Глава 1. Оправдывай

Этого хватит на обратную дорогу?

Возвращайся в свою дыру, ублюдок.

Надеюсь, стыд не даст тебе выйти завтра на мат, иначе мы размажем тебя по полу.

Обрадуй, скажи, что уже обоссался и побежишь жаловаться своей шлюхе матери?

_____________

надпись на обороте купюры в ₩10 000,

найденная Чанёлем в кармане спортивной куртки, 1995 год

***

      Медленно спешить — было идеологией жизни Пак Чанёля. Он опаздывал куда-то настолько же часто, как приходил задолго до начала чего-либо. Время было тем ресурсом, которым он совершенно не умел распоряжаться. Ни одна цель не вдохновляла его настолько живо, чтобы он нашёл в себе силы довести её до конца. С начала поступления в среднюю школу Пак Чанёль находился во власти предчувствия чего-то хорошего, что вот-вот должно было с ним произойти, однако сам он едва ли собирался брать в руки свою судьбу. Взросление его, нежеланное, но всё-таки неизбежное, проявляющиеся скорее в ширине плеч, чем в зрелых мыслях, проходило в тени последней парты, на которой он обычно спал, нежели пытался делать вид, что учится. Ему прощали многое, а время от времени накидывали баллов на контрольных, чтобы он смог получить аттестат. Привилегированность его положения бросалась в глаза всем, но вряд ли кто-то был готов выступить против снисхождений: терпели все, начиная с уборщицы, которой приходилось отмывать следы от обуви, после подстрекательств одноклассников устроить забег на перемене, до хубэ, у которых он отнимал последний блок импортной жвачки. В честь Чусока все загадывали только одно желание — лишь бы Пак Чанёль поскорее выпустился из школы.       Пак Чанёль доставлял много хлопот. Ни одна драка не проходила без его инициативы. Антисептические средства, бинты и лейкопластыри в школьном медпункте закупались исключительно для него и закупались всегда в двойном объёме. Молоденькая классная, госпожа Ли, приехавшая к ним в школу по госпрограмме, первое время боялась оставаться с воспитанником наедине и даже собиралась перевестись: Чанёль казался диким и непредсказуемым, однако стоило ей узнать его лучше и опасения за свою жизни отпали сами собой. С девушками Пак Чанёль был куда учтивее, чем с парнями. Пак Чанёль не был умён и красив, но зато был заманчиво речист, что давало ему право размышлять даже на темы, в которых он ничего не смыслил. За всякой такой темой собеседники не замечали, как сами попадали в капкан его природного обаяния.       – Серьёзно? – со злостью накинула женщина на плечо кухонное полотенце.       – А я говорил, что нужно было шить на вырост, – его вздох был полон сожаления: Чанёль предвидел, на что теперь пойдут его долгожданные карманные деньги.       – Доколе ты будешь тянуться вверх? – из выдвижного ящика Тхэён достала портновский метр.       – Говоришь так, как будто это моя вина, – посмотрел он на неё с высоты своего роста. В минувшем году мать не казалась ему настолько крошечной, теперь же едва доставала до ключиц.       – Не крутись, – приструнила она сына в попытке отмерить насколько сильно успели подпрыгнуть рукава. – А ручища-то, ручища-то какие стали…       – Ручища, как ручища, – Чанёль растопырил пальцы и оценил размер своей ладошки, после чего наотмашь ударил воздух.       – Вечером занеси пиджак соседке.       – А не проще купить новый? – сморщился юноша.       – Это слишком дорого, – она встала на цыпочки, чтобы измерить заметно увеличившиеся плечи, но и тут ей не хватило роста, поэтому Чанёлю пришлось присесть.       – Если она сделает с моим пиджаком то же, что сделала с пиджаком Бэка, я сразу брошу школу. Мне такого позора даром не надо.       – А что не так с его пиджаком? – сердито перевела женщина взгляд на брюки, которые приоткрывали щиколотки.       – Она пришила цветастые лоскуты к его манжетам. Он стал как клоун, ей-богу.       – Мы ведь оставили запас? – наклонившись, она хотела убедиться в наличии хлястиков, но стрельнувшая боль в спине заставила её ахнуть.       – Поясница? – подтолкнул Чанёль в сторону матери стул, на который она тут же рухнула. – Может, стоит уже записаться к врачу? Припарки бабки Бён явно не помогают.       – Обследование нам не по карману.       – А есть ли вообще хоть что-то, что нам по карману? Ты сутками стоишь на этом вонючем рынке, а денег даже не видишь.       – Тогда может, перестанешь есть? – с вызовом посмотрела она на ребёнка.       – Ты точно моя мать?       – А ты точно мой сын?       – Тебе виднее, кого ты в подоле носила восемь с половиной месяцев, – хмыкнул Чанёль, едва отскакивая от сильного удара полотенцем по заднице.       – Если бы твой отец меня не обрюхатил, а потом не решил отправиться к своим праотцам, то я была бы куда счастливее: вышла бы за сына председателя и был бы у меня дом в самом центре, и корова, и свиньи, и куры, – приподнявшись со стула, женщина поковыляла в сторону маленького алтаря на тумбочке, где среди обилия цветного риса и благовоний стояла фотография её почившего мужа.       – Ну, ма-а-а-ам...       – Смотри, Гонги, каким оболтусом вырос твой сыночек. Сам Будда улыбался ему при рождении, монахи уверяли меня, что его уши — первый признак изобилия в семье. Но, Гонги, ответь мне. Где оно? Где это проклятое богатство, может тебе на том свете лучше видно, что я делаю не так? – забыв про боль в пояснице, женщина отпружинила от пола, схватила Чанёля за мочку уха и начала с силой тянуть её на себя, – этот несносный мальчишка только и делает, что доставляет мне проблемы.       – Отпусти, – басисто прогорланил он на всю кухню.       – Твои оценки… твои оценки… – зарумянилась в щеках женщина.       – Да что не так с ними? – взвыл Чанёль.       – Ни у кого во всей школе нет таких плохих оценок! – перешла на крик женщина.       – Тебе-то откуда знать? Ты даже на родительские собрания не ходишь, – вырвал он у матери своё драгоценное ухо и начал его успокаивающе поглаживать.       – Я встретила классную. Понятно дело, с такими оценками поступить в старшую школу невозможно, но проблема куда глубже: с нынешними результатами тебе вряд ли выдадут аттестат!       – А разве я собирался в старшую школу? – расплылся он в губах.       – Тогда бросай всё прямо сейчас! – взвизгнула женщина, подхватывая со стола фартук и кидая его в сына. – Бросай! Незачем тратить время попусту. Надевай его сейчас же и идём со мной на рынок.       – Ещё чего, – попятился Чанёль в сторону выхода.       – Почему? – топнула женщина ногой. – Что плохого в такой работе? Брезгуешь запахом рыбы? Не хочешь им провонять? Или боишься таких же, как у меня, рук. Уродливые? Кожа содрана до кости? Уже и морская соль не щиплет, мяса-то и не осталось.       – Заканчивай истерику, на это противно смотреть.       – Противно смотреть, – прошептала она потрескавшимися губами, после чего снова упала на стул.       – Не устала себя жалеть? – ляпнул он, не подумав.       Глаза матери помутнели. Сухая фигура стала ещё суше, чем была. Точно вяленая, как та рыба, что лежала у неё на прилавке и не стоила тысячи вон. От бойкости в один миг ничего не осталось. Не заметив, Госпожа Пак накинула на себя ещё с десяток лет. Морщинки собрались под глазами и больше не расправились.       – Устала, – честно призналась она, – я устала, Чанёль. Не такой я для нас жизни хотела.       – Я приду после школы на рынок, – сдался юноша, в доказательство засовывая фартук в рюкзак. – Слышишь? Приду.       – Хорошо, – выдохнула она в остывший после всплеска эмоций воздух. – Тебе пора уже вырасти, Чанёль, ты уже давно не ребёнок. Если ты не уверен в том, что получишь аттестат…       – Ты, правда, хочешь, чтобы я её бросил?       – Я видела, что учёба тебе не даётся, – закивала женщина головой, – ещё тогда, когда ты перешёл в среднюю школу. Я предлагала тебе остановиться в начале, но Донсик настаивал на том, что это нужно для спорта. Однако… ты ведь не ходишь на тренировки? – подняв глаза, она посмотрела на равнодушное лицо сына. – Значит, я права. Я давно заметила. Чанёль, неужели у тебя, и правда, нет таланта? Вероятно, после того триумфального старта мой разум помутился: я возомнила, что мой сын особенный. Когда Донсик впервые вздумал вывезти тебя в большой город, я подумала, что он спятил. В какой дыре мы, а в какой Сеул? Правда… это так глупо. Ты вернулся тогда без переднего зуба, но с золотой медалью на шее, и я вдруг уверовала, что в этом соревновании был какой-то смысл. Понимаешь, Чанёль, на миг я представила, что к земле тебя тянет не золото какого-то детского турнира, а золото самого настоящего чемпионата Кореи.       – А чего сразу не олимпийских игр? – съязвил юноша, понимая, что ношу надежд матери он несёт на своей спине с тех самых соревнований.       – Сейчас, когда я говорю, что поверила твоей детской мечте, ты злишься на меня точно так же, как злилась тогда я, покупая на последние деньги спортивную форму. Я записывала тебя в клуб и была уверена, что ты не продержишься и полугода, – улыбнувшись, она посмотрела на него через пелену пройденных жизненных испытаний. – Всему виной твой несносный характер, в тебе было всего полметра роста, а гордыни больше, чем у родного отца. Ты ведь всего лишь злился от того, что Бэкхён владеет какими-то чудаковатыми приёмами, из раза в раз заставляющими тебя падать на землю. Ты пришёл следом за ним и остался. Остался даже тогда, когда он решил бросить. Будучи чрезмерно ленивым и неусидчивым, ты превзошёл всех в своём клубе, но так и не превзошёл весь мир.       – Сравниваешь деревенский клуб со всем миром? А ты говорила, что отец был фантазёром, – Чанёль пнул ногой воздух и ушёл, громко хлопнув дверью, оставляя мать наедине с тяжёлыми мыслями.       Солнце медленно разогревало небосвод. Горизонт дышал жаром, дрожал и резонировал на крутых пиках гор. Занавески на окнах подрагивали, с неохотой расступались и всё-таки позволяли тёплому воздуху с привкусом пыли и свежескошенной травы проникать в класс. Середина августа выдалась томительно-тягучей. Дождей не выпадало с середины лета. Учеников спасала только прохладная речка недалеко от школы, к которой, даже с запретом директора, ребята не боялись бегать после полдника.       Веки дрогнули. По лицу скользнула закатная тень. Чанёль с неохотой поднял ресницы. Спина была мокрой от пота, он поёжился, ощущая неприятную липкость во всём теле. Голова раскалывалась, как бывает только тогда, когда спишь при встрече дня и ночи. Чанёль выпрямился, размял плечи, почесал щёку, на которой чётко можно было различить след от линейки. В классе пахло мокрым полом и размякшим мелом. Сквозь туманную дымку он уловил широкую доску, мокрую тряпку и Бэкхёна, усердно пыхтящего за учительской кафедрой.       – Даже не старайся, – потянулся Чанёль от затяжного сна, – она дважды на такое не поведётся. Чем ты снова обмазал стул? Свиным жиром?       – Вот завтра и узнаешь, – вытер он руки о подвернувшуюся штору.       – Все уже ушли? – оглядел Чанёль пустой класс.       – Давненько, – согласился юноша, подхватывая с пола ведро и волоча его в сторону окна.       – Ты снова дежурный? – поинтересовался он, захлопывая учебник, на котором теперь чётко, из-за потёкших от жара тела чернил, можно было различить его профиль.       – Вообще-то мы оба, – указал он пальцем сначала на себя, потом на друга, после чего без зазрения совести выплеснул грязную воду на улицу, откуда в тот же миг раздались девчачьи визги.       – Бён Бэкхён, ты труп! – долетело со школьного двора.       – Теперь ты точно потерял все шансы пригласить Сэми на осенний фестиваль, – осторожно выглянул Чанёль из окна, остерегаясь, что в него может прилететь камнем.       – Не больно и хотелось, – закатил Бэкхён глаза.       – Ты всего лишь питал маленькую надежду на то, что она даст себя поцеловать, – облокотившись на выступ подоконника, Чанёль пытался разглядеть силуэты нижнего белья сквозь промокшую школьную форму: две его одноклассницы с усилием пытались отжать воду из блузки.       – Юмину же дала, – пожал он плечами, – чем я хуже?       – Это всё слухи, – отстранился Чанёль от окна. – Как бы сказать… он вроде не её поля ягоды. Ну, не тот парень, что через десять лет будет разъезжать на крутой тачке и иметь квартиру в центре Сеула.       – Как жаль, – развёл Бэкхён руки в стороны, – как жаль, что она до сих пор не поняла, что я тот самый парень, который через десять лет будет ездить на крутой тачке и иметь квартиру в центре Сеула.       – Большими амбициями всегда правит тщеславие, – забросил Чанёль на плечо рюкзак.       – Мы с ней поцелуемся до выпускного. Веришь? – оживился Бэкхён под скептическим настроем друга.       – Оно того не стоит, – покачал Чанёль головой, – вот увидишь, Ан Сэми будет первой, кто свалит из этой глуши. Будет глупо, если она прихватит и твоё сердце в придачу.       – Эй, подожди меня, Чан!       – Пригласи лучше Джиджу, – предложил друг, – ты ей нравишься, она даже плакала в том году, когда узнала, что не попала с тобой в один класс.       – Ну, уж нет, – сморщился Бэкхён, – она же толстая… щекастая, точно бурундук, и вечно красная, как будто только пробежала стометровку, хотя вряд ли она вообще хоть раз в жизни бегала.       – Это называется долгосрочное инвестирование, – рассмеялся Чанёль, – разве ты не знаешь, какими красотками в итоге вырастают толстушки?       – Какое ещё инвестирование? Это больше похоже на русскую рулетку, – скривились губы Бэкхёна.       – Готов поспорить, если ты выберешь Джиджу, через десять лет у неё самой будет и крутая тачка, и квартира в центре Сеула. Ты слышал о том, что её дядя баллотировался в конгресс?       – А кто об этом не слышал? Вчера всю деревня баннерами завесили, а больше всех был рад дед Квак: наконец-то материал для дырки в заборе подвернулся. Выходит, впервые за пятьдесят лет Чуча прославились хоть чем-то кроме ловли анчоусов.       – Ну вот, сделают ей пару операций, и расцветёт, – подтолкнул он друга в плечо.       – Такое даже самый лучший врач не исправит. Там столько жировых прослоек.       – Уж поверь, в костях Сэми тоже мало эстетики.       – Не называй её совершенное тело костями! – возмутился Бэкхён.       – Как скаж… – Чанёль запнулся, поймал прохладный порыв ветра на лице и обернулся в сторону открытого класса. Там, в закатной дымке догорающего дня, он различил тонкий, натянутый словно струна кыягыма силуэт. Незнакомка безрезультатно пыталась закрыть окно. Выбившиеся из пучка волосы щекотали раскрасневшееся лицо. Блузка была расстёгнута на две верхние пуговицы. Капли пота наворачивались на шее и падали вниз к ложбинке ещё несформировавшейся груди. Поверх великоватых спортивных брюк была натянута юбка, такая неудобная, что Чанёль только сейчас осознал, насколько непросто в ней ходить, когда все мальчишки надеются, что она случайно задерётся от ветра.       – Хочешь заглянуть в столовую? Может, булочки с фасолью ещё остались.       – Давай проверим, – заторможенно отозвался юноша, перехватывая женский взгляд и устремляя его в угол комнаты, где был закреплён телевизор, через рябь которого проскальзывали картинки.       Это было лето. Тысяча девятьсот девяносто шестой год. Олимпийские игры проходили в Сиднее. Чхве Сан в категории до восьмидесяти килограммов брал своё первое олимпийское золото. Тогда, почти вся страна, прильнув к экрану телевизора, болела за сына нации. Пак Чанёль не знал о времени начала трансляции, но даже это не помешало ему стать свидетелем корейского триумфа. На протяжении дня автобусы сигналили без перерыва. Страна праздновала долгожданную победу. А Пак Чанёль… Пак Чанёль всего лишь встретил Исыль, девушку, которая в скором времени подарит ему шанс всё изменить ценой собственного счастья. Она будет первой и последней, перед кем он, в слезах, будет просить прощение на коленях, но вряд ли это будет чего-то стоить, когда сам себя он простить не сможет никогда. Через тернии лишений, ломая себя, он будет идти вперёд, запрещая себе остановиться и оглянуться на девушку, которая заплатит слишком дорого, чтобы Пак Чанёль сделал первый шаг к взрослению.       Ступеньки крыльца были залиты солнцем. Дышащие жаром доски, успевшие нагреться за день, остывать даже не собирались. Чанёль сидел прямо под раскалённым блюдцем солнце, щурил загорелое лицо с чёрными глазами, трепал выжженные летом волосы и продолжал вспоминать о девушке, что встретил на выходе из класса. В горле было сухо, как от горячей золы, как будто надышался копотью где-то на развалинах сгоревшего дома. Чанёля мучила жажда, и он не мог с точностью определить была ли она вызвана волнением при виде незнакомки, а может его, как и отца, тоже стоило считать фантазёром и в горле его на самом деле першило только лишь от пыли и специй в большущих мешках из полипропилена, что открытые стояли рядом с деревенским магазинчиком.       – Разве ты не собирался к матери на рынок? – спрыгнул Бэкхён со ступенек крыльца.       – Собирался.       – Но опять не придёшь? – разломил юноша пополам фруктовый лёд и протянул половинку другу.       – Не знаю, – пожал Чанёль плечами, – когда я говорю ей, что приду, то не обманываю её в этот момент. Я действительно решительно настроен прийти, но каждый раз всё сводится к тому, что планы меняются в пользу чего-то более важного.       – Звучит как оправдание для собственных обещаний.       – Та девчонка… – начал Чанёль, не выдавая особой заинтересованности.       – Которая именно? – Бэкхён знал о ком идёт речь, но продолжал прикидываться дурачком.       – Ну, та, что мы видели, выходя из школы, – почесав кулак о коленку, Чанёль еле сдержался, чтобы не зарядить ей по блестящему, как масляный блин, лицу.       – Припоминаю, – с жадностью откусил Бэкхён верхушку от мороженого.       – Ты знаешь о ней что-нибудь?       – А если и знаю, то что?       – Я раньше её не видел.       – Да видел, – отмахнулся друг.       – Не видел, – не унимался Чанёль, – если бы видел, то запомнил.       – Запомнил? – расплылся он в губах. – Да ты не то, что имена всех своих одноклассников не помнишь, ты посчитать их по партам не в состоянии.       – И всё же… – фруктовый лёд медленно таял в его руке, скользил по пальцам и растекался липкими пятнами на школьных брюках.       – Да ничего особенного, – вытянул Бэкхён ноги, не желая сразу делиться всей доступной ему информацией, – Исыль или как-то так.       – Исыль, – просмаковал Чанёль на губах женское имя, после чего сердце его в груди забилось и наполнилось глупой радостью.       – Учится на год младше, – перевёл Бэкхён взгляд на друга, а потом на подтаявшее в его руке мороженое, которое вот-вот должно было слететь с палочки.       – Она ведь не местная?       – Не местная, – подтвердил Бэкхён. – Знаешь, если ты не будешь... то я как бэ, ну, это...       – Лицо ненашенское совсем, – закивал Чанёль, – не как у деревенских, нет на нём скорбной печали что ли, и загара южного тоже нет, лицо белое, точно тофу.       – А слышал бы ты её речь, – проглотил остатки своего мороженого Бэкхён и уже косился на чужое. – Говорит так чудно, на каком-то своём привозном языке, ударения ставит неправильно, ну, не как мы с тобой, окончания совсем не растягивает. Акцент у неё, хочу сказать, очень скверный. Слышал, её даже учителя не понимали первое время.       – Сразу видно городская, – протянул Чанёль, впервые обращая внимание на кусок талого льда, приземлившегося к нему на брюки. – И на кой чёрт ей сдалась наша дыра? В столице у неё куда больше шансов поступить. Образование у нас в глубокой жопе.       – У её матери был бизнес в Сеуле, уличный ресторанчик вроде как.       – Прогорел? – предположил Чанёль, вытирая брючину широким листом подорожника.       – Вероятно, – пожал плечами Бэкхён, – а иначе променяли ли бы они город на провинцию?       – Интересно, – закинув голову к небу, Чанёль зацепился за первое попавшееся облако и поплыл вместе с ним, – может с ней подружиться?       – Не, она не из этих, дружелюбных, – рукавом пиджака вытер он липкие губы, – уж больно дикая какая-то, целыми днями только и делает, что книжки читает.       – И откуда ты только всё знаешь? – улыбнулся Чанёль.       – Так она в доме напротив теперь живёт, – хмыкнул Бэкхён, – ну, в том самом, в котором прошлым летом откинулась старушка Шин.       – Серьёзно, – радостью загорелись глаза Чанёля, а потом так же быстро потухли. Он только подпрыгнул на месте, успел схватить рюкзак, сделал широкий шаг в сторону деревенской бухты, как цепкие пальцы вцепились в шиворот его пиджака. Ткань хрустнула. Сердце его загудело, рухнуло куда-то в район солнечного сплетения и скрутило сильным спазмом в животе.       – Пак Чан, ты уверен в выбранном направлении? – тихий голос омыл его тёплой приливной волной. Юноша вздрогнул. За мягким обращением скрывалась скрытая для жизни угроза. Оглядываться не хотелось. Спину обжигал пылающий взгляд.       – Я… я… – весь алфавит разом перемешался в его голове, ни одно слово теперь ему было неподвластно, оставалась только смотреть на Бэкхёна и умолять его о помощи.       – Что-то я тут вспомнил о кое-каких делах, – отряхивая пыльную задницу, не моргнув и глазом заявил друг.       – Ты куда? – шёпотом обратился к нему Чанёль.       – Передай бабуле, что я наточил ей вилы, – широко улыбнулся мужчина за спиной Чанёля. – Сегодня вечером занесу.       – Она будет рада, – натянул Бэкхён на себя придурковатую улыбку, бочком отступая за магазин.       – Пак Чан, а ты куда? – поинтересовался мужчина, когда юноша предпринял попытку последовать за другом.       – Так у нас общие дела… ну, одни на двоих.       – И какие общие дела могут быть у двух парней за углом? – схватил он за ухо молодого человека. – Пак Чан, только не говори, что ты снова куришь. Разве я не говорил, что заставлю тебя сожрать весь табак, если ещё раз увижу.       – Тренер, но как же можно? – ахнул парень, накрывая своими ладонями чужие, чтобы уменьшить боль в ушах. Гнев смешивался со страхом. Он давно понял, что уши — это не благословение Будды, а его проклятие: потому как всякий норовился за них дёрнуть, когда хотел отчитать.       – А ну-ка выверни карманы.       – Да нет ничего, смотрите, – обнажил Чанёль дырявую подкладку.       – Бэкхён, тебя это тоже касается, – перевёл он взгляд на второго хулигана.       – Тренер Донсик, обижаете, – оскорбился Бэкхён, выворачивая нижнюю губу сильнее, чем карманы. – Я давно таким не балуюсь, уже лет десять как завязал.       – Во времена начальной школы что ли? – приподнял мужчина бровь.       – А что, если и так? – упёр он руки в спину. – Вот знаете, как дунул предложенную дедом цигарку, и как трахнула нас бабка тогда алюминиевым тазом по кумполу, вот так сразу оба и бросили. Я и дед. И по сей день — никакую гадость больше в рот не берём. Верите?       – Хочется верить, – нахмурившись, мужчина снова навис над Чанёлем. – Второй месяц пошёл уже, Пак Чан. Не устал от меня прятаться? Если уж в клуб не ходишь, то зачем физру пропускаешь? За аттестат совсем не боишься?       – Разве мы не выяснили с вами всё? – виновато опустил он голову. – Я ушёл – вы отпустили.       – Я тебя никуда не отпускал, – покачал мужчина головой, – я лишь дал тебе небольшой перерыв.       – Но я же сказал, – сделал он порывистый шаг вперёд, собирая в кулак всю свою решительность, – мне больше не интересно тхэквондо, я не собираюсь связывать с ним свою жизнь.       – Вот как… – мягко улыбнулся мужчина, после чего рука его взметнулась вверх. Чанёль зажмурился, инстинктивно сжимаясь и ожидая удара, но вместо этого получая хлопок по плечу. – Подожди меня здесь.       Лихо преодолев ступеньки крыльца, мужчина скрылся в перекошенных дверях магазинчика. Чанёль вздохнул, взлохматил макушку, посмотрел в сторону деревенской бухты и всё-таки опустился на пыльные ступеньки лестницы, давая Бэкхёну понять, что он может возвращаться домой без него. Мать была права: слишком много житейских проблем он решал бегством.       После длинного рабочего дня солнце возвращалось домой — на запад. Раскалившееся оно всё ещё отбрасывало на дощатые ступеньки крыльца искры и не торопилось остывать. Тренер долго не выходил, заставляя Чанёля терпеть не только жару, но и невыносимое ожидание неприятного разговора. Чанёль устал. Чанёль выдохся. Не пробежал и пары километров, а уже понял, что длинные дистанции — это не для него. Ему всегда не хватало страсти, чтобы взяться за дело и довести его до конца. Он слишком ленив даже на тренировках. Устал раньше, чем успел всерьёз размяться. Чанёль слишком простодушен, для того чтобы выгрызать свою путёвку в жизнь. Деревенский хулиган – не иначе. Чанёль не создан для конкурентной борьбы. Первое крупное поражение способно сломать его уверенность навсегда. В Пак Чанёле много спеси. Он готов признать себя победителем в пыльном спортивном зале, нежели считать себя всю жизнь проигравшим на просторном столичном стадионе. В нём нет амбиций. Его напускная бравада – всего лишь мыльный пузырь. Он и сам знает, что в нём нет ни капли крутости, но эта большая ложь для маленькой деревни почему-то греет его сердце.       – Ты хоть что-нибудь сегодня ел? – поинтересовался Донсик, протягивая парню бутылку сока и паровую булочку с мясом.       – Сахар и быстрые углеводы? – сощурился Чанёль.       – Какая разница, ты же бросил, – подтянулся мужчина на солнце.       – Бросил, – подтвердил парень, уверено откусывая от рисовой булки кусок.       – Тхэён сказала, что вы поругались с утра. Ты даже не позавтракал, когда пошёл в школу.       – Серьёзно? Поругались? Тогда, с её слов, мы ругаемся каждый день, – с наслаждением откусил Чанёль ещё кусочек, а через секунду, не прожевав, выплюнул тесто от сильного подзатыльника. – Эй! Вы чего творите?       – Тебе не стыдно мать обижать? Она и так ради тебя сутками на рынке.       – А я её просил? – подпрыгнул Чанёль на ступеньках, но после пылающего взгляда тренера пристыженно вернулся на место.       – Когда-нибудь тебе станет стыдно за все те слова, которые ты ей сказал в порыве гнева, – пристально вглядывался Донсик в розовеющую даль. Фигура его подтянутая была напряжена. С виду Чанёль не дал бы ему и сорока, но догадывался, что тот куда старше отмеченного морщинами возраста. Жилистый, резвый, сильный. Бэ Донсик был олицетворением слова мужество. Все в деревни его любили, все обращались к нему за помощью и никому он в ней никогда не отказывал. Однако лицо его, сухое и прямолинейное, всегда носило на себе тень какой-то печали, невысказанной истории, которой он хотел с кем-нибудь поделиться, но не решался. Иногда он подолгу о чём-то думал, устремляя взгляд в небо, и в думах этих было очень много невысказанной боли и, быть может, тихой обиды не только на себя, но и на кого-то ещё.       – Вы считаете меня плохим ребёнком? – поднял на него глаза Чанёль.       – Плохих детей не бывает, – добродушно улыбнулся ему мужчина. – Как паровая булочка?       – В жару не очень, – сморщился Чанёль, показывая расплывшийся в ладони комок теста, – совсем расклеилась.       – В детстве моя дочь их просто обожала есть в жару, – присел он рядом с Чанёлем.       – У вас есть дочь?       – Есть, – подтвердил мужчина, – разве я не рассказывал?       – Мне было около шести, когда вы взяли меня в группу, но я первый раз слышу о вашей дочери, – покосился он на тренера. – Разве вы когда-либо были женаты? Сколько вас помню, вы всегда жили один.       – Сегодня я немного сентиментальный, наверно.       – Чего? – не понял Чанёль.       – В дни рождения своих дочерей отцы очень сентиментальны, когда-нибудь, когда у тебя появится собственная, ты поймёшь, о чём я, – выставив руки за спину, он облокотился на них всем весом, после чего снова устремил глаза в небо. Переведя взгляд на мужчину, Чанёль заметил в его кармане норовившее выпасть на землю письмо.       – Вы же не покупаете бражку у деда Ыля? Это такая холера, что лучше антифриза бахнуть. От него шанс откинуть копыта и то меньше.       – Так почему ты ушёл на самом деле? – ослеплённый солнцем он зажмурился словно кот.       – Зачем спрашиваете о том, на что давно уже знаете ответ? – фыркнул Чанёль.       – Но у меня на самом деле его нет, – пожал Донсик плечами.       – Это ни к чему не приведёт, – вздохнул юноша, заглатывая остатки паровой булочки. – Хочу остановиться сейчас, пока не поздно, чтобы избежать напрасных надежд.       – Но откуда ты можешь знать наперёд? Напрасное что-то или вполне осуществимо? – улыбнулся Донсик.       – Я слаб, и вы должны это понимать.       – Хорошо, что ты трезво способен оценить ситуацию, – хлопнул его мужчина по спине.       – Я серьёзно вообще-то, – отмахнулся юноша от чужой руки. – Хочешь быть умным — окружи себя глупцами, хочешь быть сильным – окружи слабаками. Вам ли не знать эту простую истину? Я всю жизнь был окружён неудачниками, поэтому на время уверовал в то, что на самом деле чего-то стою. Я стремился к видимости, но пора уже прозреть: мне давно не десять.       – Осознание — бесценно. Если ты это понимаешь, то уже смотришь в правильном направлении. Глупость и слабость — не порок, пока ты их способен в себе распознать. Не забывай, чтобы постичь силу, сначала нужно познакомиться со слабостью.       – У меня нет таланта, разве это не очевидно? – улыбнулся он вымученно, уставая от разговора в самом его начале. – В моём теле нет не только силы, но и того, что способно её пробудить. Чего-то такого сверхъестественного, непостижимого человеческому уму.       – Отсутствие таланта не так страшно, как отсутствие веры в себя, – покачал Донсик головой. – Ты проиграл, но даже не ступил на мат. Что это, как не собственная гордыня — корь всего твоего сознания. Нравится вызывать у окружающих к себе сострадание? Не устал думать о том, что мир к тебе несправедлив? Что это он виной тому, что не даровал тебе того, что нет у других?       – Ну и зачем вы распыляетесь? – подскочил Чанёль со своего места. – Чего хотите добиться этим разговором? Думаете вызвать у меня чувство вины?       – Глупый, какой же ты глупый, Пак Чанёль, – по-доброму рассмеялся Донсик, ныряя рукой в карман и со всей силы сжимая письмо.       Солнце выжигало траву дотла и обнажало горячие склоны. С моря тянуло солью и рыбой. Ах, если бы Чанёль только знал, что нужно говорить, говорить много и не останавливаясь. Тогда бы он не стал молча наблюдать за тем, как на его глазах румянится закат. В череде обыденных дел, спустя месяцы, года и даже десятилетия память почему-то будет отбрасывать его именно к этому дню, к этим пыльным ступенькам и к этому жалящему диску солнца над головой, когда он мог сказать так много, но в итоге остался нем. Ему необходимо было всё же признаться Донсику в том, что это они вместе с Бэкхёном прошлой зимой угнали его старенький Хёндай, чтобы посмотреть на ночной Сеул, а потом вернули её с разбитыми фарами. Что зачинщиком той самой кровавой драки с Юмином, когда ему сломали нос, был не он, а сын математички, без дела задирающий Джиджу. Ему нужно было сказать спасибо за все те подзатыльники, что шишкой вырастали на его затылке и за все те родительские собрания, на которые из-за стыда не пришла Тхэён, но пришёл именно он. В череде обыденных побед, имея то, о чём другим даже страшно мечтать, Пак Чанёлю все же нужно было хоть один раз в жизни открыть Бэ Донсику своё сердце и сказать, что он стал для него кем-то большим, чем тот человек, чья чёрно-белая фотография стояла у них с матерью в гостиной.

- август 1996 -