Сцена 13 - дело об осколке

Любители скандалов, репортёры, получив новость об известном театре, начали собираться около него и больницы, как голуби на крошки. Старались проникнуть внутрь, расспрашивали персонал. Заголовки срочных газет пестрили так: "Мэтр спасает ученицу" - как в пьесе! Правда, у всех участников события хватало достоинства не реагировать на слухи и выдумки. Воздух пахнет стерильностью и напряжением, и даже только что принесённый медсестрой завтрак не добавляет уюта. Джейми нехотя пришлось покинуть любимую девушку, он сразу ушёл за кофе на первый этаж, загруженный собственными мыслями. Детектив и его напарница, выглядевшие вполне типично для своей профессии, вошли в палату к Анне. Их визит был краток, корректен и безжалостно конкретен. – Мисс, мы понимаем, что вам тяжело, – начал детектив безэмоциональным, ровным голосом. – Но нам нужно зафиксировать ваши показания. Вы уверены, что не чувствовали ничего необычного в обуви до выхода на сцену? Ничего острого, никакого дискомфорта? – Нет... Все было как всегда. – сказала Анна тихо, глядя на свои руки. – Я бы заметила. Я проверяю пуанты всегда. – Кто имел доступ к вашей гримёрке? К обуви? – спросила напарница, достав блокнот для записей. – Все... почти все. – пожимая плечами, голос её дрогнул. – Костюмеры, уборщицы... девочки заходят поболтать... – У вас есть недоброжелатели? Конкуренты? Кто-то, кто мог бы желать вам зла? – смотрел на неё детектив, сцепив руки за спиной. Вопрос повис в воздухе. Анна отвела взгляд, вспомнив язвительные шепотки. Но назвать имена? Предать своих? Актерская солидарность была сильнее. – Нет... Все в театре всегда были... милы. Полицейские показали прозрачный пакет для улик. Внутри лежал ее окровавленный пуант, уродливый и будто чужой. И потом второй пакет с тем самым осколком стекла, зловеще поблескивавшим под пластиком. – Это было вложено с особым умыслом. - продолжил детектив. – Не просто воткнуто. Кто-то знал, как и куда, чтобы причинить максимальную, постепенно усиливающуюся боль. Вы ведь не сразу почувствовали, а спустя время. Может, видели чьё-то странное поведение? – вглядывался в лицо Анны. – Это не случайность, мисс. Вы чудом остались целы, такая травма могла привести к инвалидности. Это очень жестокое вредительство. Постарайтесь вспомнить хоть что-то. Анна сжалась, чувствуя, как призрачная боль снова пронзает стопу, молча кивнула. Алан стоял у окна в коридоре, освещенном полуденным солнцем, когда ушли полицейские, притворяясь поглощенным видом на серый городской пейзаж. Сквозь приоткрытую дверь палаты доносились приглушенные голоса: взволнованный, наполненный заботой бархатный - Джейми и тихие, усталые ответы Анны. Каждое ее слово, каждый смешок, даже вымученный, впивались в Алана осколками того самого стекла. Он сжимал раму, заставляя себя дышать, играя роль обеспокоенного наставника, чья миссия выполнена. Но внутри бушевала отнюдь не отеческая забота. А темное, первобытное, раскаленное Пламя. Разгорающееся в груди с каждой секундой, с каждым воспоминанием об алой полосе на сцене, о бледности ее лица, будто слышал хруст того осколка, извлеченного из стопы. Кто? Вопрос бился в висках тяжелым, яростным молотом. Кто посмел? Его взгляд упал на экран телевизора в холле. Новости разлетелись за эти восемь часов. И там – Она. Запись с репетиций: Анна в легком трико, стремительный, как ласточка, прыжок через всю сцену. Невесомость. Крупный план: стопа в пуанте, вытянутая в идеальную линию гранд батмана. Мускулы играют под кожей, живая скульптура, воплощение силы и хрупкости. Затем бешеные фуэте, превращающие ее в размытый вихрь из тюля. Лицо – маска высшей концентрации, глаза горят изнутри. И вот! Пике. Резкая остановка. Взгляд, брошенный в зал. Пронзительный, проникающий прямо в душу, полный такой нечеловеческой тоски и силы, что даже через бездушный экран пробегала дрожь. И тут же – реклама. Она, уже сияющая и воздушная, в струях какого-то «освежающего напитка». Танцующая, улыбающаяся, продающая мечту. Ее ноги, те самые, что были гордостью, инструментом, ВСЕМ, парили в идеальных позах. Контраст добил его. Тот, кто это сделал, не просто навредил коллеге. Он попытался уничтожить произведение искусства. Отнять у мира эту красоту, эту магию. И ради чего? Из-за грязной, мелкой зависти? Пламя пожирающей ярости выжгло все сомнения и осторожность. Алан резко развернулся, рывком сняв с вешалки пальто, накинул на плечи. Заглянул в палату, где Джейми поил Анну водой, придерживая стакан. – Неотложные дела. Вы справитесь сами. – металлический голос, отточенный, без единой эмоции. – Выздоравливай, Анна. Джейми, надеюсь на Вас. – Он не ждал ответа, кивнул коротко и исчез за дверью, оставив после себя вихрь недоумения и холодный воздух. У служебного входа в театр его встретила стена из полицейских машин с мигалками. Воздух будто гудел от резких команд из раций и приглушенных рыданий актрис, объятых страхом и неуверенностью. Храм искусства, обычно спокойный, превратился в место преступления, и это ужасало. Внутри царил подавленный, истеричный хаос. Полицейские строили в ряд взволнованных девушек из кордебалета и техничек. Лица у всех заплаканные, испуганные, некоторые – будто окаменевшие, бледные от возмущения. – Я ничего не знаю! Я к ней даже близко не подходила! – Это ужасно! Кто мог? Да мы все её обожаем! – Обожаем? Да каждая втайне мечтает на её место! Это ведь очевидно! Каждая видела в русской «принцессе» конкурентку. Но это была ложь, которую они внушали себе сами. Потому что сравнивать себя с таким совершенством было бессмысленно. Анна парила в иной лиге. И эта пропасть между ее гением и их старательностью и рождала не зависть, а тихую, ядовитую ненависть. Не к ней лично – к самому факту существования Анны, к недосягаемой планке, которую она собой олицетворяла. В центре сцены, около кровавых следов, лежали фотографии вещественных доказательств: окровавленный пуант и осколок. Осколок, выглядевший ничтожно маленьким на фоне разыгравшейся драмы, но его разрушительная сила была очевидна всем. Алан прошел сквозь толпу, игнорируя вопросы репортеров и взгляды коллег. Он "сканировал" помещение, выискивая малейшую фальшь в этом хаосе, срыв, вину. Подошел к следователю, его лицо было непроницаемо, но глаза горели тем самым ледяным гневом. – Найдите этого человека. Не для нее. Для всех нас. Для театра. Тот, кто способен на это... не имеет права находиться рядом с искусством. – процедил он тихо. Отвернулся, взгляд упал на пустую, освещенную софитами сцену. Он видел Анну там – парящую, сияющую, непобедимую. И видел алую полосу полукругом на темном дереве. Пламя в его груди полыхнуло с новой силой требуя не справедливости, а возмездия. Через день воздух в театре был густым от невысказанных подозрений и притворной скорби. Рикман двигался по нему, как тень, знаменитая сдержанность превратилась в оружие. Он не рычал и не требовал. Просто присутствовал. С легкой, вежливой улыбкой обращался к осветителям, костюмерам, уборщицам: – Марта, дорогая, вы ничего не заметили вчера? Может, кто-то посторонний заходил? – голос шелковистый, полный участия. – А вы Михаэль, что скажете? Камеры у гардеробной исправны? – Странное дело, мистер Рикман. Но на несколько минут были помехи, будто отключались камеры вовсе. – Преступление умышленное, продуманное и жестокое. – взгляд Алана внимательный, но не давящий. – Девочки, как страшно-то...– зашептались за его спиной танцовщицы. – Вы не волнуйтесь, полиция разберется, – он положил руку на плечо одной из плачущих балерин, и та замерла, заглядывая в глубокие, непроницаемые глаза, и все они верили в его утешение. Алан впитывал каждое слово, паузу, малейшее дрожание ресниц. Но все вокруг актёры. Кто мог дать гарантию, что слезы были правдоподобными, возмущение – искренним? Слова поддержки в адрес Анны были приторными. Стена профессиональной лжи была абсолютной. Он видел фальшь, но не мог ухватить. Это сводило с ума. Его тихая вендетта пока не находила выхода. Звонок. Голос Риммы в трубке звучал спокойно, но с привычной, усталой ноткой беспокойства. – Алан, я только в новостях увидела... Эта девочка, Анна... Это же ужас. У вас там всё в порядке? Это не связано с... моими делами? – в ее тоне сквозила глубинная, постоянная тревога за мужа, за тот отголосок угроз, что витал вокруг благотворительной деятельности. – Всё хорошо, дорогая. Не волнуйся. – голос мгновенно стал ровным, успокаивающим, "домашним". – Обычная театральная интрига, к сожалению. Ничего серьезного. Полиция на месте. Никаких угроз. – Пальцы судорожно сжимали телефон, в то время как голос звучал ласково и убедительно. Ложь во спасение, во имя её покоя, иллюзии, что мир Алана – это только сцена и их дом. – Ладно... – с облегчением. – Береги себя. Целую. – повесила трубку, погружаясь обратно в свои проекты, отметив для себя этот инцидент как досадный, но не опасный. Легкое беспокойство осталось, как фоновый шум. Алан опустил телефон, тяжело выдохнув, почти мучительно. Тишина вокруг него снова зазвучала иначе. Стоял один в полумраке кулис, сжав кулаки, стараясь удержать разрывающийся мир. Вендетта стала еще более одинокой и личной. Несколько дней спустя в больнице Анна, опершись на костыль, пыталась сделать осторожный шаг больной ногой. Импульс воли был силен – вернуться и танцевать. Но едва ступня касалась холодного пола, острая, рвущая боль пронзала до самого виска, словно выстрел. Мышцы, не пострадавшие серьезно, но потрясенные травмой и шоком, отказывались слушаться. Вскрикнув, схватилась за спинку кровати, и беспомощно подпрыгнула на одной ноге, чтобы снова перенести вес на костыль. Это было унизительно, больно и так страшно! – Сухожилия и связки целы. – успокаивали врачи. – Мышцы восстановятся. Сможете танцевать. Но ваша безрассудная попытка станцевать на ране... это усложнило всё, могла остаться хромота. – Их слова звучали как не исполнившийся приговор. Она вспоминала ту боль на сцене – огненную, всепоглощающую, и дрожь пробегала по спине. Чуть не потеряла всё из-за своей же гордости. Рядом, как тень, находился Джейми. Ловил каждое движение, готовый подхватить. Его забота была искренней, но тягостной. Он пытался шутить, рассказывать новости, глаза были полны немой мольбы: Дай мне помочь. Дай мне быть нужным. Но правила есть правила. Медсестра, строгая и непреклонная, появилась в дверях. – Молодой человек, время посещений истекло. Вы не супруг и не родственник. Больной нужен покой. Джейми замялся, бросив умоляющий взгляд на Анну. Но та отвела глаза, сосредоточившись на своей перебинтованной ноге. Ей было стыдно – и за свою слабость, и за то, что не могла принять эту любовь, которой так не заслуживала. – Я... я завтра приду, – проговорил он тихо, опустив плечи вышел, оставив ее в одиночестве с болью, страхами и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь эхом собственных, предательских мыслей о другом человеке, чье присутствие здесь было бы нелегальным, но чья рука, держащая ладонь, казалась бы единственным якорем в этом море отчаяния. С наступлением полудня следующего дня, солнечный свет стал казаться дружелюбнее, будто лаская подоконник и краешек белой простыни. Алан сидел на стуле у кровати Анны, поза его была расслабленной, почти светской. Между ними лежала невидимая, но ощутимая стена приличий. – Ну что, солнышко, как настроение? – легким тоном, перебирая виноград в вазочке. – Врачь грозится выписать скоро. – улыбка теплая, наставническая. – Да, уже гораздо лучше, спасибо. – ответила девушка натянуто. – Скоро на костылях буду гонять по коридорам. – посмотрела на него, впитывая каждый жест. – Родителям сообщила? Что скажешь, героиня балета повредила ногу в ослепительном па? – легкая шутка, чтобы снять напряжение. – Сообщила... Мама плакала в трубку. – взгляд на минуту потускнел. – Говорит: 'Вот видишь, я же предупреждала, не надо было тебе одной в чужую страну подаваться! Вернись домой!' – провела рукой по одеялу, с легкой усталостью. – Пришлось успокаивать, что все прекрасно, что обо мне замечательно заботятся... Они говорили: о погоде, о новых постановках в театре, о книгах. Слова были простыми, плоскими, но взгляды, мельком брошенные, вздохи, приглушенные вовремя, – выдавали бездну непроизнесенного. Играли свои роли безупречно: заботливый мэтр и благодарная ученица. Джейми и Алан сменяли друг друга у ее постели, словно по негласному графику, редко пересекаясь в стерильных больничных коридорах. Но каждый замечал следы другого: свежий букет нежных астр от Джейми на тумбочке. Пакет спелых, солнечных апельсинов – молчаливая забота Алана, помнящего тот первый визит. Новая книга стихов на прикроватном столике – подарок Алана – тут же аккуратно прикрытая сборником пьес от Джейми. Если Алан, видя следы чужого присутствия, стискивал зубы и глубже уходил в себя, принимая эту жгучую ревность как часть своей кары, то Джейми каждый новый знак внимания от Алана впитывал с растущим подозрением. Ревность была горячей, юной, лишенной понимания. Он еще не знал об их тайне, но чувствовал – между его Аней и этим величественным мэтром существует какая-то невидимая, прочная нить, из-за которой он, Джейми, всегда будет оставаться за пределами взаимности Анны. В день выписки мисс Чураева, опершись на костыли и руку Джейми, наконец-то оказалась дома. Первое желание – остаться одной, переварить все, прикоснуться к своим вещам, почувствовать себя снова собой, а не больной из палаты №114. Но рядом маячил Джейми, с сияющей улыбкой и огромным пакетом с продуктами. – Вот ты и дома! Я должен убедиться, что моя девочка в безопасности! Влетел в квартиру мимо неё, наполнив своим энергичным присутствием. Разложил продукты на кухне, настойчиво усадил Анну за стол, приготовил кофе и разложил пирожные с диетическим кремом. Забота была милой, но удушающей. Анна пыталась улыбаться, кивала, но взгляд блуждал по комнате, хотелось просто тишины и одиночества. Провожая его к двери, под восторженно-влюбленный взгляд, она поднялась на цыпочки здоровой ногой и легко, быстро коснулась губами его щеки. – Спасибо тебе за всё, Джейми. Правда. Поцелуй был легким, почти сестринским, но для Джейми он стал знаком надежды. Ушел счастливый, унося с собой иллюзию, что все налаживается. Анна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, наконец-то оставшись одна. Выдох. Тишина. Закрыла глаза, пытаясь заглушить вину перед Джейми и тоску по другому человеку. Было уже около шести вечера. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые, золотистые тона. Тихий, но уверенный стук в дверь. Анна вздрогнула. Сердце пропустило удар, замерло, а затем забилось с бешеной силой. Подошла к двери, опираясь на костыль, посмотрела в глазок. За дверью стоял ОН. Открыла дверь побледнев, в глазах – испуг, надежда, безумная радость и смятение одновременно. Анна не смогла вымолвить и слова. Алан вошел, прикрыл дверь, снял пальто, повесил на вешалку спокойным, привычным движением. Его взгляд оценивающе скользнул по лицу девушки, по костылю, по перебинтованной ноге. – Ну что, как ты тут одна управляешься? – тихий, чарующий голос, без ноток лишней нежности. Он пришел не как учитель или гость. В её сердце, еще секунду назад полном смятения, воцарилось безумное, трепетное счастье. Анна расплылась в тёплой и стеснительной улыбке, покачнувшись хмыкнула.