Сцена 11: Сквозь боль, ты ощущаешь мои чувства.

Шли дни. Репетиции, встречи, светские рауты. Джейми, его нежная любовь. Всё будто по-прежнему. Анна играла свою роль безупречной молодой актрисы. Алан – свою: сдержанного мэтра. Они обменивались корректными репликами о работе, вежливыми улыбками в коридорах. Ничего лишнего, что могло бы навести на мысль о связи. Только мимолетные касания взглядов, несущие целые вселенные понимания. Иногда, вернувшись ночью в свой кабинет, Алан сомневался, может, это был лихорадочный сон. Фантазия уставшего мозга. Не могло же это быть реальностью? Такой накал, такая разрушительная сила чувств, словно лавина... Тогда он открывал тяжелую кожаную обложку дневника. Находил ту страницу с выведенными его же рукой неопровержимыми доказательствами: "Анна... любит меня.", "Я?.. Никогда не чувствовал себя мужчиной больше, чем сейчас." И то самое слово, ключ к замку его сомнений, безумия, вины и восторга: "Чаровница." Провёл пальцем по чернильным строчкам. Нет, он не сошел с ума. Это БЫЛО. Это есть. Этот огонь, спрятанный под пеплом будней, масками приличия, взглядами завистливых коллег, горел в нем тихо и неумолимо. Каждая репетиция, каждый ее взгляд, каждый идеальный прыжок – были напоминанием. Напоминанием о хрупкости льда, под которым бушует пламя. И о том, что только он знает – какой невероятной силой, каким истинным бриллиантом сияет его "Чаровница" под маской. Тайна, страшная и прекрасная, связывала их крепче любых слов. Тишину гримерной нарушало только ровное тиканье старинных часов на стене и сдержанное шуршание бумаги. Алан сидел за столом, отгороженный от суеты театра. Перед ним лежал раскрытый толстый кожаный дневник. Ручка замерла над чистой страницей. Мысли путались, обрываясь на полуслове. Хотел описать тяжесть вины после вчерашнего ужина с Риммой, пустоту за столом, контрастирующую с теплым хаосом той кухни... Но слова не шли. Вместо них – навязчивый образ. Утро. Солнечные лучи. Ее лицо. Осторожно, будто заглядывая в запретный тайник, перевернул несколько страниц назад. И там – оно – Слово. Выведенное с необычной тщательностью, каллиграфическое, жирное от чернил. Оно выделялось на фоне его обычного, слегка нервного почерка, как драгоценный камень в грубой оправе. Алан замер. Потом медленно, почти ритуально, коснулся кончиком мизинца букв. Шершавость бумаги, гладкость засохших чернил. Провел. Потом – указательным пальцем, медленно, как бы очерчивая контур. Безымянным. Каждое прикосновение было физическим воспоминанием. Не о страсти, нет. О нежности утра. О недетской, не дерзкой силе духа в светло-карих глазах, в принятии любви как дара, который...он обронил случайно, и она обещала хранить его, как самый счастливый момент своей жизни. Алан стиснул зубы, зажмурился, но картина встала перед внутренним взором с пугающей ясностью: Лучи рассвета, пробивающиеся сквозь шторы. Она, лежащая рядом – округлое личико, расслабленное во сне, реснички веером. Потом – проснувшиеся глаза. Смотрящие на него без тени осуждения, без упрека за его "слабость". Только – любовь. Глубокая, беззащитная, всепрощающая. "Чаровница..." – прошептал он беззвучно. Облизнул пересохшую кожу губ, словно пытаясь снова ощутить вкус поцелуя, соленый от слез или сладкий от смеха. – Алан? Голос прозвучал как удар хлыста. Резко, неожиданно. Он дернулся всем телом, инстинктивно сжимая страницы дневника в кулаке. Мгновение – и на лице не осталось ничего, кроме вежливой, слегка отстраненной маски наставника. Будто не грезил наяву, а просто задремал над скучным сценарием. Глаза, еще секунду назад полные мучительной нежности, стали ясными, профессионально-внимательными. – Мне вот тут не очень понятно, как сыграть этот момент... – повторила актриса, стоявшая в дверях, держа в руках испещренный пометками текст. Она смотрела на него с ожиданием. – Да, конечно, – ответил Алан. Голос был ровный, спокойный, без малейшей хрипоты. Одним плавным движением незаметно сложил страницы дневника, аккуратно зажав пальцы между теми самыми, где жило слово, как закладку. Потом закрыл тяжелую обложку с глухим стуком и забросил дневник в сумку для сценариев. Движение было быстрым, решительным – как запирают сундук с самым тяжким, самым сладким грехом. Его личный маленький тайник. С такой тяжелой, невыносимо прекрасной тайной внутри. Он бросил быстрый взгляд на сумку, лежащую теперь на стуле. И в этот миг ему показалось, что оттуда, из глубины кожи и бумаги, доносится едва уловимый ветерок, несущий знакомый, сводящий с ума запах. Резко мотнул головой, словно отгоняя наваждение. "Галлюцинации усталого человека," – сухо констатировал про себя. – Пойдемте, разберем, – сказал он актрисе, поднявшись, уже направляясь к двери. Полностью отрешился от того воспоминания, снова став непревзойдённым мастером, скромным наставником. Вышел в просторный репетиционный зал, где актеры отрабатывали мизансцену. Свет софитов, голоса, запах дерева, пола и пыли. Алан включился в работу мгновенно, его замечания были точны, взгляд – острым. Но где-то на периферии сознания, как назойливый мотив, звучало: в соседнем зале, за тонкой стеной, репетировали балет. Там была Анна. И он, сквозь гул голосов и стук каблуков, мечтал – всего на миг – увидеть ее парящий силуэт, безупречное Па. Увидеть, как этот бриллиант сияет здесь и сейчас. Прошло несколько дней в очень сложных и изнурительных репетициях, когда актёры успевали, разве что, поспать прямо в зале или гримерке. Спектакль назывался "Песнь Икара". Это была современная, почти мифологическая притча о неприкасаемой любви, о дерзости перед лицом рока. Анна играла Элис, жрицу древнего культа Солнца, обреченную на вечное служение и целомудрие. Алан – Хелен, бродячего философа, одержимого демоном, чьи дерзкие теории о природе светила и собственной свободе бросали вызов догмам и влекли ее, как мотылька на огонь. Их дуэт на сцене был электризующим. Каждая сцена – танцем притяжения и отталкивания. Когда Элис, в простых льняных одеждах, с венком из сухих трав на волосах, подходила к Хелену, зал замирал. Глаза её, полные запретного любопытства и ужаса, искали в его взгляде – то ли ответы, то ли погибель. Вот середина спектакля. Пустынный берег на закате. Огромный, стилизованный диск "солнца" из меди и стекла висит над сценой, окрашивая все в багряные и золотые тона. Элис, стоя спиной к зрителю, смотрит на "солнце". Голос дрожит от принятого решения, от жертвенности: – Они зовут меня верной Жрицей. Стражем Вечного Света... Но что значат их слова пред Истиной? – сложила руки на груди, опустив голову, и заговорила чуть тише. – Я видела Солнце не на алтаре из камня, а в очертаниях твоего лица, когда ты говорил о звездах. Я слышала его гимн не в молитвах, а в биении крови у виска, когда твоя рука касалась моей... – посмотрела в сторону партнёра. Волосы всколыхнулись, как и струящаяся одежда. – Я не могу не гореть, Хелен. Даже зная, что это сожжет меня дотла. Это не грех... Это дар. Последний, самый яркий дар небес моему сердцу. Возьми его. Пока я еще могу дать. – оборачивается к нему, протягивая руки и делая несмелые шаги. Слезы блестят на ресницах, но не падают. Лицо – полно священной решимости и невыносимой нежности. Хелен стоит в нескольких шагах, фигура напряжена. В глазах – буря: благоговение перед ее жертвой, ужас перед последствиями, неукротимая страсть, прорывающая все барьеры разума. – Ты говоришь о даре? Ты и есть дар, Элис! – строго свёл брови вместе. – Чистый, как первый луч, падающий на темную землю. Я пришел не за тем, чтобы погубить тебя! – отмахнулся рукой, будто разрезая пространство. – Я пришел... чтобы увидеть. Понять. – глубоко вдохнул, облизнув губы. – Ты показала мне солнце не как раскаленный шар, а как... живое сердце мира. И теперь... как я могу уйти? Как я могу оставить это сердце биться в одиночестве? Ты – моя гибель, Элис. И мой... единственный восторг. Я готов в твоих лучах сгореть. – делает шаг вперед. Потом еще один. Расстояние между ними тает. – ...а я все это время думала, что ты ненавидишь меня... – касается его рук, робко улыбаясь, опустила взгляд. – Ненавидеть? – усмехнулся. – Это было бы слишком просто, Элис. Слишком... человечно. – держит её вплотную к себе, провел другой рукой по щеке девушки, заглядывая в глаза. По его телу пробегает ток. – Я... – сглотнул и вполголоса. – ... я одержим тобой. Как безумец... грешник перед ликом святыни. – нежно касается её губ своими. Поцелуй не был страстным объятием, как на той репетиции. Он был медленным, почти церемониальным. Хелен бережно коснулся губами лба Элис. Потом его губы скользнули вниз, к ее губам. Их соприкосновение длилось вечность в три секунды. Не было страсти, видимой зрителю. Была невероятная концентрация чувства: благоговение, боль, обреченность, безмерная нежность. Искра, родившаяся в пустом театре месяцы назад, вспыхнула на глазах у сотен людей, и по своей энергетике была похожа на взрыв бомбы. Но не обжигала – а пробирала до костей. Зал замер в абсолютной, гробовой тишине. Мурашки бежали по коже даже у самых скептичных критиков в первых рядах. Это была не игра, а чистое, неприкрытое пересечение душ на краю бездны. Алан и Анна исчезли. Остались только Хелен и Элис, обреченные перед лицом вечности. Элис мягко отстранилась. Взгляд ее был ясным, спокойным, полным странного мира. Она подняла руку, указывая на заходящее "солнце", к которому она шла, чтобы сгореть. Хелен понял. Лицо исказила немота отчаяния и принятия. Сделал шаг назад. Занавес медленно пополз вниз под первые, робкие хлопки, которые мгновенно переросли в оглушительную бурю оваций. Актёры с улыбкой держались за руки и выходили на поклон несколько раз, пока любезный диктор называл их имена и какие роли те играли. Воздух гудел от адреналина, восторга, усталости. Гримерные были завалены цветами. Актеры, как всегда после спектаклей, обнимались, смеялись, кричали от счастья, вытирая грим и пот. Все говорили разом: – Ты видел лица в первом ряду? Они плакали! – Овация стоя! Просто взорвали зал! – А этот поцелуй?! Боже, мурашки! Как вам удалось?! – Анна, ты богиня! Алан, вы гений! Анна, все еще в легком льняном платье, с венком, съехавшим набок, сияла. Но это было сияние профессионала. Ее глаза искали Алана. Он стоял чуть в стороне, беседуя с режиссером, тоже улыбаясь, принимая поздравления. Выглядел собранным, удовлетворенным, слегка усталым мэтром. Их взгляды встретились сквозь толпу. Мгновение. Океан понимания, боли, триумфа и усталости пронесся между ними за долю секунды. Анна первой подошла, протягивая руку для профессионального рукопожатия. – Поздравляю, Алан. Вы были... невероятны. – голос ровный, теплый, с легкой хрипотцой от напряжения. Пальцы холодные слегка сжали его ладонь – на микросекунду дольше, чем нужно. – Спасибо, Анна. И вас – поздравляю. Вы... блистали. – улыбка была искренней, но сдержанной. Взгляд скользнул по ее лицу, запоминая этот момент сияния, зная, что под гримом, уже почти смытым, скрывались следы их страсти неделю назад – засос, тщательно замазанный тональным кремом. Его пальцы ответили легким, почти неощутимым давлением, прежде чем отпустить. И тут ворвался Джейми. Букет огромных, нежных белых лилий в руках. Лицо сияло восторгом и гордостью. – АНЮТААА! – крикнул он, наплевав на приличия. Бросил цветы на ближайший стол и буквально подхватил Анну на руки, закружив в воздухе. – Ты! Была! Потрясающей! Просто космос! Я плакал! Все плакали! Анна вскрикнула от неожиданности, потом засмеялась – искренне, но чуть напряженно. Взгляд метнулся к Алану. Он наблюдал за этой сценой. Сначала – микроскопическая задержка дыхания, едва заметное напряжение в уголках губ. Он видел, как ее тело на миг застыло в объятиях Джейми. Но затем принял выражение лица вежливой, чуть смущенной снисходительности. Слегка улыбнулся, кивнув Джейми. – Молодец, что поддерживаешь ее. – выглядело естественно: уважаемый актер, которого искренняя, но немного бесцеремонная радость молодого влюбленного слегка смущает. Маска держалась безупречно. Но внутри... внутри что-то холодное и тяжелое сжалось в комок при виде ее в чужих руках. Видел мимолетную тень в ее глазах, когда смотрела на него поверх плеча Джейми – тень вины и тоски. Алан быстро отвел взгляд, делая вид, что заинтересованно рассматривает огромный букет от театрального совета. Триумф был горько-сладким. Пламя их сцены горело теперь в памяти множества зрителей, в их собственных сердцах и тяжелом слове, запертом в его сумке. Вокруг бушевала жизнь, цветы и восторженные зрители. Через день Алан уехал на съемки очередной части "Гарри Поттера", где играл роль усталого, мудрого зельевара. Это стало спасительным якорем. Новый континент, новый ритм, мощный поток работы, захлестнувший с головой. Здесь, вдалеке от театральных кулис, пропитанных ее запахом, дышать казалось легче. Вина отступила, придавленная тяжелыми костюмами, сложными диалогами, бесконечными дублями. Римма прилетела к нему на неделю, но осталась на месяц. Ее появление было как глоток чистого воздуха после душной студии. Они гуляли по старым улочкам, его рука твердо держала ее – не с трепетом, а с привычной, надежной нежностью. Уверенность, спокойная сила Риммы, рассказы о фонде – все это было понятным, родным, не требующим душевных надрывов. Фотосессия для глянца? "Конечно, дорогая," – улыбнулся он, обнимая ее за талию перед объективами. Сияющая пара. Мэтр и его гражданская жена, опора и вдохновение. В кадре их улыбки были искренними. Алан был искренне рад ее теплу, присутствию. Его постель снова знала только ее тело – знакомое, любимое, не вызывающее бурь, а дающее тихое, глубокое удовлетворение. Этот месяц стал месяцем штиля. Месяцем простых радостей по прошлому и привычному. Алан успокоился, поверил, что корабль души нашел спокойную гавань. Анна, ее любовь, их безумная тайна – все это казалось сном на другой планете, тускнеющим под ярким солнцем и теплом руки Риммы. Ее рука в его руке – вот что было важно. Единственно важно. Глубоким вечером в гостинице. Он слегка перебрал на вечернем ужине. Виски, смешанное с усталостью и облегчением от удачного съемочного дня, сделало мир мягким, размытым. Вернувшись в тишину своего временного кабинета – просторная комната с видом на ночной город, заваленная сценариями и книгами, – споткнулся о свою дорожную сумку. Знакомую и тяжелую, что стояла у дивана, немой укор, напоминание о том, что он привез с собой не только костюмы. Механически, почти не думая, расстегнул молнию. Достал толстый кожаный дневник. Вес в руках был неожиданно знакомым и тревожным. Разлепил слипающиеся веки, прищурился от света настольной лампы. Начал листать. Сначала с легкой, пьяной усмешкой, читая заметки о первых днях съемок, о капризах режиссера, о смешном случае с париком. "Ха, и не стыдно?" – пробормотал он себе под нос, улыбаясь глупости какой-то записи. Листал дальше, улыбка блуждала по губам. И вот он, тот разворот с заветной надписью. А после – страницы стали чище, записи – лаконичнее, профессиональнее. Листал чуть быстрее, улыбка начала гаснуть. Потом – еще быстрее. Пальцы заметались по бумаге. Пусто. После той страницы... ничего про... Ни слова... Ни намека... Как будто стена. Как будто жизнь разделилась на "до" и "после", и в "после" места для этого не было. По его телу бежали мурашки и боль от отчаяния. Долистал до конца. До последней чистой страницы, ища там хотя бы спрятанную букву её имени. Улыбка спала с его лица, как маска. Воздух вырвался из легких коротким, сдавленным стоном. Закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла. Образ нежного утра. Солнечные лучи на ее спящем лице. Яркие, нежно-карие глаза, проснувшиеся и смотрящие на него с такой любовью, без тени упрека за его слабость, за его бегство. "Анна..." – прошептал в тишину комнаты. И по щеке, горячей от виски и стыда, скатилась тяжелая слеза. Она оставила влажный след на щеке, жгучую полосу в душе. Это было все, что осталось. Страница в дневнике. Больше он не писал. Не смел, это было бы ещё большим предательством. Алан беззвучно плакал над своим дневником, то... что он никогда бы себе не позволил, если бы не виски. Утро следующего дня застало его уже бодрым и подтянутым. Темные круги под глазами были тщательно замаскированы. Он крепко обнимал Римму за завтраком в отеле, смеялся над рассказом о вчерашней экскурсии, сиял рядом с ней на прогулке перед вылетом на площадку. Профессионал и любящий мужчина. Они – единая надежная гавань. Но внутри... внутри душа кричала. Кричала о пустоте, о предательстве не только Риммы, но и той любви, того дара, что ему доверили. Не мог даже заикнуться. Никому. Никогда. Его карьера, репутация, дело всей жизни – помощь молодым актерам, которым он теперь с удвоенной силой давал советы, пытаясь заглушить собственный крик. Карьера Анны – хрупкий росток, который он боялся погубить одним неосторожным словом или взглядом. Он выбрал уйти в работу с головой. Стал писать в дневнике чаще, больше, нарочито много – о сценах, о погоде, о прочитанных книгах, о встречах с коллегами. Страницы множились. Тяжелая кожаная обложка разбухала от новых записей. Цель была проста и безумна: побыстрее увести ту заветную страницу вглубь. Сделать ее поиск трудом. Засыпать ее тоннами незначащих слов, как заваливают вход в гробницу. Чтобы случайно, в минуту слабости, пальцы не нашли ее сразу. Чтобы нужно было копаться, листать, вспоминать... И, возможно, передумать, одуматься. Этот ритуал письма стал навязчивым. Каждый вечер чернила ложились ровными строчками, а сердце сжималось будто в тисках. И каждый раз, закрывая дневник, он непроизвольно стискивал пальцы, будто запирая собственное сердце в тщетной попытке заглушить вопрос, который бился, как птица в клетке: "Оно еще там?" Он боялся, что однажды откроет – а слово исчезло, стерлось, как сон. И боялся еще больше – что оно все еще там. Слёзы подступали, как только он думал об этом. Напоминание о том, что штиль – лишь передышка, а гавань – иллюзия. Что пламя, однажды зажженное, не гаснет, оно лишь тлеет под пеплом его страха и новых страниц, ожидая ветра. Прошло уже больше трех месяцев. Римма полностью уходила вечерами в работу, занимавшую её, опасным водоворотом, в который старалась не впутывать мужа. Алан для неё всегда был чуть эксцентричен, слишком ранимый, казался спокойным, но был и вспыльчивым. Она прекрасно знала его и видела беспокойство, но Алан объяснял это нервными ролями, положением дел в стране, матчем по бейсболу, даже походом на скачки. А учитывая ранимость творческой души, Римма вздыхала и говорила себе: "Сам расскажет, если сочтёт нужным". Вечером тишина его гостиничного номера внезапно стала невыносимой. Гул кондиционера превратился в назойливый шепот, напоминающий шорох театральных кулис, скрип паркета под легкими шагами. Пальцы сами потянулись к телефону, лежавшему на столе рядом с остывшей чашкой чая. Экран вспыхнул ослепительно-холодным светом. Алан механически пролистал контакты. Остановился. Анна. Имя горело на экране как запретный знак, как открытая рана. Просто вежливость. Коллега. Наставник интересуется успехами талантливой ученицы. Разум подсовывал убедительные, гладкие отговорки. Рука дрогнула, но пальцы уже набирали сообщение, помимо его воли: "Добрый день, Анна. Как ваши репетиции? Надеюсь иметь удовольствие увидеть вашу Жизель в конце этого месяца." Текст казался сухим, корректным, безупречно профессиональным. Но в тишине комнаты звучал громом. Он знал, что стоит ей ответить – одним словом, одним смайлом – и хлипкая плотина его "штиля" рухнет. Челюсть его резко сжалась, мышцы напряглись до боли. Поднял взгляд от экрана, впиваясь взглядом в узор на шторах, в тени на стене, в отражение в темном окне – куда угодно, лишь бы отрезвить собственные мысли, поймать бегущее безумие. Что ты делаешь? – кричал внутренний голос. Ты же все решил! Ты выбрал покой! Римма здесь! Резким, почти яростным движением он вышел из сообщений. Не отправил. Не сохранил черновик. Просто вышел. Телефон был тяжелым и горячим в его ладони. Стучал им по раскрытой ладони другой руки – раз, два, три. Тупой, наказывающий ритм. Потом швырнул его на стол. Девайс скользнул по полированной поверхности и замер у края, немое обвинение. Ладонь впилась в волосы, убирая их со лба, зачесывая резко назад, будто пытаясь смахнуть наваждение, стереть саму мысль. Дыхание стало частым, поверхностным. – Алан? Всё в порядке? Голос Риммы. Он вздрогнул, как пойманный на месте преступления. Она стояла в дверях спальни, в мягком халате, глаза – чуть расширенные от беспокойства, но добрые. Он мгновенно – раньше, чем осознал – улыбнулся ей. С нежностью или искренностью? Нет. Это был инстинктивный жест утопающего, хватающегося за единственный видимый спасательный круг. Шагнул к ней, тут же взял руку в свои, сжал крепко, слишком крепко, будто боясь, что его унесет течением, если отпустит. Римма слегка удивилась, ее пальцы ответили на давление. Посмотрела на его лицо – на остатки напряжения у глаз. Её лицо смягчилось понимающей, ласковой улыбкой. Ах, работа, – прочитал он в ее взгляде. Вечно он так переживает из-за ролей, из-за сцен. Такой чувствительный. Мой Алан. Ее интерпретация была спасительным заблуждением, щитом между ним и правдой. Притянул ее к себе, обнял, погрузив лицо в волосы. Знакомый, тяжеловатый парфюм, контрастирующий с призраком легких духов с горчинкой. Он глубоко вдохнул, целуя ее макушку, ищущий убежища, подтверждения реальности этого мира, этого выбора. – Всё хорошо, дорогая, – прошептал в ее волосы, голос чуть хриплый, но уверенный. – Просто... мысли. Работа....театр... Пока Алан держал Римму, пока чувствовал, незыблемое, надежное присутствие своей женщины, по его телу разлилось спасительное тепло. Настоящее, не призрачное. Она обняла его, крепко прижимаясь к груди своей щёчкой, поглаживала успокаивающе. От его сердца – к кончикам пальцев – пробежала лавина тепла. Это было облегчение. Тревога, вина, безумный порыв к телефону – отступили, затоптанные сиюминутной, животворной правдой этого объятия. Римма была здесь. В этот миг, целуя её, чувствуя ответное доверчивое объятье, он почти поверил, что этого достаточно. Что это тепло – единственное, в котором он по-настоящему нуждается. Почти. Где-то в глубине, под слоем облегчения, лежал холодный камень неотправленного сообщения и немого воспоминания в дневнике, но сейчас он позволял себе его не замечать. Сейчас было тепло Риммы, его спасение, пусть временное, иллюзорное, но – спасение. А где-то далеко, в театре Лондона, запах дезинфекции, пудры и чужих духов. Анна затягивала ленту пуанты у зеркала, отражение – идеальная линия грации, концентрации. Но под слоем грима и профессиональной маски жила другая Анна. Та, что знала: за спиной «любимой примы», «многообещающей звезды», шелестели ядовитые шепотки. Зависть в театре – тихий убийца, разъедающий радость. Она вошла в кабинку туалета, притворив дверь. И тут – голоса, шипящие, как змеи, две солистки из кордебалета, не подозревавшие о слушателе. – ...ну и что, что прыгает как перышко? Говорят, всё решают не ноги, а умение улечься в нужную постель... – Ты про режиссёра? Ох, и не стыдно ей, папик с бородой! Хотя... кто бы отказался от протекции? Просто наша Аннушка подстилка настоящая. – Шустрее? Наглая, вот она какая! Джейми-то бедный, дурачок, верит, что она чиста как слеза! А она, глядишь, уже и с постановщицей... хоть та баба, но кто их разберет... – Гаденькая карьеристка. И лицемерка. Улыбается всем в глаза, а сама... Слова впивались, как иголки. Больно и унизительно. Самолюбие сжалось в крошечный, окровавленный комок. Анна прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Слезы – горячие, предательские – навернулись и покатились по щекам, смывая тушь. Смахнула их тыльной стороной руки грубо, зло на саму себя. Дура! Зачем слушала? Выждала, пока ядовитые смешки и шаги не стихли вдалеке. Вышла. Пустой туалет. Подошла к раковине, включила ледяную воду. Плеснула на лицо – резко, много и хлопнула по щекам. Холод обжег кожу, прошиб до костей, приглушил жгучую боль внутри. Она посмотрела на свои руки в струе воды – худые, сильные, с мозолями, дрожащие. Тело легко дрожало от сдерживаемых слёз. Красные глаза так подходили умирающей Жизель. "Они... в какой-то степени правы... – прошептало предательское эхо в голове. – Я ведь... переспала с папиком... с Рикманом. – поджала болезненно губы в полуулыбке. – Я бы сделала это снова. Всё, чтобы оказаться в его объятьях". Взглянула на свое отражение, белая, почти прозрачная. Белесые волосы, выбившиеся из пучка, прилипли ко лбу и вискам, она была похожа на кролика. Нежное личико казалось детски беспомощным в этом жестоком свете ламп. Очень худенькая. Хрупкая как тростинка. "Джейми..." – мысль о его наивной вере, об объятиях после премьеры, о ее лжи – ударила новой волной тошноты. Резко помотала головой, будто отгоняя ос. Еще раз шлепнула себя ладонями по щекам – звонко, больно. Хватит! Приложила мокрую ладонь к груди, над сердцем, которое колотилось, как птичка в клетке. Прикрыла глаза. "Дайте мне сил, мэтр... – молитва была беззвучной, отчаянной. – Для этого спектакля. Для Жизели. Всё... Все движения. Каждую дрожь, каждый вздох, каждую слезу на сцене..." Открыла глаза. Провела мокрыми пальцами по своему отражению в зеркале. Не по щеке – по стеклу. Легко, медленно, будто касаясь чьей-то руки по ту сторону. Воображение услужливо нарисовало его ладонь, теплую, сильную, с характерными прожилками, прижатую к стеклу с обратной стороны, отвечающую на ее прикосновение. И случилось чудо: она почувствовала тепло. Не на пальцах – внутри, в груди. Разливающееся, спасительное. Робкая, но неотразимая улыбка тронула губы – сначала неуверенно, потом шире, светлея. Как будто внутри включили лампочку. Бледность отступила, щеки залил румянец, глаза загорелись изнутри тем самым неуловимым светом, который сводил с ума Алана. Распустившийся цветок посреди бетонной пустыни туалета. Сила. Его сила. Их сила чувств, словно вихрь. Выпрямилась. Взяла полотенце, промокнула лицо, поправила волосы. Взгляд в зеркале стал ясным, твердым, гордым. Вошла в репетиционный зал. Музыка, шарканье пуантов, голоса балетмейстера. Прошла к станку, не глядя на шепчущихся в углу "подруг". Подбородок – гордо вздернут. Спина – тростинка, выпрямленная ветром. Начала разминку. Каждое движение, каждое плие, каждое растяжение было наполнено новой, тихой яростью и безмерной нежностью. Она танцевала ради вечной тайны. Ради того, чтобы быть звездой, о которой он никогда не пожалеет. Всепоглощающая боль сплетен сгорала в топке ее преданности. Оставался только танец. И его имя, выжженное в сердце, обжигающее сознание, но... не произнесённое с тех пор.