Сцена 12 - Жизель

Воздух в переполненном зале вибрировал от предвкушения. Шелк и бархат, шепот знатоков, блеск биноклей – все было подчинено магии начала. Актриса стояла за кулисой в призрачно-белом тюле Виллисы, ее силуэт, невесомый и хрупкий, казался вырезанным из лунного света. Макияж подчеркивал гигантские, трагические глаза и мертвенную бледность Жизели, потерявшей любовь и жизнь. Ни тени той «карьеристки» из сплетен – только чистота обреченной души, застывшая в каждом нервном мускуле ее изможденного тела. Занавес взметнулся. И началось чудо. Ее Жизель была живой искоркой – резвой, кокетливой, безумно влюбленной. Прыжки – воздушные, с задорным щелчком каблучка, вращения – стремительные, как вихрь радости. В сцене с Альбертом (графом Лотар, скрывающим титул), ее лицо излучало такое наивное обожание, что зал затаил дыхание. Когда же правда вскрывалась, слом девушки был физически ощутим – руки, цепляющиеся за воздух, будто ища опоры; спина, сгорбленная под ударом; глаза, наполнявшиеся не слезами, а самой тьмой отчаяния. Сумасшествие танцевалось не истерикой, а леденящей тишиной движений – механические шаги, пустой взгляд, пальцы, бессознательно теребящие воротник крестьянского платья. Падая замертво у ног матери, она была уже не девушкой, а сломанной куклой. И вот Анна – королева ночи – Виллиса. Дух, лишенный сердца, но помнящий боль. Ее выход из могилы был похож на материализацию лунного луча. Движения утратили земную тяжесть, став скользящими, бесшумными, невероятно тягучими. Каждое arabesque, каждое attitude – невероятная линия, вычерченная в пространстве с математической точностью и поэтической грацией. Техника была безупречна до головокружения: фуэте – как струя воды, ровная и бесконечная; прыжки – бесшумные, парящие, будто взаправду держали невидимые руки. Но главным была игра лица. Под холодной маской Виллисы жила Жизель. Когда появлялся преследуемый виллисами Альберт, в ее глазах – пустых для всех – вспыхивала на миг мука узнавания, немой вопрос, жалость. Словно древний лед раскалывался, обнажая на мгновение незаживающую рану. Потом маска Виллисы-мстительницы наделась вновь. Танец с Альбертом был дуэтом жизни и смерти: она – холодная, неумолимая сила, он – отчаянная мольба. Касания его – не любовь, а приговор, исполняемый с ледяной, аристократичной жестокостью. Труппа виртуозно вторила ей. Кордебалет виллис был единым, зловещим организмом – их синхронные прыжки, скользящие шаги, мертвенно-белые тюльники создавали атмосферу гипнотического, неотвратимого рока. Тени среди лунных берез. На заднем ряду партера, почти в темноте, сидел Алан Рикман. Бинокль в его руках был направлен исключительно на одну актрису – на Анну. На его губах играла сдержанная, но глубокая улыбка профессионального восхищения. В груди разливалось гордое – почти отцовское – чувство триумфа за ее гениальность. Он видел каждую микро-тень эмоции на ее лице, каждую безупречную линию тела, каждую дрожь кончиков пальцев. Мысленно шептал, как шептал многим талантливым ученикам за долгие годы, но без задней мысли: "Молодец, девочка моя. Блестяще." Но именно в этот миг, когда ласковая мысль "моя девочка" нежно коснулась образа Анны-Жизели на сцене, в его сердце вонзился острый, неожиданный укол боли. Глубокая, жгучая тоска. Это было не просто профессиональное признание. Это было осознание той бездны, что лежала между ним и этой "девочкой" на сцене. Между его словами и их тайным, запретным смыслом, который знали только двое. Между гордостью и неискупимой виной, теплым чувством и той дикой страстью, что жгла душу воспоминаниями. Он чуть опустил бинокль, глубоко вдохнул, пытаясь заглушить этот внезапный спазм. На сцене нарастал финал. Жизель-Анна, защищая Альберта от безжалостных сестер, танцевала свой прощальный дуэт с возлюбленным-предателем. Движения были наполнены нечеловеческой грустью и прощением. Алан знал, что сейчас случится кульминация – исчезновение Виллисы на рассвете. Его пальцы бессознательно сжали рукоятку бинокля. Боль в сердце смешалась с предвкушением ее триумфа и горечью неизбежного финала – и балета, и их собственной невозможной истории. Он снова поднял бинокль. Ему нужно было видеть каждое ее движение. До конца. Музыка лилась ледяным потоком скорби. Анна-Жизель парила в центре круга виллис, белый тюль мерцал в синеватом свете «лунного» софита. Каждое фуэте было воплощением отрешенной красоты и обреченности. Анна готовилась к кульминационному падению – исчезновению призрака с первым лучом рассвета. И вдруг – укол. Острый, жгучий, как укус осы, впился в подушечку правой стопы, глубоко впиваясь в мякоть, зажатую жесткой тканью пуанта. Анна едва не сбилась с вращения. Что?! Мысль пронеслась молнией: Заноза? Но боль была слишком знакомой, слишком человеческой, чтобы быть случайностью. В голове всплыли жуткие рассказы балетных ветеранов: "Каждый шаг по сцене – боль". Теперь она понимала почему. Цинизм, выкованный сплетнями и борьбой, взметнулся, как щит. Не сейчас. НЕ СЕЙЧАС. Гордость, та самая, что заставляла держать подбородок высоко после грязных разговоров, закалила взгляд. Она посылала телу приказ: ИГНОРИРОВАТЬ. Профессионализм, доведенный до автоматизма, взял верх. Музыка вела. Сцена ждала. Анна завершила серию фуэте – безупречно, с ледяной грацией королевы виллис. Но когда она соскользнула в следующее движение – легко привстать на пальцах левой ноги – правая стопа оставила на темном деревянном полу короткую, алую полоску, невидимую зрителям в партере. Холодная испарина мгновенно выступила на лбу, вдоль позвоночника. В глазах поплыли темные пятна, краски мира смешались в мутную акварель. Воздух стал густым и тягучим. Каждый нерв в ступне кричал от адской агонии. Острый осколок впивался глубже при малейшем нажатии, пульсируя огненными волнами, которые бились в висок синхронно с бешеным стуком сердца. Анна инстинктивно старалась перенести вес на левую ногу, стать легкой как перышко, едва касаясь раненой стопой пола. Но даже этот мимолетный контакт отзывался новой вспышкой жгучей муки, заставляя зубы сжиматься до хруста. И все же... чувствовала тепло крови, растекающейся внутри пуанта, липкую влагу, смешивающуюся с потом. Каждый шаг, каждое приземление на правую ногу отзывалось новым взрывом боли, от которого сводило челюсти. Но ее Жизель должна была уйти красиво. Исчезнуть, простив возлюбленного. Последние такты. Музыка нарастала к кульминации рассвета. Анна-Жизель, собрав последние силы духа и тела, сделала протяжный, скользящий шаг назад, к «могиле», руки, простертые к Альберту в немом прощании. Лицо – маска вечной печали и освобождения и в этот миг, когда должен был прозвучать финальный аккорд и погаснуть свет, силы окончательно оставили ее. Не драматический жест Виллисы, а настоящий, физический коллапс. Анна рухнула вперед, как подкошенный цветок. Альберт, ловя финальную ноту, инстинктивно бросился вперед. Его руки подхватили ее падающее тело за миг до того, как оно коснулось сцены. Это выглядело частью спектакля – трагической кульминацией. Занавес стремительно пошел вниз под нарастающие, но еще недоуменные овации. Зал не понял, что увидел реальную катастрофу. За кулисами – мгновенная тишина, сменившаяся хаосом. – Анна! – подбежал кто-то из труппы. – Что случилось?! – шумели испуганные девушки кордебалета. – Боже, кровь! Посмотрите на пол! Анну уже подхватили на руки костюмерша и ассистент режиссера. Лицо ее было мертвенно-белым, глаза закатывались, губы синели. Из правой пуанты сочилась алая струйка, окрашивая белый носок. И тут, как из-под земли, возник ОН. Мэтр расшвырял загородивших путь растерянных статистов одним движением плеча. – Дорогу! – прорычал Алан, голос сорвался на хрип. Не спрашивая, не объясняя, вырвал приму из рук женщин – легко, как ребенка, прижал к себе, чувствуя ледяной пот, слабость в ее теле. – Скорая! Где скорая?! – крикнул в общий гул, не ожидая ответа. Он видел машину у служебного входа, дежурившую на премьере – стандартная мера предосторожности. Мужчина понес Анну. Не к медпункту театра – прямо к выходу. Сквозь толпу, сквозь крики, сквозь Джейми, который только что ворвался за кулисы с огромным букетом роз. Восторг на лице молодого человека сменился шоком и ужасом. – Анна?! Что?! Алан, куда?! – Прости, Джейми, не могу ждать! – бросил Алан через плечо, даже не замедляя шаг. Он не мог терять и секунды. Джейми замер, букет роз выпал из его рук, рассыпаясь кровавыми лепестками по грязному полу кулис. Он видел только стремительно удаляющуюся спину Алана Рикмана, несущего его девушку, и слабую, бледную руку Анны, беспомощно свисающую через его плечо. Мэтр выскочил на ночной воздух. Рычание мотора "скорой" было самым желанным звуком. Фельдшер распахнул двери. Мужчина бережно, но быстро положил Анну на носилки. Фельдшер тут же приступил к работе, накладывая жгут выше раны, а именно на икре, подключая капельницу к вене на сгибе локтя. – Рана... в ступне... шок... – выдавил Рикман задыхаясь. – Она танцевала... до конца...пока не упала. Двери захлопнулись. Сирена скорой помощи взвыла. Машина рванула от тротуара. Джейми выбежал на крыльцо и увидел лишь мигающие красные огни, растворяющиеся в ночном потоке машин. Он стоял, опустошенный, не понимая, как его мир рухнул за пять минут. Смотрел в пустоту, где только что был самый важный человек в жизни, спасенная тем, кого он считал лишь ее наставником. Первый холодный укол сомнения вонзился в сердце. Скорая доставила Анну в приёмный покой ближайшей больницы. Яркий свет ламп, резкий запах антисептика, металлический лязг инструментов. Анна лежала на каталке, бледная как простыня, дыхание – поверхностное, прерывистое. Пока медперсонал готовил её к осмотру, Алану разрешили остаться рядом лишь на несколько минут. Он сидел на откидном сиденье у стены, его большая, теплая рука крепко сжимала безвольную ладошку. Большим пальцем бессознательно гладил ее костяшки – ритмично, успокаивающе, будто пытаясь передать свою силу, свою яростную волю к ее пробуждению. – Девочка моя... держись, – шептал он, глаза не отрываясь от ее лица, от синевы под глазами, от влажных прядей волос на лбу. Персонал работал быстро, четко. Медсестра осторожно сняла левый пуант – чистый. Правый... Когда размотали ленту и сняли жесткий носок, раздался тихий, но отчетливый полу-стон жалости этой медсестры к юной артистке. На подушечке стопы, прямо между большим и вторым пальцем, торчал осколок стекла. Небольшой, но толстый. Он был воткнут глубоко в специальную гелевую подушечку внутри пуанта, продавлен методичным давлением танца пока не вошел вглубь тканей, но – критически важно – не в сам палец. Если бы стекло вошло в большой палец, сухожилие, нерв... карьера могла бы закончиться. Судьба распорядилась иначе: рана была глубокой, рваной, мучительно болезненной, но не калечащей. Танцевать после выздоровления – можно. – Боже... как она... дотянула... – пробормотал врач, аккуратно накладывая зажим. Алан лишь мрачно кивнул – он видел это, считывал по лицу Анны, по тому...как она играла и поэтому не успел занавес опуститься, а он уже бежал по коридору в гримёрку. Анна вздрогнула всем телом от боли, застонала сквозь туман беспамятства, когда антисептик коснулся раны. Пальцы сжали руку Алана. – Я здесь, Анна, я здесь, – наклонился он ближе, бледнея, его губы почти касались ее уха. – Держись. Почти всё. Ты молодец. Извлечение стекла было быстрым, врач аккуратно положил осколок в стерильный контейнер – вещдок для полиции. Анна вскрикнула – коротко, хрипло, глаза на миг широко раскрылись, встретив взгляд Алана. В её – дикая боль, растерянность, и... безотчетное облегчение от того, что ОН здесь. Потом веки снова сомкнулись, но рука держалась за него уже осознанно. – Обработать, перевязать. Срочно рентген, исключить осколки. Капельница, обезболивающее, контроль шока, – отдавал распоряжения врач, пока медсестры ловко бинтовали окровавленную ступню. – Вас попросим подождать в коридоре, – вежливо, но твердо обратился он к Алану. Мэтр выпрямился поднявшись. Адреналин ярости, заглушенный заботой, снова хлынул в кровь. Вышел в коридор, выдернул телефон из кармана, набрал номер администрации театра одним резким движением. Лицо его стало каменным. – Это Рикман, – голос холодный, шипяще колючий. – Вы видели? Вы ВИДЕЛИ, что произошло?! На сцене. Кровь. Стекло в пуанте! – Пауза. Слушая оправдания он только сильнее сжал кулак. – Это не 'несчастный случай'! Это ПОДЛОСТЬ! Саботаж! Вы слышите меня? Я требую немедленно закрыть гримерки, зал, все выходы! НИКТО не уходит! Полицию – СЕЙЧАС ЖЕ! Если там остался хоть один след... – Он не договорил, резко положил трубку, дыхание свистело сквозь стиснутые зубы. Профессиональная холодность испарилась, осталась ярость хищника, защищающего свое. Тем временем Анну увезли на рентген, взяли необходимые анализы, несколько пробирок крови, а затем перевели в палату. Когда Алану разрешили войти, она уже пришла в себя. Позже ворвался в палату Джейми. Лицо искажено паникой, светлые волосы всклокочены, взгляд метался по комнате, пока не нашел девушку, бросился к кровати. – Анна! Солнышко! Боже, как ты?! – голос дрожал, он схватил ее руку, прижал к губам, не замечая, как мэтр медленно разжал свою хватку и отодвинулся, освобождая место. Джейми поднял заплаканные глаза на наставника. Благодарность и обожание светились в них. – Сэр... я... спасибо вам! – выдохнул, голос срывался. – Если бы не вы... я... я не знаю, что бы... Вы спасли ее! Вы вовремя... Мэтр почувствовал, как горячая волна стыда и неловкости накатила. Кивнул коротко, отводя взгляд. Он не чувствовал себя спасителем, скорее виновником в каком-то смысле. Виновником этой тайны, которая делала Анну уязвимой, мишенью. Виновником ее боли, которую он не мог забрать. – Пустяки, Джейми, – произнес Алан хрипло, пытаясь вернуть голосу нормальность. – Просто... оказался рядом. Главное – чтобы Анна была в порядке. Медсестра вошла, чтобы отвезти Анну на очередную процедуру. Мэтр сделал шаг вперед, инстинктивно желая идти рядом, держать ее руку в коридорах больницы. Но юноша уже шел рядом, не отрывая взгляда от ее бледного лица, рука крепко держала её. Алан замер. Сердце бешено колотилось, разрываясь между долгом, уйти, дать место Джейми, сохранить видимость, и всепоглощающей, животной потребностью УВИДЕТЬ. Сжал пальцы в кулаки. Уйти? Каждая клетка тела противилась. Остаться? Это было безумием, игрой с огнем на глазах у ничего не подозревающего юноши. Глубоко, с усилием вдохнул, глядя вслед удаляющейся каталке, за которой, как верный щенок, шел Джейми. Больница внезапно показалась ледяной. Остался стоять посреди шумного приемного покоя, одинокий, раздираемый чувствами, с кровавым следом от ее раны на своей совести. Уйти он пока не мог. Это была его кара и единственное спасение. На следующее утро. Солнечный свет, пыльный и скупой, пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на белых стенах. Анна лежала, приподнятая на подушках, лицо все еще бледное от пережитого шока и боли, но глаза – ясные, живые. Перебинтованная ступня, громоздкий белый кокон, возвышалась на валике – жалкое, уязвимое пятно на фоне хрупкой грации, словно подбитое крыло у гордого лебедя. Мэтр сидел у кровати, поза – образец внимательного наставника. Держал ее руку в своих – крепко, нежно, большой палец ритуально гладил тыльную сторону ее ладони. Это был его фирменный жест поддержки, знакомый всем, кого он опекал за долгие годы. "Мой дорогой талант", "Юное дарование" – так он обращался ко многим. Ничего необычного. Галантный мэтр. Губами коснулся пальчиков Анны – легкий, сухой, отеческий поцелуй. Опять же – широко известная манера. Никаких тайн. – Ну вот, милая, шторм миновал. – Мужчина говорил тихо, с теплой улыбкой. – Ножка болит, но доктора говорят – поправишься. Главное – осколок не повредил артерию. – Взгляд был глубоким, полным немого облегчения. – Спасибо... что были рядом. Опять... спасли. – Анна слабо улыбалась, голос хрипловатый, пальцы слабо ответили на его сжатие. В глазах – благодарность ученицы, и целый океан любви, тоски и безмерного доверия, светившегося так ярко, что палата будто наполнилась сиянием. Медленно подняла свободную руку, кончиками пальцев коснулась его щеки, едва ощутимо, словно проверяя, реальный ли он. Шепот, едва слышный. – Я... так скучала. Лицо Алана на секунду озарилось нерешительной тенью, потом очень мягкой улыбкой. За стеклянной дверью палаты, в полутемном коридоре, стоял Джейми, наблюдал. Не потому что хотел шпионить, а потому что... они его не видели. Их мир в эту секунду сузился до размера больничной койки, до касания рук, до этого немого диалога взглядов. Он видел все. Как обычная "галантность" наставника превратилась в нежность, которой юноша никогда не видел в его обращении с другими ученицами. Нежность глубже, интимнее. Как она "светилась" рядом с ним – не счастливой девушкой рядом с парнем, а чем-то иным. Как будто внутренний бриллиант вырвался наружу только для него. Как жалкая перебинтованная ножка Анны лишь подчеркивала эту хрупкую, жертвенную красоту и его защиту. Джейми сжал кулаки. Красивое лицо блондина исказила горькая гримаса. Резко помотал головой, отгоняя страшные догадки, пытаясь вернуть веру. Нет, это просто Алан... он такой со всеми... Она благодарна... Вдохнул полной грудью, расправил плечи, изобразил на лице самую сияющую, самую любящую улыбку, какую только позволял его актёрский талант. – Анюта! Солнышко мое! – голос звонкий, переполненный радостью и заботой . Он шагнул к кровати, ловко вклинившись между мэтром и Анной. В палате что-то лопнуло. Наставник мгновенно отдернул руку, нежность сменилась привычной, вежливой сдержанностью. Улыбка девушки осталась, но в глазах промелькнула вина и сожаление. Сияние погасло, сменившись вежливым вниманием к вошедшему. – Как ты? Боже, я так переживал! – Джейми, игнорируя атмосферу, схватил свободную руку Анны. – Смотри, какие розы принес! Самые алые, как твое мужество! – прижал ее ладонь к своей груди, крепко, демонстративно, заставляя ее встретить его взгляд, пылающий – не только любовью, но и отчаянной мольбой: Посмотри на МЕНЯ! Поверь в МЕНЯ! Я все вынесу! Я изменю мир для тебя! Просто будь со мной! – Джейми... я... спасибо... – распахнув глаза от неожиданности, ярко покраснев, она пыталась улыбнуться, но улыбка получилась натянутой. Его напор, публичная демонстрация чувств после той тихой, священной близости с наставником смущали, почти пугали. Мэтр наблюдал. Взгляд скользнул с их соединенных рук на лицо Анны, на ее румянец смущения, потом – на искренне-отчаянные глаза Джейми. Понимание и острая, режущая вина смешались. Медленно отпустил другую руку, которую все еще инстинктивно придерживал. Слабая, виноватая улыбка тронула губы Алана, обращенная к ним обоим – милая, теплая, полная грустного одобрения. Молодые любят... как же трогательно... – Ну, я вижу, вы в надежных руках, моя дорогая. – Мэтр поднялся, голос нарочито легкий. – Отдохни, поправляйся. Джейми, будь с ней. – кивнул парню, взгляд был добрым, но избегающим. – Я... зайду позже. Сглотнул комок в горле, он был реальным и горьким. Развернулся и вышел из палаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился к прохладной стене, закрыв глаза, чувствуя, как призрачное тепло ее пальцев на щеке сменяется ледяной пустотой. Оставил свою "Чаровницу" там, в палате, в объятиях того, кому она должна принадлежать. Ради ее карьеры. Ради его собственного, шаткого мира. Жертва была совершена. Но боль от нее была острее любой раны от стекла. "Что же...мне делать..." Устало думал Рикман, понимая, что каждая клеточка сейчас стремится быть с Анной.