Часть 9 - "Чаровница"

Стук в дверь прозвучал как выстрел. Анна замерла у плиты, кулачки сжались на ручке сковороды. Алан, стоявший у окна, резко обернулся. Их взгляды встретились – в его глазах мелькнула тень тревоги, почти паники, быстро смененная привычной маской сдержанности. Он кивнул, едва заметно. Анна сбросила фартук что едва прикрывал голое тело, накинула длинный, пушистый халат ещё не высохший как и её волосы. Сердце колотилось где-то в горле. Распахнула дверь, оставив цепочку. Сияющий, с пакетом в руках стоял Джейми. – Витамины! Чай! Твои любимые круассаны! – его улыбка сменилась беспокойством, когда он увидел ее: лицо еще влажное, волосы темными прядями на плечах, следы усталости под глазами, халат, запах геля для душа. – Ангел, ты... мокрая? Ты не в постели? – спросил полный искренней заботы. «Он думает, я только что из душа после болезни. Думает, боюсь заразить» – промелькнуло у Анны. Внутри все сжалось от вины. Отыгрывала безупречно: слабую улыбку, легкий кашель в кулак, потерла виски. – Просто... жарко было. Сбивала температуру душем, – голос звучал хрипловато, надтреснуто. Но не впустила его, оставаясь на пороге, создавая барьер из вежливой дистанции больной. – Не заходи, пожалуйста, правда не хочу, чтобы ты заразился. Джейми мило улыбнулся про себя, тронутый такой "заботой". – Конечно, солнышко! Я не надолго. Просто проверить тебя, принести вкусняшек. – протянул пакет, поговорили о пустяках – о погоде, о сплетнях из театра, которые Анна слушала вполуха, всем телом чувствуя невидимое присутствие него за спиной. Уверяла, что "уже лучше", что "скоро вернется". Эта игра была убедительной – несчастная, слабая, бодрящаяся. Джейми поцеловал в щеку – быстрый, дружеский поцелуй, который обжег ее кожу ложью. – Поправляйся! Жду тебя! – и ушел. Анна закрыла дверь, прислонилась лбом к холодному дереву. Сердце болезненно сжалось. Вина к Джейми была тяжелым камнем. Пакет словно был наполнен не круассанами, а ее предательством. Заглянув в спальню, она увидела Алана. Он был полностью одет – безупречный костюм, галстук, пальто на руке. Но его лицо... было строгим, замкнутым, в глубине глаз читалась буря – тревога, стыд, растерянность. Стоял у окна, глядя в пустоту, будто только что совершил непоправимое. Он видел ее с Джейми. Слышал эту ложь. И считал их связь своей слабостью, использованием доверия. Анна молча прошла мимо него на кухню. Действия были механическими, но точными: щелчок чайника, яйца на сковороду с шипящим маслом, ломтики хрустящего хлеба, алые помидоры черри, хрустящие соленые огурчики из бабушкиных запасов. Ароматы домашнего уюта заполнили кухню, резко контрастируя с электрическим напряжением между ними. Девушка накрыла завтрак на стол – два прибора. Алан осторожно вошел, словно ступая по тонкому льду. Сел за стол, его движения были скованными. Смотрел на яичницу, на огурчики, на руки, расставляющие тарелки. Ситуация висела в воздухе – гротескная, нелепая, невыносимо сложная. Маститый актер, только что разделивший постель с юной коллегой, делил завтрак после того, как она отправила своего "официального" парня, притворяясь больной. Воспользовался? Мысли грызли его. – Анна, я... – начал он, голос непривычно тихий, ища слова. – Я не считаю, что... Девушка перебила, поставив чашку чая перед ним с легким стуком. Голос был удивительно ровным, почти строгим, но без упрека. – Нам не стоит афишировать произошедшее, мистер Рикман. – взглянула на него прямо, и в нежно-карих глазах не было ни страха, ни стыда, только ясное понимание и принятие реальности. Потом улыбнулась – теплой, обезоруживающей улыбкой. Положила свою руку поверх его, Алан посмотрел на эту тонкую кисть и поднял взгляд. Прикосновение было легким, но утверждающим. – Вы не обязаны были приходить, но пришли. Вы позаботились обо мне... я глубоко благодарна. Алан смотрел с немым восхищением. Эта юная женщина, только что пережившая столь многое, брала на себя ответственность, успокаивала его. Это было невероятно. И очень больно. Больно от осознания глубины пропасти, в которую сам шагнул. Мало того, что изменил Риме... Он начинал чувствовать больше. Гораздо больше. Эта связь выходила за рамки страсти, задевая что-то глубокое, давно спящее. "Слишком умна," – подумал он с тревогой. "Слишком глубока. Слишком... опасна." Глаза изучали лицо девушки – спокойное, сияющее внутренней силой после бури. Он не видел осуждения только понимание, доверие, сжимающее ему горло. Пальцы рефлекторно сжали ее руку, сглотнул ком в горле. И тогда слово "люблю" пронеслось в его сознании яростной, незваной молнией. Алан испуганно отдёрнул руку, как от огня. Нет! Этого не может быть! Не должно быть… Анна подняла на него удивленный взгляд. Не обижалась, нет, скорее была просто теплой. Полной принятия его смятения. Девушка приложила руку к груди, к той маленькой, упругой груди танцовщицы, которую он ласкал совсем недавно. Закрыла глаза на миг, словно собираясь с силами. – Всё в порядке, правда, – сказала тихо, но твердо. Открыла глаза, в этот момент, словно по волшебству, луч утреннего солнца, пробившийся сквозь тучи, упал на нее из окна, окутав золотым сиянием мокрые пепельные волосы, лицо словно у фарфоровой куколки. – Позвольте мне хранить нашу тайну... как самое дорогое сокровище. Алан покрылся мурашками. Перед ним стояла не испуганная девушка, не любовница. Стояла прекрасная, чувственная женщина. Цветок, чья нежность сочеталась со стальной волей. Растение, способное выстоять в буре и сразить своей красотой и силой духа. Ее слова, сияние, готовность нести этот груз тайны ради него – все это обрушилось на него волной. Видел не только тело, которое желал сильнее чем думал раньше. Видел личность, не просто юную влюблённую девушку. А её сильную, несгибаемую душу. Это пугало его гораздо больше, чем любая страсть. Потому что сопротивляться этому было невозможно. Последствия этого признания самому себе могли быть катастрофическими. Молчал, глядя на нее, чувствуя, как ледяное море вины и страха внутри начинает трескаться под теплом ее присутствия и этого невероятного, опасного дара – ее безоговорочной веры и силы. Ещё пол дня, они провели в обществе друг друга, в разных беседах, больше не возвращаясь к данному вопросу. А когда настало время прощаться, застыли в дверях. Анна поднялась на носочки, словно в пуантах, руки словно крылья вспорхнули к его шее укрыв. Нежный, невесомый поцелуй, как прикосновение персика к губам, наполненного солнцем и живительным нектаром. Алан прикрыл глаза, вдыхая аромат её волос, растворяясь в чувстве которого уже боялся как огня. Дорога домой промелькнула как сон. Не воспоминания страсти владели им – не жар ее кожи под пальцами, не сдавленные стоны в душевой кабине, не властная близость. Нет. В голове кружился вкус завтрака – простая яичница, но почему-то невероятно нежная. Соленые огурчики, хрустящие, как осенние листья. Голос, легко ведущий нить светской беседы о пустяках из телевизора. Смотрел, как она двигается по кухне – не как нимфа, а хозяйка, уверенная и спокойная. Как ее губы складывались в улыбку, снимая с него камень вины одним лишь взглядом. Алан осторожно улыбался в ответ, поддерживая разговор, ощущение было странным, почти нереальным. Будто той ночи, той утренней бури в душе, не было вовсе. Будто только что зашел проведать заболевшую коллегу, и между ними – лишь легкая симпатия и профессиональное уважение. «Как? – билось в такт шагам. «Как она это делает? Как превращает пепелище стыда и страха в этот светлый, почти невесомый покой?» Вошел в свой кабинет, тихий и прохладный, контрастирующий с теплым хаосом кухни маленькой квартирки. Пальто бросил на кресло машинально. Подошел к тяжелому дубовому столу, где лежал его личный дневник – кожаный блокнот с тесёмкой, хранительница мыслей, никогда не предназначавшихся для чужих глаз. Рука зависла над разворотом. Перо ручки замерло в воздухе. «Что написать? Правду? Был у Анны. Она больна. Принес апельсины.» Голая, циничная ложь, от которой скривило губы. Резко зачеркнул невидимую строку. Ручка коснулась бумаги, выводя слова, пришедшие из самой глубины, минуя цензора разума: "Анна... любит меня." Чернила легли уверенно. Ниже, дрогнувшей рукой: "Я?.. Никогда не чувствовал себя мужчиной больше, чем сейчас." Жар поднялся к щекам. Опасно. Глупо. Непростительно признаваться и писать, запечатлевать это. Но – правда. Перевел дыхание. Ещё чуть ниже даты, вывел одно слово. "Чаровница." Аккуратным, почти каллиграфическим почерком, каким подписывал особо ценные экземпляры открыток. Улыбка тронула губы – не привычная ироничная, а смущенная, почти юношеская, словно только что спрятал от родителей первую любовную записку. Быстро захлопнул дневник, словно боясь, что слово вырвется наружу. Засунул дневник в самую глубину сумки для сценариев. Под замок. Но слово уже жило. «Чаровница.» Тем же вечером. Тишину нарушил ключ в замке. Рима вошла с привычной усталой грацией. Аромат холодной улицы и дорогого парфюма, который всегда казался ему чуть тяжеловатым. Сейчас после юной свежести Анны, казался особенно неуместным. – Алан? Ты дома? – Голос звучал ровно, но в нем читалась накопленная усталость. Сняла верхнюю одежду и прошла в зал. Супруги накрыли ужин вместе, ритуал отлаженный годами, переговаривались, шутили. Шипение подогреваемого супа отвлекало. Говорили о важном: о ее фонде, о новых проектах помощи беженцам, о встрече с министром. Ее деятельность была благородной, но отнимала все силы – душевные и физические. Римма жаловалась скупо, по-деловому: сложности с финансированием, бюрократические препоны, тревожные звонки с незнакомых номеров, туманные намеки на "нежелательность" ее активности.Старалась быть осторожной, но тревога витала в воздухе. – Из-за меня... ты тоже можешь попасть под удар, – сказала она вдруг, отставив ложку. Глаза ее, обычно такие решительные, были полны немой вины и усталой тревоги. Алан поднял на нее взгляд. Увидел морщинки усталости, напряженную линию губ. Знал, что любит ее. Любит ту сильную, принципиальную женщину, с которой делил жизнь. Протянул руку через стол, накрыл ладонь своей. Тепло, знакомое. Хоть и не было той дрожи, того электричества, что пробегало по коже при малейшем прикосновении Анны. Это было другое тепло – надежное, как камин в зимнюю стужу, но... привычное. – Не беспокойся, – сказал он тихо, сжимая ее пальцы. – Мы справимся. В голове неожиданно всплыли строчки, прочитанные давным-давно: "Я как Фебус, что любит благородную девицу и цыганку...". Римма – его "благородная девица", закон и опора. Анна..."цыганка"? Запретная страсть, его безумие? Острая, режущая вина к обеим женщинам сжала сердце тисками. Зажмурился, пытаясь прогнать образ – образ Анны в утренних лучах, сияющей и назвавшей его тайну "сокровищем". Невыносимо больно от этой двойственности. Открыл глаза. – Ужин остывает, – сказал он, голос чуть хрипловатый, но ровный. Взяв ложку принялся есть механически, не чувствуя даже вкуса. На языке все еще было соленое послевкусие огурчиков и сладкая горечь слова "Чаровница", спрятанного в сумке, как бомба замедленного действия. Ел, глядя в тарелку, чувствуя тяжелый, немой упрек собственной совести и не находя в себе сил его заглушить. Столовая, наполненная привычным уютом и серьезными разговорами, вдруг показалась ему чужой и невероятно пустой после той маленькой, наполненной светом и опасной правдой кухни.