были на одном уровне. Лицо было серьезным, но в глубине взгляда бушевала буря. Протянул руку и... нежно коснулся пряди ее волос, сбившейся на лоб. Прикосновение было мимолетным, но Анна замерла, перестав дышать. – Страх – плохой партнер на сцене, – сказал тихо, бархатный баритон обволакивал. – И еще худший советчик в жизни. Ты не слабая, Анна. Ты столкнулась с чем-то... невероятно сильным. С энергией, которая вышла за рамки роли. Искрой. – произнес это слово с особой интонацией. – Бегство не укротит ее. Только понимание. И контроль. –Встал, отойдя на шаг. – Мы прорепетируем. Здесь и сейчас. – Видя ее испуганный взгляд, он добавил. – Не всю сцену. Только момент. Только чтобы ты почувствовала, что можешь владеть собой. Что ты – хозяйка своих эмоций, а не они – твои. Он откашлялся, его поза изменилась. Плечи расправились, взгляд стал тяжелым, пронзительным. Он стал Хеленом просто в секунды, изменив свой взгляд, энергия вокруг стала принадлежать не британцу, а полководцу. У Анны пробежали мурашки от этого мастерства преображения. –...а я все это время думал, что ты ненавидишь меня! – его голос зазвучал по-другому – холодно, с горечью, но с той самой скрытой болью. Анна, ошеломленная, инстинктивно подхватила, голос её хриплый, но обретший силу Элис, только потому что рядом был такой великолепный мастер: – Ненавидеть? Это было бы слишком просто, Хелен. Слишком... человечно – Анна смотрела на него как заворожённый кролик. Алан сделал шаг вперед. Еще один. Пространство между ними сократилось до полуметра. Воздух сгустился. Анна чувствовала, как сердце колотится, как жар разливается по телу, уже не только от болезни. Видела, как его взгляд пылает, как сосредоточен на ней. – Я... – пауза, его рука медленно поднялась. – ...я был одержим тобой. Как безумец. Как грешник перед ликом святого. Его пальцы коснулись ее белых волос снова. Не мимолетно, а осознанно. Взял локон и нежно провел им между пальцами. Жар обжег Анну изнутри, голова закружилась, ноги вмиг ослабели. Забыв следующую реплику, весь мир сузился до его прикосновения в волосах, до глаз цвета чая, горящих так близко, до его губ... Он наклонился медленно, непреодолимо. Губы коснулись ее горячего лба, нежно, как наставник. Но затем... Его рука скользнула к затылку, зафиксировала ее голову, губы сместились, нашли ее губы. Это было вторжение, завоевание. Его язык – сильный, властный – коснулся линии губ девушки, почувствовал соленый пот страха и лихорадки, и захватил рот полностью, нежно посасывая вобрав в свой рот её язык. Не спрашивая. Не позволяя сопротивляться. Поцелуй голода. Поцелуй признания. Анна издала стон – низкий, хриплый, рвущийся из глубины души. Ее руки, совершенно бесконтрольно вначале дрогнувшие, обхватили его шею, вцепились в волосы у затылка, притягивая его ближе, теряя последние остатки опоры. Мир погас. Остались только губы, язык, руки, жар, смешивающийся воедино с ее лихорадкой, и безумное падение в пучину чувств, которых она так боялась и так жаждала. Поцелуй длился вечность, пока у нее не подкосились ноги окончательно... Обнимала его, подставляя под поцелуи шею, ключицы. Всю себя, тело дрожало от мимолётного дыхания скользнувшего по коже. Тонкие пальцы впивались в его свитер, собирая его коготками. Воздух все еще дрожал от электричества их поцелуя. Анна, опираясь на него, еле держалась на ногах, тело слабое от болезни и взвинченное страстью. Алан вел, не разрывая контакта губ, руки крепко держал, не давая упасть. Шаги были медленными, ведомыми инстинктом, пока ее спина не коснулась прохладной стены в спальне. Он оторвался от поцелуя, дыхание сбитое, глаза, обычно такие пронзительные и контролируемые, пылали темным огнем желания и чего-то глубже – признания поражения перед её страстью. Он смотрел на нее: растрепанные пепельные волосы, прилипшие ко лбу и вискам, лицо, залитое румянцем, нежно-карие глаза, широко открытые, полные доверия, страха и абсолютной отдачи. – Алан...я хочу тебя, но я… – прошептала она, голос дрожал, подняла дрожащую руку к своей груди прижав. – Я... я никогда... Он замер, взгляд стал еще интенсивнее, вопрошающим. – Никогда? – бархатный голос стал низким, хриплым от натянутых струн самоконтроля. Девушка покраснела еще сильнее, опустила глаза и кивнула. Посмотрела, встречая его взгляд с мужеством, которое тронуло его до глубины души. – Никогда не было... мужчины. Ни с кем. – Слова были тихим признанием, полным смущения и стыда, словно она боялась его разочарования. То, что произошло дальше, было неожиданностью для них обоих. Вместо отстранения или замешательства, его лицо смягчилось с такой нежностью, что у Анны перехватило дыхание. Взял ее ручку, что лежала на его плече, прижал ладонь к своим губам. Поцелуй был долгим, благоговейным, как прикосновение к святыне. – Анна...– прошептал он, и в его голосе звучало что-то сокрушенное и преклонное. – Ты... моё чудо. – смотрел на нее не как на юную ученицу, а как на богиню, явившуюся ему во плоти. Этот дар ее невинности, доверенный в этот момент полной уязвимости, был не бременем, а высшей честью, священным доверием. Первоначальные намерения – просто утешить, прорепетировать, взять под контроль – рассыпались в прах. Он не планировал этого. Но теперь знал с абсолютной, животной уверенностью: Анна была его женщиной, хотела ею стать с ним. Это знание прожигало изнутри, наполняя каждую клетку правдой, сильнее любых слов, сильнее любых рассудочных доводов о возрасте, положении или Римме. – Ты уверена? – прошептал он, в этом вопросе не было сомнения в ее желании – только подтверждение воли, выбора. Он знал, чего она хочет, чувствовал. Анна не ответила словами. Ответом был взгляд – полный доверия, любви и чего-то бесстрашного. Легкий, утвердительный кивок. Этого было достаточно. Это был обряд. Вознесение. Он не "взял" ее. Он принял. С бесконечной нежностью, переплетенной с неукротимой страстью. Его прикосновения к ее телу – изгибам, теплу кожи под ладонями, к трепету живота – были не только лаской, но и исследованием. Каждое движение было осознанным, наполненным глубочайшим вниманием к ее реакции.