Часть 10 - Буря

Лондонский вечер окутывал Анну прохладным, влажным дыханием. Шаркая подошвами кед по мокрому асфальту, натянув капюшон серой толстовки почти до бровей. В ушах грохотала музыка – громкий, нарочито беззаботный бит (廖佳琳 - 降临), попытка заглушить какофонию в голове. Руки, глубоко засунутые в карманы, сжимались в кулаки. Образы утра не отпускали: глаза Алана, глубокие, красивые, словно наполненные жаром солнца и лимонной свежести. Но в то же время, полные немой муки, когда он смотрел на нее за завтраком. «Ему... так больно». Эта мысль колола ледяной иглой куда-то в висок. Внезапной молнией, из самой глубины, прорвалось другое, резкое, почти злое: "Анна! Дура! Тебе тоже больно! Подумай о себе!" Резко схватилась за виски, будто физически пытаясь вырвать навязчивый голос. Замотала головой, длинные волосы хлестнули по щекам, спал капюшон. Жар стыда и обиды залил лицо. Откуда это? Ее так не учили Любить! Просто любить, как в последний раз. Подняла она тонкую, изящную руку не смелым движением к небу. Любить - как уходящего на фронт солдата, без надежды на возвращение. Но в тайной, самой сокровенной каморке души теплилась крошечная, упрямая искра: ожидание, что дверь все же откроется, и он придет, родной, теплый, неся в руках не подарки, а свою любовь к ней, разделенную пополам. Мысль о страдании Алана вспыхнула с новой силой. Анна резко остановилась посреди тротуара. "Хватит себя жалеть! Я хотела этого…сильнее всего на свете. – прошептала она в пустоту, слова превращались в пар. – Хочу, чтобы он улыбался. Чтобы он... никогда не думал, что совершил со мной ошибку." Внезапная волна чистого, почти детского счастья накатила на нее, смывая на мгновение боль и сомнения. "Я буду твоей звездой, Алан. Я стану твоим солнцем!» – воскликнула вслух, не обращая внимания на прохожих, бегущих под зонтиками. Расставила руки, подняла лицо к моросящему небу, улыбнулась нежной улыбкой, словно беззаботное дитя. Анна закружилась под чужие ритмы, под запах теплых булочек, доносившийся из пекарни на углу, под собственный смех, смешанный со слезами. Сделав полукруг, скользнула ногой по луже, поднимая идеально красивую полусферу брызг. Топнула. Выпрямившись словно струна, опуская руки. Прыгнула немного вперёд прикрывая глаза. Руками погладила от запястья к плечам, тело пошло лёгкой волной. Словно музыка завладела человеком, растворив «Я». Нога вспорхнула вверх сбоку над головой, поднимая брызги – батман. Затем стала в пятую позицию, а всё тело обмякло, словно у сломанной куклы-марионетки. Плечи вздрогнули и Анна смахнула предательские слезы и эмоции. Сорвалась с места, пробежав по лужам, мимо ошарашенных людей и машин. – «Не сделай ошибки, Анна, не влюбляйся так рано» – звучал голос бабушки в голове. «Поздно, милая. Я ехала сюда…из-за его Улыбки!» – зажмурилась и скользнула кроссовками по мокрой земле. Остановившись у моста над небольшой эстакадой. Взгляд метался по асфальту в желании успокоить бешеный ритм сердца. Руки потянулись к парапету, она вспорхнула на них, словно птичка. Шаг в танце, ещё один, пассе партер, разворот, стала на носочек одной ножкой. Лёгкий изгиб спины назад, отводя руки. Взгляд устремлен на мрачное небо Лондона, мечется среди туч и ищет хоть блеклый кусочек света. Прорыв! Тонкий луч падает на землю где-то вдалеке, словно упавшая звезда в руки какому-то просителю. И это послужило спусковым механизмом. Руки, всё тело в идеальном релеве́, встала на носочки на узеньком парапете. Пируэт! Красивый, экспрессивный настолько, что нещадно волосы хлестали её по щекам оставляя легкие отметины. Один неверный шаг… Абсолют. Она и есть, этот Абсолют. Наполненная слезами, горечью осознания и счастьем одновременно. Разрываемая солнцем, отражающимся в Его глазах и в тяжести Его улыбки, которая скрывала страх. Анна спрыгнула в лужу, окатившую холодом и реальностью. Промокшая до нитки, завершая этот танец. Слезы текли по щекам ручьями, смешиваясь с дождем, но улыбка не сходила с губ – Анна бросала вызов, самой себе. Не увязнуть в этом отчаянии, не винить никого и ничего не просить! «Хватит ли у меня сил и мудрости? Так…поступать» – руки Анны всё ещё дрожали. – Эй, девушка! Уйдите оттуда! – вскрикнул полицейский, которого вызвали прохожие, заметившие странную девушку. Анна вскинула голову, заметив вторженца, лицо было бледным, но… Ее задорная, сквозь слезы улыбка и абсолютная самоотдача в этом спонтанном уличном спектакле создавали странное поле притяжения. "Главное – не сломаться. Я буду и белым, и черным лебедем. Это мой выбор." – и задорно по-детски улыбнувшись спешившему полицейскому, она почувствовала, как её щёки легко порозовели и, сорвавшись с места, со звенящим смехом умчалась со скоростью лани между домов и улочек. Она сжала веки и смеялась, выжимая остатки жалости к себе, остатки слабости. Когда открыла глаза, яркие, нежно-карие, они встретили яркий свет уличного фонаря, преломленный в каплях дождя. Остановившись напротив билборда с изображением Алана с фотосессии, сжала кулачки. "Ты никогда не пожалеешь, что связался со мной, я не допущу такой ошибки!.. Алан" – это имя колыхнуло новую волну нежности, воспоминания, как он спит рядом, как убирала его волосы с лица, смотрела на профиль и улыбка расцвела на губах, не вымученная, а настоящая. Чувство огромной, почти дерзкой уверенности накрыло словно пуховое одеяло. Довольная, легкой, почти летящей походкой теперь, Анна направилась домой. Завтра – театр. Завтра – снова видеть Алана и называть его «мистер Рикман». Завтра она будет безупречна, сильнее чем когда либо. Благодаря ему. Ради него. Эта невозможная и такая прекрасная, хрупкая тайна. Театр жил своей привычной, напряженной жизнью муравейника. Пахло краской, старыми декорациями, потом и дорогим кофе. Анна, теперь официальная солистка балетной труппы в новой постановке, двигалась по коридорам с безупречной легкостью кипариса. Ее улыбка – солнечная, открытая, чуть застенчивая – была такой же частью образа, как розовые пуанты в руке. – Анна, дорогая, ты просто чудо в этом па! – воскликнула костюмерша, поправляя лямку пачки. – Спасибо, Марта, вы просто ангел! – звонко ответила Анна, касаясь ее руки. – Аннушка, светик, не устала? Гляди, как летает! – умилялся пожилой осветитель. – С вами-то, дядя Мартин, никогда! – рассмеялась она, и смех прозвучал искренне, как капель. Но за этой сияющей маской "многообещающей особы", "милой Аннушки", кипели иные потоки. Анна чувствовала их спиной – быстрые, оценивающие взгляды из-за стопок декораций, внезапно оборвавшийся шепот при ее появлении в гримерке, слащавые комплименты, за которыми сквозила ледяная струйка зависти. – Какая легкость... почти неестественная, правда? – бросил кто-то вполголоса, пока Анна делала плие у станка. – Ох, и пробивная же рашен прима... Говорят, режиссеру очень понравилась на пробах... – шипело из-за двери душевой, нарочито пренебрежительно. Анна не стремилась узнавать, от кого конкретно ждать подвоха. Это была игра. Правила игры она усвоила быстро: сиять, быть безупречной, благодарной, недосягаемо легкой. Любить в лицо – и не давать повода для открытой войны. Настоящая жизнь, боль, бездонное счастье и горечь – были спрятаны за семью печатями. И известны лишь одному человеку. Алан Рикман стоял в глубине зала, наблюдая за репетицией балетного антракта. Его поза была расслабленно-профессиональной: руки в карманах брюк, взгляд прищуренный, аналитический. Он смотрел на Анну. На изумительные линии танца, на прыжок, казавшийся полетом, на филигранную работу стопы. Смотрел как наставник (пусть и не прямой, но статус обязывал), как мастер, оценивающий талант. Ни тени лишнего интереса. Ни намека на то, что он знает вес ее головы на своей ладони, вкус слез на губах, хрупкость ребер под пальцами или ту дикую, первозданную силу, что билась в ней в момент страсти. Анна поймала его взгляд во время вращения. Всего на миг. Глаза – все те же яркие, нежно-карие – метнули ему крошечную искорку улыбки. И тут же растворились в образе неприступной, сосредоточенной балерины. Алан лишь едва заметно кивнул, будто одобряя технику. Но внутри... Внутри буря. Контраст был оглушителен. Вот она – сияющая, недосягаемая, идеальная маска для всех. И только он знал другую: ту, что рыдала в его машине от страха и признания, ту, что шептала "Я люблю тебя" в пылу близости, что делала ему яичницу с такой простой нежностью, что перехватывало дыхание. Знание этой тайны, этого бриллианта, спрятанного под толщей льда идеальности, делало наблюдение невыносимо сладким и мучительным одновременно. Он облизнул и прикусил свои губы, потупив взгляд, достав сценарий.