Глава 2. Влюбляйся

Согласно показаниям очевидцев происшествие произошло 16 ноября текущего учебного года, примерно в 11 часов утра, Нам Исыль внезапно поднялась со своего места и подошла к парте ученицы N. В руках её был канцелярский нож. Одноклассницы смогли предотвратить трагический исход ситуации, забрав угрожающий здоровью и жизни предмет из рук Нам Исыль. Администрацией было проведено внутреннее расследование. По словам психолога, инцидент стал результатом накопившегося стресса и обид, вызванных постоянными конфликтами с жертвой. Нам Исыль не могла простить ей первое место в рейтинге школы. Обследование выявило повышенную тревожность обвиняемой, эмоциональную нестабильность и склонность к импульсивному поведению. Жертва пребывает в страхе, после случившегося её мучают кошмары, врачи назначили ей курс приёма таблеток, родители настаивают на дальнейшем дистанционном обучении. Мы вынуждены рассмотреть вопрос об исключении Нам Исыль из школы, она несёт угрозу не только репутации учреждения, но и жизни её учеников.

_____________

из протокола № 12 заседания дисциплинарной комиссии частной школы для девочек Чунсан от 25.11.1994

Председатель заседания — директор Ли Инхо.

Присутствующие: заместитель директора — Ким Ёнха, классный руководитель — учитель математики Пак Ина,

школьный психолог — Со Ынджи, инспектор по делам несовершеннолетних органов внутренних дел — господин Ли Донук,

родители потерпевшей и обвиняемой стороны. Секретарь заседания — Со Дами.

***

      Будущее не знает перемен — было идеологией жизни Нам Исыль. Любое событие для неё являлось результатом предшествующих обстоятельств и условий, согласно чему никто не в праве был повлиять на конечный результат. Табула раса — часто отзывались о ней учителя, озвучивая всю ту неопределённость, что скрывалась в её замкнутой личности. Неискушённое сознание ребёнка подкупало и располагало к себе. Исыль была прозрачна, точно родниковая вода, не замутнённая бурным течением городской суеты. Она любила жизнь, но ещё больше любила людей, что встречались на её пути: каждый казался ей каким-то особенным, когда себя таковой она не ощущала. Новый знакомый становился маленькой тайной, разгадка которой приносила радость открытия и обогащала её сердце новыми красками.       В тёплую погоду она часто выбиралась на природу, садилась у тихой заводи реки и наслаждалась долгим разговором с книгой, которая позволяла прожить жизнь куда более интересную, чем, как ей казалось, предписана была ей. Исыль перелистывала страницы с особым трепетом, жадно впитывала в себя содержание, а когда натыкалась на любовные этюды, порывисто старалась их пропустить.       Солнце пекло немилосердно. Обжигало лицо и руки. Даже губы Чанёля потрескались и саднили. Он нёсся вместе с ветром, жилистые ноги гудели, но продолжали яростно крутить велосипедные педали, которые едва ли кому-то можно было различить в созданном им вечном двигателе. Он умудрялся протаптывать себе дорогу даже во время сильной тряски, даже там, где до его прибытия были сплошные заросли. Быстрая езда его настолько захватила, что теперь он не мог остановиться, рассекая полевые колосья и вдыхая запах свежескошенной травы. У самой речки Чанёль попытался притормозить, подпрыгнул на кочке, а следом его переднее колесо настолько сильно повело в сторону, что он свалился на землю. Перевернувшись на спину, он засмеялся. Басисто и глухо, как будто в лопнувшей камере и в его содранных коленях было что-то смешное.       Заводь оказалась тёплой, поэтому от воды Чанёль не получил совершенно никакого удовольствия. Она его не освежила, лишь добавила дискомфорта. За месяц водоём успел полностью прогреться, поэтому даже ночи оказались бессильны его охладить. Переборов саднящие в коленях раны, он набрал в лёгкие кислорода и нырнул. От погружения на илистое дно в барабанных перепонках зашумело, челюсть приятно свело. Коснувшись ногами песка, он отпружинил, кувыркнулся и поплыл вдоль берега, точно амфибия, насколько позволял размах лёгких.       Исыль сидела у берега и читала приключенческий роман Жюля Верна, когда глухой удар за спиной заставил её обернуться. Долговязый мальчишка сделал кульбит в воздухе, но вовремя успел сгруппироваться и почти невредимым упал на землю. Первым порывом стало желание оказать ему помощь, но расхохотался он раньше, чем она предприняла попытку встать. Смех его оказался настолько весел и заразителен, что она не сдержала улыбки. Было в этом хулиганистом незнакомце что-то такое, что заставляло её сердце стучать в губительном для неё ритме шаманского барабана. Она видела Пак Чанёля и раньше, слышала, как он смеётся в широком и светлом коридоре школы. Он особенно выделялся среди сверстников. Исыль не знала, откуда в ней взялось это чувство, быть может, от количества прочитанных в библиотеке книг, но она была уверена в том, что Пак Чанёля ждёт невероятная судьба — такая, какая её, увы, не ждала.       Он вынырнул из воды, натянул на мокрое тело сухую футболку, которая тут же схватилась на коже и повторила каждый изгиб тела. Через мгновение он заметил, что всё это время за ним наблюдали. Исыль сидела, поджав по себя ноги, ветер небрежно трепал ворот её ситцевого платья и короткие волосы, повязанные ярко-красный бантом на макушке. Чанёль смутился. Он привык к пытливому вниманию ровесниц: за ним частенько тайком наблюдали из-за угла. В прошлом году ему даже подкинули в шкафчик два любовных письма. Одно, правда, как он выяснил, было от Бён Бэкхёна, у которого было столь же глупое чувство юмора, как и лицо, когда он его вычислил. Однако сейчас под пристальным взглядом незнакомки он сконфузился. Чанёль почувствовал себя ещё большим дураком, чем хотел казаться окружающим.       – Может, перестанешь на меня таращиться, – сердито потряс он волосами, как пёс, отряхивающий свою шерсть.       – Прости, – сжалась в плечах Исыль: чувство вины накинуло на её спину колючий плед. – Прости, я не хотела. Это было грубо с моей стороны.       – Не видел тебя здесь раньше, – обвёл он взглядом речной залив.       – А я тебя видела, – её покрасневшие уши говорили, что она не лжёт.       – Правда?       – Но не этим летом, – уточнила девочка, натягивая платье на острые коленки. – Когда-то очень и очень давно...       – Очень и очень давно? – повторил за ней Чанёль, перехватывая робкий взгляд и устремляя его в сторону ветвистого дуба, на котором были высечены метки роста его и Бэкхёна, когда они ещё видели смысл в этом соревновании.       – Когда бабушка была жива, я приезжала к ней на летние каникулы.       – Старушка Шин? – одним простым вопросом Чанёль выдал себя с головой: всё что мог, он уже успел узнать о незнакомке.       – Да, – подтвердила Исыль, ещё сильнее натягивая платье на коленки. – Ты, и тот мальчишка, такой шумный, который отчего-то стесняется своего красивого голоса и никогда не поёт на совместных уроках музыки...       – Бэкхён, – помог он ей с именем, – он просто не хочет смущать Сэми.       – Бэкхён? – мягко назвала она его друга — и по всему телу Чанёля прошлись мурашки. Неожиданно ему захотелось, чтобы и его она позвала по имени. – А почему Сэми должна смущаться? Он ей не безразличен?       – Не Бэкхён... его голос. Ей не безразличен его голос, – хохотнул Чанёль, – в детстве она даже просила у болотной ведьмы взамен на карамельные леденцы ей отдать его.       – Как в мультике про Русалочку?       – Вероятно.       – Когда-то у вас здесь был домик...       – Домик?       – На дереве, – указала Исыль на дуб, – вы трудились над его постройкой всё лето. Интересно, он всё ещё там?       – Так то было давно, – почесал Чанёль шею, даже не удивляясь откуда девочка в курсе всех подробностей, – после того, как Бэкхён оттуда навернулся и получил открытый перелом ноги, бабка его спилила верёвочную лестницу и запретила нам под страхом розги туда соваться.       – Как мучительно больно было твоему другу. Это, наверно, страшно... открытый перелом.       – Ага, кость торчала наружу, – сморщился Чанёль, – зато от уроков по физре был освобождён на целый год, да и в столовке ему двойную порцию мяса стали выдавать. В оправдание, хочу сказать, что дом был построен на славу, по технике безопасности... наверно. Это просто Бэкхён — лопух придорожный, запутался в собственных шнурках и зацепился ими за ветку. Помню, он висел вниз головой, а я сдуру не мог унять хохот, поэтому вовремя так и не пришёл ему на помощь.       – Ужас, – волоски на руках Исыль ощетинились от сказанного.       – Проверим там ли он ещё?       – Только если ты не собираешься в него забираться, – поспешно поднялась она со своего места, непроизвольно закрывая книгу и даже забывая оставить закладку.       – А что если собираюсь? – подмигнул ей Чанёль. – Остановишь меня?       – Я не думаю, что эта хорошая мысль...       – Пойдём же, – девичья ладошка утонула в мальчишечьей — и жест этот вышел настолько простым и непосредственным, что Исыль на мгновение поверила в то, что это не Бэкхён, а именно она когда-то очень и очень давно строила с Чанёлем на ветках дерева дом. Они говорили впервые, но разговор их складывался так, будто они знали друг друга всю свою жизнь, как будто не было в Исыль той самой робости, которая не давала ей в детстве познакомиться с соседским мальчиком, что воровал у её бабушки с деревьев мандарины.       – Постой, ты слишком быстрый, – пробормотала Исыль, понимая, что два её шага стоят одного чанёлевского.       За время взросления двух деревенских мальчишек, дуб, всё глубже и глубже врезаясь корнями в землю, успел разрастись. Ветки его могучие и разлапистые теперь простирались на несколько метров. Отросток от верёвочной лестницы всё ещё прятался где-то в широких листьях — Чанёль углядел его сразу, но понял, что дотянуться они до него вряд ли смогут, даже если он посадит Исыль на плечи.       – Упадёшь, – от страха всё внутри неё сжалось, когда Чанёль вздумал допрыгнуть до ближайшей ветки.       – Ты только посмотри, какое оно крепкое.       – Прекрати, – сжала Исыль ладошками рот, точно её дыхание могло ещё сильнее раскачать дерево, – пожалуйста, только не делай резких движений.       – Самое страшное, что мне грозит, — это открытый перелом. Проверено, можно сказать, на Бэкхёне, – ещё задорнее разошёлся он в своём смехе.       – Мамочки! – Исыль вздрогнула, стоило Чанёлю снова подпрыгнуть на ветке: из верхушки дерева разом вылетели все дремавшие там птицы.       – Шучу, – щёлкнул он языком, с лёгкостью преодолевая препятствия и пропадая в кроне дуба.       Время ничуть не тронуло деревянную конструкцию с тростниковой крышей, больше похожую на скворечник для гигантской птицы, нежели на полноценный дом. Только что вещи внутри успели покрыться толстым слоем пыли. Не без усилия сорвав с петель разбухшую от влаги дверь, Чанёль забрался внутрь на четвереньках. Место, раньше казавшееся невероятно просторным, сжалось до размеров спичечной коробки. За время заложения первой балки Чанёль успел настолько сильно вымахать, что, пожалуй, смог осознать это только тогда, когда с трудом пропихнул свои плечи в узкий дверной проём.       – Он и впрямь ещё здесь! – подобно обезьянке повис он на ветке. – Представляешь, ни дождь, ни ветер так и не смогли его разрушить.       – Это замечательно, – улыбнулась Исыль ему в ответ, каждой клеточкой организма чувствуя чужую радость.       – Чёрт возьми, надо непременно привести сюда Бэка, – спрыгнув на землю, он выпрямился, после чего отряхнул коленки, которые уже и саднить перестало или от радости он этого не замечал.       – Думаю, он тоже будет рад, – согласилась Исыль, вздрагивая от большущих ладоней, что легли на её тонкую талию. – Ты чего?       – Ты должна это увидеть, – не получая разрешения со стороны, он просто взял и оторвал её от земли, намереваясь помочь ухватиться ей за ветку.       – Это лишнее, – заболтала Исыль ногами в воздухе, ощущая, что она не поднялась и на метр, а у неё уже кружится голова, – мамочки, пожалуйста, поставь меня.       – Не бойся, я тебя крепко держать буду, обещаю. Доверься мне.       – Я… я… – Исыль ухватилась за ветку, но была слишком слаба — в руках её едва ли вообще имелась сила, чтобы подтянуться хотя бы раз, – у меня не получится, прости.       – Тогда я первый.       – Не думаю, что это того стоит… – глаза её от перенапряжения заслезились, а потом она увидела руку Чанёля, обрамлённую ярким светом. Солнце лежало у него на самой ладошке, такое круглое и тёплое, что она всё-таки к нему прикоснулась.       – Ты молодец, – подтянул он её к себе на ветку, – и благо, что лёгкая. Сколько в тебе? Поди и сорок килограмм не наберётся.       – Спасибо, – вжимая шею в плечи, смущаясь, пробормотала Исыль, – ты очень сильный.       – Так я это, – нервно почесал он шею, – почти каждый день помогаю дядьке Го мешки с рисом таскать на рынок, а они потяжелее тебя уж в два раза точно будут.       – Невероятно...       – Сомневаюсь, кто на такое в деревне не способен? – развёл он руками ветки, чтобы открыть вид на домик.       – Да никто, ты же только в средней школе, – прошептала она одними губами, то, что он не смог расслышать. На протяжении всего отрочества Чанёль так и не смог трезво оценивать степень скрытой в своём теле мощи, когда Исыль хватило только одного повода, чтобы ею восхититься.       – Прошу в гости, разрешаю даже не разуваться.       – Тут всё такое крошечное.       – Есть такое.       Усевшись на старенький матрас, он подтянул к груди коленки. Домик был тесный, рассчитанный исключительно на детей. Через потолочные щели на пол сочились тонкие солнечные лучи, в которых кружилась потревоженная чужим присутствием серебряная пыль.       – Чанёль, – протянул он девочке руку.       – Исыль, – несмело ответила она на рукопожатие. Ладонь Чанёля была горячей и мозолистой, а ещё невероятно большой и слегка потной. Мускулы на плечах выступали тугими мотками ниток. Вены топорщились и напоминали резвящиеся под кожей ручьи. Исыль впервые в жизни видела такие мощные руки у сверстника — руки, не боящиеся тяжёлой работы.       – Ты недавно у нас? – решил Чанёль спросить о том, о чём и так знал. Стеснённый размерами комнаты он больше всего боялся того, что они станут заложниками долгого молчания.       – Да, – кивнула Исыль.       – И как, нравится? – ещё сильнее подтянул он к себе коленки, боясь, что ненароком может испачкать грязными сандалиями белоснежное платье. Исыль в его глазах была сказочной феей, и он боялся, что она может испариться от одного его чумазого касания.       – Очень, – ещё раз кивнула Исыль.       – Ты такая немногословная, – потёр он нос и отвёл взгляд. Исыль смотрела на него настолько пытливо, что вгоняла его в краску. В жестах её было так много робости, но глаза явно были полны любопытства и совсем ничего не боялись. На его памяти, Исыль была первой девчонкой, которая смотрела на него с храбростью, если не льва, то львёнка. Обычно девчонки отводили от него взгляд, одни боялись выдать свою симпатию, а иные — распознать его. В школе у Чанёля была репутация драчуна и задиры.       – Мне здесь очень нравится. В Чуча очень много хороших людей.       – А там, где ты была, их было мало?       – Вероятно, и там их было достаточно, но знаешь... – она запнулась, опустила свои круглые глаза на руки и вздохнула, – просто там, ну, в Сеуле, они боятся...       – Боятся чего?       – Боятся своей доброты и поэтому стараются её не обнажать, – произнесла она с сожалением. Изучив в полной мере чужое лицо, Исыль принялась разглядывать дом, в который каким-то образом два ребёнка смогли затащить матрас и самодельный столик из проколотой шины и дубовой коряги. – Это всё ваших рук дело?       – Наших, – гордо выпятил Чанёль грудь, – все доски мы притащили со стройки из соседней деревни. Ну, когда дед Ыль ещё не водил тесную дружбу с белкой, он был бригадиром смены и разрешал брать нам остатки материалов.       – У тебя не только сильные руки, но ещё и золотые, – с придыханием произнесла Исыль, чем сразу окрасила уши Чанёля в красный.       – Да ладно тебе... – он сидел пунцовый: впервые ему говорили так много комплиментов, – в деревне ещё надо поискать дурачка, который не умеет вбивать гвозди в доски. Сложная ли наука? Это тебе не косинусы с синусами извлекать.       – А я не умею, – смущённо пожала она плечами, – точнее никогда не пробовала забивать куда-нибудь гвозди.       – А тебе и не надо, – со знанием дела отозвался Чанёль, – ты же девчонка. Вот появится у тебя муж и будет вместо тебя гвозди вколачивать.       – А пока не появился, что мне делать? – поддалась она к нему навстречу.       – А пока не появился, ты у меня проси, – шлёпнул он себя кулаком в грудь.       Исыль смутилась, сжалась в плечах и опустила свои пушистые ресницы. Было что-то в этой девочке такое, что заставляло сердце Чанёля краснеть. Он смотрел на неё и ему казалось, что никого красивее он в жизни своей ещё не встречал, даже Сэми меркла на её фоне.       – Ты так часто моргаешь, что мне кажется, будто бы я первый мальчишка, с которым ты разговариваешь, – расплылся он в губах.       – А что если и первый? – нежно разгладила она складочки платья.       – Ты чего? – расширились глаза Чанёля. – Ты ведь подшучиваешь надо мной?       – Не знаю, какой ты по счёту, – призналась Исыль, – но мальчишек в моей жизни на самом деле было совсем немного. Тот, что жил в соседней квартире и тот, что работал в кофейне рядом со школой. Ещё был тот, что раскладывал почту по ящикам и тот, полицейский, что регулировал улицу рядом с домом.       – Ты с какой планеты? А как же одноклассники?       – До приезда сюда я училась в школе для девочек, а после шла в балетный класс, – улыбнулась она робко, – смешанные школы не очень популярны в столице. Я так вообще ни одну не знаю. Так что всюду меня окружали одни только девочки.       – Ты занимаешься балетом?       – Уже нет, – покачала Исыль головой. – Не смогла восстановиться после стрессового перелома.       – Жаль...       Сказанное выбило её из разговора, в воздухе вдруг повисло ощущение пустоты и растерянности. На лицо Исыль легла тень болезненных воспоминаний. Пташку поймали и сдавили в ладонях, а может, даже свернули ей шею. Тьма заполнила её глаза, точно поглотила последние остатки света и надежды. Каждым движением, каждым взмахом ресниц она теперь несла в себе отпечаток бездны, пожирающей изнутри и лишающей всякой лёгкости и радости.       – И как оно? Ну, в Сеуле? Тяжело было? Небось, всяких правил и запретов тьма-тьмущая.       – Я бы так не сказала, – покачала Исыль головой.       – Расскажи мне.       – Рассказать что?       – Всё-всё о себе расскажи: как ты туда попала, как тебе там училось, о подругах своих расскажи, о том, чем кормили, и какая там была погода?       – Даже о погоде рассказать?       – Так это же самое интересное! – хлопнул Чанёль в ладоши. – Я вот люблю, когда пасмурно, когда дождь сильный, как из ведра хлещет. Я даже зонтик свой обычно кому-нибудь отдаю. Уж очень мне хочется, чтобы дождь прям по плечам бил. А тебе, Исыль, нравится дождь? Ох, как же мне его не хватает этим летом. Это пекло уже, ей-богу, осточертело.       Жара лета тысяча девятьсот девяносто шестого в Чуча выдалась аномальной. Ночи длились всего пару-тройку часов и больше походили на сумерки. Цикады в высокой траве, разморённые дневной жарой, стрекотали совсем лениво. Земля дышала испариной и жгла ноги даже через подошвы сандалий. Деревья были обезвожены и обожжены солнцем. Бэкхён проснулся на рассвете, попытался заснуть снова, но рычание соседского трактора напрочь сбило его сон. Накануне Чанёль предлагал совершить велопробег до соседней деревни и, насколько бы сильно Бэкхёну не хотелось составить ему компанию, он был вынужден отказаться, потому что именно сегодня Бэкхён планировал расстаться со своим двухколёсным другом.       Их встреча произошла зимой, перед первым классом, когда дед Бён, после нескольких бутылок соседской бражки, узнал о том, что его шестилетний внук, единственный среди сверстников, не умеет кататься на велосипеде. Стащив у старушки Бён заготовленные на кур деньги, он отправился в ближайший город и, совершенно не торгуясь, купил Бэкхёну велик. На вырост, так сказать, купил. За баснословные на тот момент деньги, на которые их семья могла кормиться год. Нужно ли говорить, что после возвращения спать старику было суждено в сарае, а Бэкхёну тайком таскать ему ту самую бражку, которая чаще всего толкала на подвиги. Несмотря на то, что есть теперь приходилось пустой рис, Бэкхён был счастлив, и даже сбитые в кровь колени и локти ничуть не омрачали радость от подарка. Отныне все мальчишки в деревне завидовали ему и даже отдавали свои сладости в обмен на то, чтобы просто посидеть на кожаном седле. Велик был огромный, до педалей Бэкхён не доставал, но учился кататься с огнём в глазах, стоя, совсем по-цирковому, что заставляло соседских девчонок смеяться, а Пак Чанёля устраивать с ним заезды на спор.       Солнце угнетало, сковывало движения, футболка от пота покрывалась солью. Бэкхён вывозил велик из сарая и ощущал на сердце скулящую тоску, как бывает тогда, когда осознанно прощаешься с детством. Быть может поэтому, он всячески оттягивал время разлуки и не перебирал педалями, а вёл его рядом по просёлочной дороге. На перекрёстке внимание Бэкхёна привлекла ярко-жёлтая юбка. Замедлив шаг, он огляделся по сторонам, понимая, что если сейчас свернёт с намеченного пути, чтобы не встречаться с Джиджу, ему придётся сделать огромную петлю по деревне.       – Ты чего, ревёшь что ли? – сказал он как можно пренебрежительнее. Совесть развернуться ему так и не позволила, а сгорбленная фигура неосознанно даже придала скорости.       Джиджу подняла заплаканные глаза. Его вздох мало походил на утешение, поэтому он поспешил исправиться и начал шарить по карманам в поисках носового платка, которого у него отродясь не водилось. Что-то в этой круглолицей девочке, над которой острила вся школа, пробудило чувство жалости. Джиджу была хорошим ребёнком: бесхитростным, отзывчивым и прилежным. Всю жизнь она оставалась второй в классе и это нисколько не ущемляло её гордость. Джиджу была неуклюжей и толстой, внешность её часто вызывала насмешки у окружающих, но Джиджу ни на кого не обижалась, а иногда и сама над собой подшучивала. У неё были добрые глаза и доброе сердце и, быть может, именно они заставляли окружающих после всех издёвок чувствовать себя прокажёнными. А ещё Джиджу с ранних лет была влюблена в Бён Бэкхёна, что не являлось ни для кого секретом, кроме самого Бён Бэкхёна.       – Нет, – ответила она и поспешила вытереть ладонями лицо.       – Хорошо, – пожал Бэкхён плечами, не имея представления, как можно утешить одноклассницу: любимых ею конфет в кармане у него, к сожалению, не было, только фантики.       – Не стой тут понапрасну, – махнула она ему рукой, в попытке беззлобно прогнать и остаться наедине со своим горем.       – Ладно тогда, – кивнул он, собирался сделать шаг, но громкий шмыг носом его снова остановил. – Ты точно не плачешь?       – Точно, – склонила она голову к коленям — и он почувствовал на душе неприятную горечь недобравших воды огурцов. Он не любил огурцы, нарочно старался выбирать их из салата, но старушка Бён всё равно шла на хитрость и маскировала их под другие овощи. Так что Бэкхён с детства уяснил простую истину: если ты что-то не любишь, то игнорирование — не выход, важно разобраться в причинах неприязни и постараться изменить своё отношение.       – Чёрт, – взъерошил он волосы, бросая взгляд на свои чёрные от придорожной пыли ноги. Он торопился. Опаздывал к назначенному времени, поэтому непреднамеренно сердился на Джиджу, которая задерживала его, сама об этом не подозревая.       – Иди, я справлюсь.       – Так и продолжишь морозить жопу на придорожном валуне?       – Он очень даже горячий, – возразила Джиджу, – сам потрогай.       – Да это я так... к слову, – почесал он нос, подталкивая Джиджу в бок и присаживаясь рядом. – И правда, горячий. Как ты ещё не зажарилась? Так кто тебя там, говоришь, обидел?       – Я ничего такого не говорила. Иди, куда шёл.       – Да я с твоими слезами уже и забыл, куда шёл, – рассерженно произнёс он.       – Прости, – потёрла она свои красные глаза, причиняя им ещё больше боли.       – Не прощаю, – буркнул Бэкхён, – нельзя вот так сидеть и сбивать людей с мыслей.       – Правильно, не прощай, – всхлипнула она ещё громче и слёзы ручьём, вместе с соплями побежали по её пухленьким щёчкам. Бэкхён сморщился, приподнял руку, чтобы похлопать Джиджу по плечу, но чувство отвращения его пересилило, и он так и не смог до неё дотронуться. Бён Бэкхён был тактильным человеком, часто и без разрешения нарушал чужие границы, касался кого-либо уверено и без разрешения, но в случае с Джиджу его останавливало её толстое, потное, совсем не привлекательное тело.       – Ну приехали, – закатил он глаза, бросая взгляд на велик, к которому вряд ли предназначалась его претензия.       Солнце слепило глаза, Бэкхён жмурился — ему казалось, что он тоже вот-вот заплачет. День такой, точно черти под землёй делали человеческие заготовки на зиму. Капли пота падали со лба и висков ему прямо в ладони. Теперь он даже вряд ли мог ответить на вопрос, зачем вышел из дому и куда держал свой путь.       – Ты знаешь, что в слезах около девяноста восьми процентов чистой воды? Ну, как бы столько же, сколько в огурцах, – сказал он с презрением, после чего поёжился. – Ненавижу огурцы… это такая гадость… кому вообще пришла в голову идея их есть?       Джиджу оторвала своё лицо от коленей. Растрёпанные волосы сосульками упали на глаза. Бэкхён дёрнул носом, собирался отодвинуться, чтобы не соприкасаться с девушкой телами, но в последний момент сдержал себя. У Джиджу не было близкой подруги, по крайней мере с того самого момента, когда они окончили начальную школу и Сэми перестала заходить за ней по утрам, — именно поэтому, ему казалось, ей очень одиноко. Особенно в такие моменты, когда плачешь и нуждаешься в друге.       – И слёзы, значит, ненавидишь? – приподнялись уголки губ Джиджу.       – Вероятно, – закивал он головой, – они же почти родственники получаются.       – Родственники?       – С вероятностью в девяносто восемь процентов, – выпятил он губу, переводя взгляд на девушку, которая уже не могла сдержать улыбку.       – Спасибо, – пробормотала она через слёзы и смех, – спасибо тебе, Бэкхён.       – За что?       – За то, что ты есть… за то, что ты есть в школе, – едва ли Бэкхён мог догадываться, что он значил для этой толстой и неуклюжей девочки, за творчеством которой, отчасти благодаря ему, со временем будет с интересом следить вся Корея. Бэкхён жил свободно и открыто, поступал и высказывался так, как считал нужным. Без утайки, иной раз доходя до резкости и прямоты, граничащей с грубостью. Обнажал своё впечатление о людях при первом знакомстве и почти никогда его не менял. Это была неотъемлемая черта его импульсивного и непосредственного характера. Именно эта искренность и ясность позволяли людям проникнуться к нему симпатией — в нём быстро находили друга, простого и сердечного. Он был словно миска риса, которую любят все, в которой тебе не откажут ни в одном деревенском доме. Джиджу знала, что не привлекает его, что иной раз ему сложно подойти к ней, чтобы заговорить, но он всё равно пытался, пытался подобрать для неё самые добрые слова. Джиджу любила Бэкхёна. Любила до такой степени, что была уверена в том, что он навсегда останется в её сердце первой и единственной любовью. В тот самый день, когда бездомная собака набросилась на неё на рынке, а Бён Бэкхён вздумал её защитить и был искусан сам. В тот самый день она и поняла, что никого дороже него у неё в жизни больше не будет.       – Ты сильно занята? – спросил он с неохотой. – Или сколько ещё планируешь плакать?       – Вряд ли подобное можно спланировать.       – Тогда пойдём. Будешь моим… этим… ну, как его… сторонним наблюдателем.       – Наблюдателем чего?       – Сделки. Чего же ещё? – упёр он руки в бока. – Я же говорил, что иду велик менять. Забыла что ли?       – Ты ничего такого не говорил.       – Разве? – нахмурился Бэкхён. – Не-а, у тебя, должно быть, дырка в голове. Ты же меня сама тормознула, вот прям тут, и все планы мои испортила, когда я очень даже торопился.       – Прости, – виновато склонила она голову.       – Ты не извиняйся, ты лучше шагу прибавь, и вообще не отставай.       – Мне казалось, что он тебе дорог. Ты серьёзно решил его на что-то обменять?       – Рано или поздно мы все расстаёмся с дорогими сердцу вещами.       – Ты прав, – закусила она губу, – рано или поздно...       – Так почему ты плакала? – видя, что девушка успокоилась, Бэкхён снова предпринял попытку её разговорить.       – Наверно, тоже пришло время расстаться с дорогими сердцу вещами, – бросила она на него полный сожаления взгляд.       – Тоже решила что-то обменять?       – Нашу деревню... – она запнулась, – на Се-се-се..., – в моменты сильного стресса Джиджу могла начать заикаться, это знали все, поэтому обычно спешили её успокоить.       – Нашёл, нашёл! – достал Бэкхён из кармана расплавившуюся конфетку. – Всё-таки осталась одна. Держи. Жаль не мятная конечно, но с вишней тоже ничего. Так что ты там говорила про Сеул? Переезжаешь?       – Ты, должно быть, слышал, мой дядя не так давно был избран в Национальное собрание.       – И теперь он хочет, чтобы твоя семья перебралась в Сеул?       – Не вся, – потные ладошки прошлись по бёдрам, – только я. Ты, вероятно, знаешь, у них с тётей нет и уже не будет детей... папа с мамой говорят, что это вроде как для его имиджа не очень хорошо. Вот, мой родители и решил… ну…       – Тебя что ли им отдать?       – Старшие братья уже взрослые, они работают с родителями на ферме, а сёстры ещё слишком маленькие... – вздохнув, она заправила за уши выбившиеся из косы волосы. – Я думаю, глупо это всё... из-за какого-то дурацкого табеля успеваемости родители решили, что я у них особенная. Считают, раз появилась такая возможность, мне нужно окончить университет. Только представь, если у меня в столице всё сложится, то я стану второй, после дяди, у кого в семье будет высшее образование. Но, понимаешь, я ведь даже не дядя… он умный, ни одной олимпиады не проиграл, Сеульский был ему предначертан. А я… а что я? Я сама посредственность, ни разу в жизни отсюда не выезжавшая, в олимпиадах не выигрывала, да и в классе совсем не первая. А ещё... ещё я девушка... девушек почти не берут в Сеульский...       – Велика ли беда? – хмыкнул Бэкхён. – Всем давно известно, что Юмин первый только из-за матери, та нарочно занижает твои оценки по математике, чтобы повысить успеваемость сына в общем рейтинге.       – Но даже если бы Юмин не был первым, а бы всё равно от этого не стала умнее, – пожала Джиджу плечами, – я прилежная — и не более. Просто выполняю всё то, что задают учителя. А тут много ума и не надо.       – Шутишь? – сморщил Бэкхён нос. – Вот я накануне честно прослушал урок по физике, а сегодня на контрольной так и не смог решить ни одну задачку, они даже умудрились испортить мне аппетит перед самым обедом, а я ведь никогда не отказываюсь от дополнительной порции кальмаров. Могу предположить, что у тебя с этими задачками явно трудностей не возникло.       – Вероятно, ты упустил момент решения именно в тот момент, когда пытался придумать стратегию для того, чтобы выиграть у соседа в нарды, – улыбнулся Джиджу, – если бы твои глаза следили за школьной доской чаще чем за игровой, то ты смог бы одолеть не только своего противника, но и задачки.       – Тебе-то откуда знать? Ты вообще в параллельном классе, – смутился Бэкхён.       – Я просто мимо проходила.       – Бабуля права, – вздохнул он разочарованно, – я слишком неусидчив. Ты ведь тоже так считаешь?       – Немножко.       – Врунишка, – рассмеялся Бэкхён. – Даже если ты не гениальна, ты очень усердна, а усердные люди получают от жизни всё то, чего заслуживают. Уверен, что когда-нибудь буду гордиться тем, что учился с тобой в одной школе.       – Спасибо, – снова спрятала она лицо за растрепавшимися волосами, – спасибо, что веришь в меня больше, чем верю я.       – Я не верю, – возразил Бэкхён, – я знаю — и это разные вещи. Вера бывает ложной, а знание — никогда. Чёрт, ты чего снова ноешь?       – Нет, прости, – поспешно потёрла она лицо рукавом платья, – это другое… я просто расчувствовалась.       – И на кого ты собираешься учиться? – полюбопытствовал Бэкхён. – Что-то связанное с экономикой? Или юриспруденция? А может международные отношения? Я слышал, это нынче престижно, правда, стоит баснословных денег. Но переживать теперь ведь не стоит? Дядя Хисун должен покрыть все расходы, да и без жилья ты не останешься.       – Я ещё не определилась.       – А к чему лежит душа? У тебя есть какое-нибудь увлечение. Дизайн там… – перевёл он взгляд на цветастое ядовито-жёлтое платье, – ну или модельки вертолётов собираешь от скуки. Мне кажется, из тебя получился бы отличный инженер.       – Есть кое-что… – стыдясь, отвернулась она от него, – но это на самом деле всего лишь увлечение, на этом денег не заработаешь.       – И что это? – нагибаясь, попытался он заглянуть в девичье лицо.       – Глупости.       – Постой, мне теперь очень даже интересно. Джиджу, ну, скажи. Ну, жалко тебе что ли? И чего ты такая красная стала? Чем-то непристойным по ночам что ли занимаешься?       – Ты чего такое говоришь? – икнула девушка и прикрыла рот ладошкой.       – Ну, по секрету, Джиджу. Я никому не скажу, – захныкал Бэкхён.       – А ты? – с обороны перешла она в наступление. – Чем ты планируешь заниматься?       – Да откуда же мне знать? – пожал он плечами. – Ещё целый год учиться, а какие на тот момент будут вакансии в газете, никто не знает.       – Ты не планируешь дальше продолжать учёбу?       – А ты видишь во мне способности?       – Но ты ведь не планируешь оставаться в деревне? – задрожала губа Джиджу.       – А чем плоха наша деревня? – указал он на горизонт. – Ты только посмотри какие горы. Таких красивых гор ты нигде больше в Корее не сыщешь. Я уверен, что и в мире нет ничего красивее, чем наши горы.       – Но тогда… – Джиджу не договорила, потому что на самом деле это волновало только её — после слов Бэкхёна ей стало ясно, что они расстанутся надолго. Вероятно даже, что на всю оставшуюся жизнь. Слёзы снова тисками сжали горло. Захотелось выть белугой. Она была уверена, что к тому моменту, когда она окончит учёбу, Бён Бэкхён будет уже женат на какой-нибудь хваткой особе и у них непременно будет ребёнок и даже не один.       – Так когда ты уезжаешь?       – Совсем скоро, – поникла Джиджу, – новый год встречу уже не здесь. С недели на неделю жду окончательного решения. Переводиться, когда учебный год ещё не закончен, та ещё морока.       – Значит, точных чисел ты пока не знаешь?       – Нет, – покачала она головой, – но мне очень и очень хочется попасть на осенний фестиваль. Было бы здорово, насладиться фейерверком в кругу одноклассников. Хочу иметь ещё хотя бы одно приятное школьное воспоминание.       – Ты серьёзно? – наблюдая за Джиджу со стороны, ему казалось, что она должна, если не презирать одноклассников, то хотя бы их недолюбливать. Радушием они никогда не славились, а шутки их порой были чересчур грязными. Джиджу не считали изгоем, как-никак, а сложные задачки по физике помогала решать всем именно она, но и ласку одноклассники к ней не проявляли. Джиджу была той самой девочкой, что в случае чего поможет решить контрольную, приберётся за кем-нибудь в классе или прикроет перед учителем. Спасательный круг — было ещё одним её прозвищем, помимо деревенской толстухи и любительницей сладких пончиков.       – А что не так?       – Да ничего, – отвёл Бэкхён глаза в сторону, – сдались тебе эти придурки: ты ещё столько фейерверков в своей жизни увидишь… набережная Сеула, должно быть, прекрасна. Ты непременно должна сходить туда со своим парнем.       – Парнем? – удивилась Джиджу, про себя думая о том, что парень у неё вряд ли когда-нибудь появится.       – Реально, сдались тебе эти фейерверки, – пожал он плечами. – А вдруг как два года назад? Когда китайщину закупили, и одна петарда прожгла забор деда Квака. Ну и вони, ну и гари тогда было… как будто сусликов заживо жарили, ты чё не помнишь?       – Помню, – снова шмыгнула она носом.       – Эй, ты чего? – испугался Бэкхён. – Ты мне тут снова не начинай. Вот когда вся солёная вода на планете закончится, вот тогда можно… а сейчас пустая трата ресурсов, знаешь ли.       – Просто, – поникла Джиджу, не решаясь озвучить вслух, что осенний фестиваль — её последняя возможность увидеть фейерверки вместе с Бэкхёном. Даже если они в этот момент будут стоять в разных концах деревни, её сердце будет греть мысль о том, что они смотрят на небо одновременно.       – А хочешь… – он запнулся, язык его самовольно свернулся в узел и отказывался произносить то, что надумал разум, – а хочешь… чёрт…       – М? – Джиджу подняла на него заплаканные глаза.       – А давай вместе пойдём, – как на духу он произнёс то, о чём знал будет сожалеть ночью, когда ляжет в кровать.       – Что?       – Ты и я, – дёрнул юноша носом, – я знаю такое крутое место, что ты на всю оставшуюся жизнь запомнишь нашу деревню, а со временем даже будешь жалеть о том, что отсюда уехала — и никакая столичная набережная с этим местом не сравнится.       – Но разве тебе не с кем пойти?       – Так все красотки уже давно заняты, – возмущённо развёл он руки в стороны, не сразу осознавая, что ляпнул.       – А ты не будешь сожалеть?       – О чём? О том, что пригласил тебя?       – Да, о том, что пригласил, – кивнула Джиджу, прекрасно понимая, что сподвигло Бэкхёна на благородный поступок. Сложно быть эгоисткой, когда сердце открыто для любви и заботы о близких. Но как же хочется, всего один раз в жизни, завладеть временем Бён Бэкхёна, догадываясь, что такого подарка ей больше не предоставится, потому что скоро в Бён Бэкхёне будет нуждаться кто-то другой.       – Всё нормально, – отмахнулся юноша, – мне даже выделят карманные деньги, и я угощу тебя двойной порцией сахарной ваты. Ты ведь любишь вату, Джиджу?       – Люблю.       – А я не очень, к зубам липнет, зараза.       – Спасибо, – голова её снова потянулась к земле, и она снова шмыгнула носом.       – Эй, если ты сейчас расплачешься, то не будет тебе никакой сахарной ваты, – возмутился Бэкхён, – сам всё съем и даже наплюю на то, что она к зубам липнет.       – Но другие ведь не будут над тобой смеяться? – на ресницах повисли крупные жемчужинки слёз.       – С чего это? – оскорбился Бэкхён.       – Что я с тобой иду? – прикусила девушка губу.       – И чего? Толстушкам что, запрещено ходить на осенние фестивали? – оглядел он Джиджу с ног до головы, молясь, чтобы она не вздумала надеть своё ярко-жёлтое платье на выход. Всё, что угодно, но только не это облегающее платье, подчёркивающее каждую складку её заплывшего жиром тела.       – Бэкхён… – позвала она его робко, не находя слов, чтобы ещё раз выразить признательность.       – Ты сильно не парься, мы все должны мириться со своими достоинствами и недостатками. Разнообразие — это хорошо. Кому-то суждено быть высоким, кому-то низким, кому-то иметь большой нос, кому-то маленький, кто-то глуп, как я, а кто-то умён, как ты. Лишний вес — не приговор. У тебя милое лицо, а если бы ты спрятала свои веснушки, то стала бы ещё милее... ну знаешь, иногда кажется, что ты чихнула вблизи какого-то цветка и теперь вся в его пыльце... уверен, если всё это дело скрыть, то физиономия твоя сильно преобразится, понимаешь, – нужно было остановиться ещё на сказанном ранее, но чёрт дёрнул Бэкхёна продолжить своё нравоучение, которого в будущем Джиджу хватит для того, чтобы окончательно сломаться. Если бы Бён Бэкхён знал наперёд, чем обернутся его слова, сколько боли физической и душевной они принесут, каких глупых и необратимых вещей навлекут, то он прямо сейчас откусил бы себе язык и навек остался нем, – а вообще, если бы ты не засовывала в рот, все что видишь, что могла бы быть куда меньше. Вот Сэми, вы же подруги. Ну, когда-то были. А обе такие разные. Почему? Она с фигурой...       – У Сэми есть не только фигура, – опустила Джиджу плечи, – она очень красивая и…       – Яркая? – совершенно неправильно закончил Бэкхён приложение. – Поверь, парни чаще выбирают милых… отлично! Он ещё не ушёл, – приподнявшись на цыпочках, Бэкхён усиленно замахал рукой, пытаясь привлечь внимание парня, который учился на класс младше.       – Эй, ты где запропастился?       – Сону, дружище, прости, возникли проблемы, – покосился Бэкхён на девушку.       – Ну, как, не передумал? – огляделся младшеклассник по сторонам, точно воришка, сжимая рукой олимпийку в районе груди.       Джиджу навострила уши и оглядела заговорщиков. Ей до сих пор было невдомёк, что происходит.       – Теперь он твой, – выставил Бэкхён велик перед собой.       – Только ты с ним поосторожнее, – голос Сону дрожал: ему тоже, как и Бэкхёну, было сложно расставаться со своей драгоценностью, – он щипаться у меня больно любит, как схватит кожу, так выкручивает её зараза.       – Ничего, пару недель — и я его выдрессирую. Будет точно цирковой, – сглотнул Бэкхён возбуждённо.       Джиджу замерла, услышала грудное «курлы-курлы», пару раз хлопнула ресницами и увидела голубя, настолько белоснежного, что и первый снег бы с ним не сравнился. Бён Бэкхён умел удивлять. Такого обмена она точно не ожидала. Всё, что угодно, от фирменных кроссовок, до пачки зарубежных сладостей. Джиджу улыбнулась. Она не ошиблась. Не ошиблась в выборе своей первой и единственной любви. Насколько бы Бэкхён не хотел казаться крутым, в какие перепалки бы не попадал с Чанёлем, он всё ещё оставался сущим ребёнком, готовым променять свой драгоценный велик на ручного голубя.       – Зачем он тебе? – ласково погладила Джиджу птицу.       – Как зачем? Просто, чтобы был.       – Нужно ли было спрашивать? Это же очевиднее некуда: просто, чтобы был.       – Красивый? Не правда ли?       – Очень, – произнесла она одними губами и вгляделась в светящиеся от счастья лицо Бэкхёна, которое было наполнено слезами не из-за расставания с великом, а из-за встречи с голубем, – очень красивый.