Глава 3. Утешай

      

– На что была похожа моя первая любовь? Даже не знаю...

– Говорите в микрофон, вас не слышно.

– Ой, простите. Это мои первые пробы.

– Продолжайте.

– Будет неловко, если она это увидит. Не увидит же?

– Только, если это не станет хитом, – смех за кадром. – Мой фильм это песня о юности, мелодия которой звучит тихо, но ранит очень глубоко.

Он напоминает о том, каким прекрасным бывает начало пути, даже если впереди ждут испытания. Мне хочется отыскать таких актёров, в душе которых эта история отзовётся.

Я ищу героев, готовых подарить своим персонажам частичку собственного опыта, пережить заново моменты наивысшего напряжения и блаженства, сохранить чувство первозданной искренности и детской простоты.

Мне важно, чтобы каст понимал, какой сладостной болью отзывается в сердце ранняя влюблённость, какую мудрость даёт понимание ценности времени и как важно хранить память о самом прекрасном периоде жизни.

Так на что же была похожа ваша первая любовь?

– Снегопад.

– Снегопад?

– Земля, накрытая плотным слоем холода и безмолвия. Ты стоишь посреди бескрайних снежных полей, не зная дороги домой, теряя ориентацию и надежду.

Твоё сердце замёрзло, потеряло способность чувствовать живое тепло. Нет больше ни нежности, ни восторга, ни доверия. Остаётся лишь липкий холод отчуждения и отчаянное желание забыть тот миг, когда твой идеальный мир рухнул вдребезги.

_____________

видеоархив кастинга фильма «Юность», 2003-2004 год

      

***

      Разгорячённый воздух плыл по горизонту дрожащим маревом. Застрявшие в оконных рамах солнечные блики резали глаза золотистым мерцанием. От раскалённых стен школы пекло нещадно. Бэкхён, взмокший и разморённый солнцем, лежал на лавочке. Тяжело дыша, с приоткрытым ртом и торчащим из него кончиком розового языка, он походил на большую соседскую собаку, изнывающую от жары. В пору большой перемены удивительно было то, что ни один голос не смел нарушить воцарившую на улице тишину. Счастливчиками считались те, кто в жестокой схватке успел себе выбить место в тени.       – Ты знаешь, что каждый градус свыше двадцати пяти по Цельсию снижает работоспособность организма примерно на десять процентов, – смахнул юноша пот со лба.       – Тогда мы в ноль, – потряс Чанёль бутылку воды, из которой в рот ему упала только капля.       – Может, разгоним вон ту школоту, – немощная рука указала на размашистое дерево, под которым собрались младшеклассники. – Не по статусу этим соплякам там околачиваться.       – У них физра следующим уроком, – обмахивал Чанёль лицо учебником по химии.       – На стадионе? С Донсиком? Жопа-то какая… пусть тогда живут, им и так недолго осталось, – приставив ко лбу ладонь в виде козырька, Бэкхён глянул на друга, выцветшего от солнечных лучей. – Слушай, а ты правда заобщался с новенькой?       – Не заобщался, а завёл приятное знакомство, – поправил его друг.       – Странная она чутка. Бледная такая, точно гриб, а разговаривает то как… ну, тихо совсем, аж прислушиваться приходится. В такие моменты я всерьёз подумываю о приобретение слухового аппарата, ни черта ведь не понятно, что лопочет на своём сеульском.       – Зато как красиво лопочет, – блаженно расплылся в улыбке Чанёль.       – Она совсем не твой типаж, – попытался одноклассник закинуть ногу на колено друга, но тот брезгливо пресёк его попытку устроиться на лавке удобнее.       – А у меня есть типаж? – удивился Чанёль собственной неосведомлённости.       – Сэми, – просмаковал друг имя одноклассницы, после чего облизал обветренные губы.       – То, что она является твои типажом, не значит, что она является типажом всех вокруг, – возразил Чанёль.       – Мне показалось, она была сегодня подавлена. Вроде рассталась с Юмином, – протёр он краем рубашки взмокшую шею.       – Устала целоваться? А то смотрю, этот придурок перестал ходить с красными губищами. Хотя может он просто жрал острое кимчи, ну чтобы казаться взрослым и нифига они не зажимались на танцах. Ты видел? Я вот нет, – сощурил Чанёль глаза, что слепило солнце. – В любом случае, это было ожидаемо, их расставание. Пройдёт ровно сто дней — и у Ан Сэми появится кто-то другой.       – Девушка на сто дней — глупое прозвище, не считаешь? – тяжело сглотнул Бэкхён. – Да и с тем, что был до него, она встречалась куда дольше.       – Это войдёт в список её неизданных рекордов? – хотел он рассмеяться, но жара его настолько сильно изморила, что он смог издать только что-то похожее на кряхтение утки.       – Она ведь совсем не та, кем её считают.       – А кем её считают?       – Ветреной... доступной...       – Быть доступной, значит, — быть со всеми. А судя по физиономиям её бывших, она ходит на дискотеки исключительно с красавчиками. Так что, я бы назвал её очень даже избирательной.       – А я бы её любил, любил, если бы разрешила.       – Ты перегрелся что ли? – бросил на него юноша недоверчивый взгляд.       – Она классная, – вздохнул Бэкхён, – самая красивая из всех тех, кого я когда-либо встречал.       – Красота — это не всё, глупый.       – Характер у неё чудесный.       – Да дерьмовый у неё характер, – возразил Чанёль.       – Она многого добьётся в жизни, не превратится в скучную домохозяйку.       – А что плохого в скучной домохозяйке? – погладил Чанёль живот, в котором с утра было пусто, поэтому он был в ожидании обеденного звонка. – Зато дома всегда есть что поесть, да не предаст тебя такая, не изменит с другим... домашняя.       – Вот потеха будет, если в итоге мы выберем кого-то, в ком никогда не были заинтересованы, – собрав последние силы в кулак, Бэкхён стукнул Чанёля в плечо. – Не, ну в самом-то деле, ты что, всерьёз решил ухаживать за этой Исыль? Могу закрыть глаза на то, что она с другой планеты, но как быть с тем, что она мелкая?       – Она младше всего на класс.       – Всё равно мелкая, – фыркнул Бэкхён, – и плоская, точно лопата для перекопки земли.       – Ты вообще какого хрена на её грудь пялился? – возмутился Чанёль.       – Было бы на что пялиться, – отмахнулся юноша, – если нас поставить рядом, то сверху мы ничем отличаться друг от друга не будем. А мужчина и женщина должны друг от друга отличаться. Согласен?       – Ты субтильный, а Джиджу прям такая… – начал было Чанёль, но резко вскрикнул, стоило только Бэкхёну вцепиться в его руку зубами. – Лопух придорожный, ты что, собака что ли?       – Надоело, – спрыгнул одноклассник с лавочки, пнув первый попавшийся под ноги камень, – надоело тут плавиться. Я в школу, может отыщу кого-нибудь, кто сможет объяснить мне, как делать этот чёртов реферат по истории.       – Подсказать кандидатуру? – расплылись губы друга в придурковатой полуулыбке.       – Кто угодно, – прожёг он взглядом Чанёля, отнимая из его рук учебник по химии и со всей силы ударяя им по спине, – кто угодно кроме Ким Джиджу.       – Ты слишком близко к сердцу воспринимаешь шутки одноклассников, – расхохотался Чанёль от чужого взъерошенного вида.       – Придурок, – надул Бэкхён губы, – кстати, эта твоя, любительница книжек, в оранжерее сегодня торчит. Я был в учительской, когда она таскала с биологичкой какие-то кусты в теплицу.       – Так чего ты раньше не сказал? – подхватывая рюкзак с земли, Чанёль со всех ног кинулся в сторону оранжереи, теряя по дороге кроссовок.       – И когда это в тебе появилась любовь к папоротникам? Тоже решил записаться в клуб садоводства? – крикнул ему на прощание друг.       Школьная оранжерея скрывалась под размашистым геодезическим куполом и была остеклена со всех сторон. Настоящий райский уголок, увитый ползучими растениями, через которые едва проглядывались ржавые перекрытия. Среди буйства зелени выделялись огромные папоротники, чьи перистые листья касались потолка, словно стремились дотянуться до самого солнца. Рядом росли нежные розовые орхидеи, источающие тонкий аромат, смешанный с запахом почвы и гниющих плодов. Стоило только Чанёлю переступить порог, как в нос ударил запах тления, влажной земли и распустившихся цветов. С непривычки голова его закружилась, он пошатнулся, случайно задел подвернувшийся глиняный горшок под ногами и услышал пугающий грохот. Потревоженные пчёлы, жужжащие между горшков, принялись искать более уединённое для разговоров место.       – Чанёль, это ты? – с корточек поднялась Исыль на ноги — и он впервые заметил, что она была совсем рядом, в паре шагов, за горшком со мхом.       – Это я, – смущаясь, принялся он собирать осколки, – прости, я тут… ну… не специально...       – Ничего, – суетливо рванула она в его сторону, – его давно пересаживать нужно было.       – Но горшок всё равно жалко, – виновато пожал он плечами.       – Гончарный клуб нам такие пару раз в неделю приносит, – кивнула она в угол, где Чанёль впервые заметил высокую пирамидку из глиняной посуды.       – Я тебя не отвлекаю? – пальцы соприкоснулись, потянувшись за одним и тем же осколком. Чанёль вздрогнул, словно от удара статическим электричеством, после чего отвёл взгляд в сторону. Не по статусу ему было смущаться перед какими-то младшеклассницами, но он всё равно смутился. Исыль была очень хорошенькой, особенно в этом своём зелёном фартуке: она дышала свежестью, ранней весной, первыми цветами и рассветным солнцем. В сгибах её тела всё ещё оставалась присущая подросткам угловатость, но он мог предчувствовать, что рано или поздно в Исыль появится та самая утончённая форма красоты, что бывает только при слиянии любви человека и природы. Эта мысль наполняла его радостным ожиданием, словно он стоял перед закрытой дверью, зная наперёд, что за ней скрыто нечто особенное и волнующее, способное изменить всю его жизнь. Она же, казалось, совершенно не задумывалась о скорых переменах, пребывая в состоянии блаженного неведения. Её юность манила обещанием бесконечного лета, была наполнена свободой и мечтаниями, но за всей этой красотой сквозило чувство неизбежной утраты, словно вечерние тени уже начинали медленно накрывать полдень, предвещая конец прекрасной поры.       – Нисколечко, – покачала она головой, – но почему ты здесь?       – Просто, – пожал он плечами, – хотел тебя повидать.       – Меня? – руки её нырнули в карманчик-кенгуру, после чего она принялась там что-то суетливо перебирать.       – Ты покраснела, – поддавшись навстречу, он опалил её лицо тёплым дыханием.       – Только если немножко, жарко сегодня. Не находишь? – собрав совком землю, она высыпала её в первый подвернувшийся под руки чан. Приход Чанёля волнительно на ней сказывался. Сердце в груди тарахтело, как заведённый трактор, — и ей было стыдно за его невоспитанность. Красивый. Чанёль был для неё красивый. Со смуглой кожей от южного загара, с чёрными огненными глазами. Такими круглыми, точно всё время удивлёнными. А ещё милой ямочкой на левой щеке.       – Жарко, – в подтверждение сказанного Чанёль смахнул со лба пот. – Это уже второй раз… второй раз, когда ты на меня так пристально смотришь. Ещё не насмотрелась?       – Не насмотрелась, – сказала она просто — а он в очередной раз удивился её непосредственности.       – Ты очень красивый, Пак Чанёль, – сделала она признание, которое ей хотелось озвучить ещё в тот день, когда они встретились у речки.       – Это вряд ли, – улыбнулся он широко, – Юмин — мой одноклассник, вот по кому с ума сходит вся школа. Разве ты его не встречала ещё? Обычно любое его появление сопровождается женскими писками. Вот он точно будущая мировая звезда. С его внешностью и его мозгами: успех — дело уже решённое.       – Это другое, – покачала Исыль головой, прижимая руки к груди, плотнее к рёбрам, где билось её беспокойное сердце.       – Что именно? – сделал он уверенный шаг к ней навстречу, и она не отступила.       – Бывало ли у тебя такое, что ты смотрел в чужие глаза и видел там самую настоящую историю. Можно сказать — точку отсчёта, от сотворения мира прямо до сегодняшнего дня. Пронизанную звёздами солнечную систему, расцвет и падение цивилизаций, поиск пределов человеческого разума.       – Боже, Исыль, – склонился он к её уху, – вы точно выращиваете тут только цветы?       – Я не шучу, – возразила она, поднимаясь на носочках, чтобы заглянуть в глаза напротив. Ладошки её мягко сжали юношеские плечи и наклонили Чанёля к себе. Подросток замер, задержал дыхание и почувствовал что-то волнительное и до головокружения трогательное, разливающиеся по всей груди. – Каждый раз, когда я заглядываю в твои глаза, я вижу историю. Твою историю.       – И какая она? – поинтересовался Чанёль, поддаваясь флёру загадочности, которым был пропитан весь образ Исыль.       – Удивительная, – на одном дыхании выпалила она, – и немного грустная.       – Ну и как? Частенько ты видишь в глазах людей эти самые истории? – рассмеялся он, после чего руки его, отзеркалив движение Исыль, легли на её хрупкие плечи. Она не удивилась и даже не вздрогнула. Она продолжала смотреть на него, как будто до сих пор знала больше, чем знал он сам.       – Ты первый, – робко улыбнулась она, – уж не знаю, как так вышло, но, вероятно, ты особенный.       – Хочешь расположить к себе мальчишку, сделай ему не похожий ни на что комплимент, – подмигнул он ей. – Я тронут, прям до самого сердца, хотя другие поговаривают, что его у меня нет.       – Ошибаются, – возразила Исыль, – человек с твоими глазами не может не иметь сердца.       – Ты такая чудная, и впрямь городская. У вас там все такие? – рассмеялся он, приземляясь на ближайшую лавочку и вытягивая свои длинные ноги.       – Ты не думай, обычно я не такая смелая, во мне совсем нет решительности, – честно призналась Исыль, перешагивая через ноги Чанёля и приземляясь с ним на лавочку. – Обычно, когда мне нужно у кого-то что-то попросить, я долго пытаюсь сформулировать в голове предложение, а потом ещё какое-то время повторяю его про себя. Я никогда не езжу на транспорте, маршрут которого не знаю, боюсь выступать на публике, утром по несколько раз проверяю все ли учебники положила в сумку, и список этот, на самом деле, можно продолжать бесконечно. Всё вокруг для меня представляет опасность.       – Даже сейчас? – удивился Чанёль.       – Вероятно, даже сейчас, – заправила она за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос, – обычно я испытываю тревожность с новыми для меня людьми, я долго к ним привыкаю, но с тобой мне хочется ускорить процесс.       – Не торопись, – подтолкнул он её плечом в плечо, – я могу и подождать, я достаточно терпеливый.       – Сомневаюсь, – улыбнулась Исыль мягко.       – В том, что я терпеливый? – поджал Чанёль губы.       – Нет, в том, что у меня есть время и в том, что я могу не торопиться, – руки её беспокойные принялись разглаживать и без того гладкий фартук на коленках. – Жалко, что я не познакомилась с тобой раньше. Если бы время можно было повернуть вспять, то я перевелась бы в эту школу ещё пару лет назад.       – Пару лет назад эта школа была той ещё помойкой, – сморщил Чанёль нос, – спортивная площадка и новые парты появились совсем недавно, а раньше… тебе лучше не знать, что было раньше.       – Ты ведь выпускаешься в следующем году? – бросила она на него полный сожаления взгляд.       – Только если аттестат отдадут, – признался Чанёль.       – Твои оценки оставляют желать лучшего? – не поняла Исыль.       – Лучшего? – откинувшись на спинку лавочки, он разразился басистым смехом. – Ох, Исыль, познакомилась бы ты с моими оценками, то сразу перестала бы видеть в глазах какую-то там историю. Я безнадёжен. Даже моя мать уверяет соседок, что лень вперёд меня родилась. Во мне нет ничего особенного, только что лбом всё время ударяюсь о дверные проёмы. С таким стремительным темпом роста нам и дом придётся перестраивать. Я и сейчас стою в коридоре, согнувшись в три погибели.       – Да, я впервые встречаю такого высокого мальчишку, – согласилась Исыль.       – Мать даже мясом меня редко кормит, – закивал Чанёль головой, – говорит, упаси нас Будда, если я приближусь к ста девяноста сантиметрам.       – Твоя мама работает на рынке?       – Верно, уж чем-чем, а рыбой наш холодильник до отказа забит, – раскинул он руки на спинку лавочки, – правда я её с детства терпеть не могу, особенно морскую, не переношу запах соли и водорослей. А твои родители, чем занимаются?       – Ты, наверно, слышал, раньше у мамы был свой ресторанчик. Она очень вкусно готовит, а теперь помогает на ферме, – опустив плечи, она печально вздохнула, – а отец нас бросил, ушёл в другую семью. Ещё до моего рождения.       – Мой тоже, можно сказать, нас бросил, – хлопнул он приунывшую Исыль по спине.       – Ты злишься на него? – наклонилась она в его сторону, и непослушная прядь опять выскочила из-за уха, обрамляя хорошенькое личико.       – Ещё как, – присвистнул Чанёль, – оставить нас на произвол судьбы — было очень безответственно с его стороны. Матери тяжело пришлось. Родители от неё отвернулись, они не давали благословения на брак, отец им не нравился: сирота, что никогда не умел зарабатывать и славился на всю округу тем, что вечно всем одалживал. Сердобольный был очень, если кого-нибудь не пожалеет — считай день прошёл зря. Но мать всё равно за него вышла, хотя в неё был влюблён холёный сын председателя деревни. Я, кстати, бабку и деда по материнской линии никогда в глаза и не видел, уж настолько сильно там отношения испортились, что в родную деревню мамка так и не вернулась, даже когда отец умер и совсем есть нечего стало.       – Так твой отец умер? – изумилась Исыль, осознавая, что их истории совершенно разные.       – Тромб оторвался во сне, – признался юноша. – Я, признаться честно, только на фотографии его и видел. Мамка же на восьмом месяце была тогда… от стресса даже раньше времени меня родила... ну… вот, как-то так. Вывод из этого только один: семью заводить нужно только тогда, когда уверен в том, что ты способен её прокормить. Только из-за отца вся жизнь матери пошла под откос. Быть вдовой в наших местах иной раз хуже, чем быть разведёнкой.       – Вероятно, она его очень сильно любила, раз пошла против воли родителей, – прошептала Исыль. – Твоя мама очень смелая женщина.       – Скорее глупая, – хмыкнул Чанёль, – не думаю, что время, проведённое с отцом, стоило всех тех лишений, что ждали её после его кончины.       Бэкхён, еле перебирая ногами, плёлся в сторону спортивного зала, пока чей-то выстреливающий мимо нот голос не заставил его сменить выбранное ранее направление. Дарования в их школе перевелись ещё в тот самый момент, когда выпустился Пак Хисун — теперь подающий надежды политик. Однако школьный учитель музыки сохранил воспоминания о выпускнике, как о человеке, обладавшем уникальным музыкальным даром — потрясающим слухом и волшебным голосом, магия которого теперь использовалась для обольщения сердец горожан его избирательного округа. Поэтому Бэкхён был удивлён тем, что в каморке за кабинетом химии, где, собственно, и располагался музыкальный класс, сейчас кто-то пытался распеваться. Как он знал, ни один из учеников музыку в школе не любил. С виду простой, необременённый теорией и практикой предмет, вызывал неприязнь у всех. Проще было согласиться на четыре урока математики кряду, нежели пытаться вытерпеть принципиального учителя, годовые отметки которого подчас у всего класса могли быть хуже, чем по той же самой математике. Окончив сеульскую консерваторию, господин Хо, вероятно, считал своим долгом вдолбить все свои академические знания в непросветлённые деревенские головы, что едва ли даже после десятка прослушиваний могли отличить с первых трёх нот произведения Чайковского от Вагнера.       Сэми пела плохо. Голос её удручающе фальшивый, был тонок и не имел никакой формы, ни единого светлого или трогательного оттенка. Бэкхён не оканчивал никакой сеульский консерваторий и не имел учёных степеней, но при этом точно знал, что Сэми безнадёжна, что никогда её голос не окрепнет и не заласкает чей-либо слух. Отчего-то он был уверен и в том, что и сама Сэми это прекрасно знает, но из раза в раз зачем-то мучает свои голосовые связки.       – Хочется прочистить уши, не правда ли? – Сэми не оглянулась, но по тени, растянувшейся на полу, догадалась, кто стоит за её спиной. Раннее из окна она заметила, как одноклассник идёт в сторону школы.       – Стало лучше, чем было, – соврал Бэкхён — и наглой уверенности его лица и голоса можно было только позавидовать. При такой правдоподобной лжи с лёгкостью можно было бы впаривать покупателям тухлую рыбу под видом свежей. Сэми бы её даже купила. Но купила бы просто из-за симпатии к продавцу. Сэми была красивой, но не глупой.       – Лгунишка, – произнесла она с насмешкой, после чего нашла в себе силы улыбнуться мальчишке.       – Я не вру, – упирался Бэкхён, но при этом продолжал чесать свой пинокиозный нос. Он сделал шаг ей навстречу и впервые заметил, что лицо её выглядит осунувшимся. Было похоже на то, что Сэми плакала. Не сегодня. Скорее всего вчера. Но плакала настолько неуёмно, что с глаз до сих пор не сошла припухлость и краснота. Тяжесть косметики на лице усугубляла положение, нарочно подчёркивала весь трагизм произошедшего. Удивительно, что у Сэми вообще хватало смелости краситься, когда уставом школы косметика была строго запрещена и их классная, госпожа Ли, самолично, засучив рукава, умывала каждую нарушительницу, после поимки в школьном коридоре.       – Пусть будет по-твоему, – сдалась она под напором чужих глаз. Чувство отчуждённости исчезло, Сэми расслабилась и зачем-то впустила Бён Бэкхёна в свой мир. – Есть сигареты? Я свои в классе забыла.       – Собираешься курить здесь? – почти напугался он, оглядывая музыкальный кабинет. – Если учитель Хо узнает…       – Ты ему расскажешь? – приподняла Сэми бровь.       – Нет же… я про запах.       – Да брось, разве ты ещё не догадался, что он сам тут частенько курит, – подмигнула она ему, после чего её изящные ручки потянулись к макушке, отстёгивая невидимку, которая придерживала отросшую чёлку.       – Бесстрашие твоё порой граничит с безумием, – улыбнулся он ей в ответ. На самом деле Бэкхён их не курил. Быть может, всего пару раз, когда был младше и хотел казаться взрослее, чем был на самом деле. Вкус табака ему не нравился. Он не любил ничего горького с детства. Он был сладкоежкой, поэтому конфеты жевал с частой регулярностью. Новая пачка сигарет в его рюкзаке лежала лишь для того, чтобы однажды угостить ею Сэми.       – Надо же, – облизнула она губы, – мои любимые, с вишней. Неужели и твои тоже?       – Вероятно, – разорвал он фольгу на пачке.       – И чтобы я без тебя делала... – зажала она сигарету между ножками невидимки.       – Поберегла бы здоровье, – хмыкнул Бэкхён, наблюдая как изящно обхватывает девушка губами фитиль, а потом замечая какое необычное приспособление, имитирующее мундштук, она для этого соорудила.       – Мать ругается, – предугадала она немой вопрос, – лупит меня нещадно, если запах табака чувствует на одежде или руках. А если ещё и сожителю своему жалуется… хотя не важно. Побыстрей бы свалить из этого паршивого места.       – А мне здесь очень даже нравится, – произнёс он с какой-то простецкой радостью.       – Но ты ведь здесь не останешься.       – С чего ты решила? – возразил юноша.       – Это был не вопрос, – улыбнулась она мягко, – это было утверждение, Бэки-утешитель.       – В Сеуле нет ничего интересного для меня, – пожал он плечами.       – Нельзя быть уверенным в том, что не познал сполна, – рассмеялась она звонко.       – Ты на самом деле собираешься стать одной из этих певичек в коротких юбках, на фотографии которых рукоблудничают всякие извращенцы? – вопрос должен был прозвучать мягче, по крайней мере, в его голове, минутой ранее, он показался Бэкхёну приемлемым, однако, когда последнее слово долетело до уха Сэми, он сморщился первым. Бэкхён перешёл границу. Затронул ту самую тему, из-за которой Сэми часто ночевала вне дома. Ту самую, из-за которой в их доме часто случались скандалы. Мать Сэми была против её желания поехать в Сеул.       – Она считает, что я закончу борделем, – затянулась она с жадностью, так, что бледные щеки провалились и подчеркнулись резкими тенями. – А ты как считаешь?       – Я не думаю, что она говорит это всерьёз. Она просто беспокоится о тебе. Пытается напугать, чтобы ты не наворотила глупостей.       – Если бы беспокоилась, то не приводила бы в дом второго мужика за год. Иной раз думаю, что ей всё равно, кого на улице подбирать, лишь бы внимание отца привлечь. После того как они развелись, она совсем с катушек съехала. Уж не знаю, что она ему там пытается доказать… он ведь теперь с какой-то малолеткой живёт, жениться собирается, она на сносях. Представляешь, в скором времени обзаведусь сестрой. В детстве всегда сестрёнку хотела, помню, у родителей просила под ёлку положить на Рождество. Джиджу мне тогда к себе не разрешали забрать, поэтому вот... как-то так. Как там говорят? Бойся своих желаний. Она ведь, и впрямь, под Рождество разродиться должна, эта его… ну, шалава малолетняя. Какие же вы всё-таки мужики кобели, всё бы вам тело помоложе, да покрасивее… Ты ведь такой же, Бэки. Ведёшься только на милое личико? – она говорила, долго и как-то несвязно, запинаясь и делая долгие затяжки между фразами. Бэкхён не мог вспомнить, рассказывала ли Сэми когда-нибудь ему что-то личное, о себе, и поэтому сейчас был удивлён её долгому монологу. Несмотря на кажущуюся лёгкость, Сэми хранила внутри себя глубокие переживания. Мало кто знал, но Сэми была сложнее, чем хотела казаться на первый взгляд. За хорошенькой внешностью таилось отважное сердце, а в глазах, светящихся очарованием, было много тревоги не столько за себя, сколько за близких. Он часто, с улицы, видел её в пустом классе, она стояла, скрестив на груди руки, и что-то шептала себе под нос. Охваченная неизбывной тоской фигура выглядела заточённой в собственные переживания. Она даже не шевелилась, прикованная к месту цепью памяти и грёз о будущем. Её лицо, застывшее в напряжённом ожидании, казалось воплощением трагедии человеческого существования. То будущее, исполненное тревоги и опасности, что она пророчески себе предрекала, сулило мрачные перспективы. – Я рассталась с этим придурком Юмином. Сучонок отказался делать за меня математику, мамочка, видите ли, его спалила. Небось, слышал уже? Да точно слышал. В школе ведь и поговорить больше не о чем, как о том, что Ким Сэми бросила парня на сотый день отношений.... Или всё-таки он меня бросил, когда не получил от меня то, чего хотят получить все мальчишки.       – Мне кажется, – присел он на край парты, – когда ты говоришь что-то подобное, с такой дерзкой откровенностью, ты нарочно себя обесцениваешь… ну, чтобы не было больно, если это посмеет сделать кто-то другой. Не надо так. Ты не заслуживаешь слышать эти слова даже от себя лично.       – Так вот как это работает, – губы её дрожали в попытке удержать смех.       – Работает что? – не понял юноша.       – Утешение от Бён Бэкхёна, – потушила она сигарету в горшке с геранью, после чего прижалась щекой к оконному стеклу. В школьном дворе не было ничего интересного, кроме Ким Джиджу, поливающей из алюминиевого чайника обещающие расцвести к середине осени астры, самолично высаженные ей в начале апреля в дырявой покрышке. Сегодня была их очередь дежурить в классе, но Сэми в очередной раз собиралась пренебречь своими обязанностями.       – Да чего вы все…       – Почему ты ни с кем не встречаешься? – перебила она его неожиданно.       – Просто… – растерялся Бэкхён, – не нашёл ещё того самого человека, и как-то…       – Не нашёл ещё того человека? – повторила она за ним машинально, после чего всё-таки расхохоталась на весь класс.       – Эй, ты чего? – рассердился юноша.       – Ты знал, что поздние цветы самые стойкие и красивые? – сказала она с грустью, снова обращая свой взгляд через стекло, на проколотую покрышку деда Ыля, в кольце которой, по словам Джиджу, должны были прорасти в сентябре нежно-розовые астры. По крайней мере, она щебетала что-то подобное, отгоняя метлой мальчишек, чей футбольный мяч всё время норовил побить первые ростки. – А вот люди, что ведутся на однодневок – глупцы.       Спрыгнув с подоконника, Сэми сделала порывистый шаг в сторону Бэкхёна.       – Скажи, а твоё утешение переходило когда-нибудь на уровень выше моральной поддержки?       – Чего-чего? – не понял Бэкхён, от напора одноклассницы отклоняясь в сторону и чуть не падая на спину.       – Почему ты так тяжело дышишь? Я ведь ещё ничего не сделала...       Школьные коридоры были пусты: уроки в старших классах давно закончились. По графику очередь дежурить перешла к Джиджу и Сэми, но последняя, как делала это почти всегда, скинула всю работу на одноклассницу. Джиджу почистила доску, протёрла пыль с подоконников, полила цветы в больших горшках на полу: в общем, сделала всё то, что и полагалось хорошей и прилежной девочке. Сердиться на Сэми ей даже не пришло в голову, в сознании её давно уже закрепилась мысль, что таким девушкам, как Сэми, с их белоснежными лицами и ручками, браться за грязную работу было запрещено, чтобы в раз не обесценилась вся их красота.       Джиджу была частью большой и дружной семьи, где помимо неё было ещё четверо детей. Она была средним ребёнком, поэтому с детства была приучена к простоте и невзыскательности. Работы она не боялась, трудиться любила, а в силу своей уступчивости часто принималась выполнять дела за других, потому что не считала это чем-то обременительным, а обременять её на самом деле любили. Джиджу была мягкосердечным ребёнком, чем пользовались все в её окружении.       Тени медленно и важно сошли с выбеленных от солнца берёз и скользнули по полу и потолку. Жара спадала. Из окна второго этажа школы Джиджу видела, как небо затянуло тучами, и молилась, чтобы на деревню наконец-то пролился долгожданный дождь. Девчонки на улице прыгали на скакалках, играли в верёвочку и громко смеялись. Джиджу им завидовала, по-доброму так завидовала, потому что у неё никогда не было близких подруг. Быть может, когда-то давно, когда она только поступила в первый класс, милая девочка по имени Ан Сэми протянула ей рисовую рыбку с бобовой пастой — самое любимое её лакомство, и предложила вместе ходить после школы домой. Быть может, именно тогда она испытала что-то похожее на дружбу, но это было так давно, что вряд ли её память сумела точно сохранить светлое воспоминание, не решив его со временем приукрасить.       Избавившись от грязной воды в туалете, Джиджу решила сократить себе путь в класс и свернула в сторону спортивного зала. В её обязанности не входило собирать разбросанные баскетбольные мячи — не иначе как проделка Пак Чанёля, оттачивающего броски во время контрольной по математике, потому что именно он на ней и не присутствовал, – но Джиджу всё равно принялась их собирать. Какой нечистый дух дёрнул заглянуть её в раздевалку, она с трудом догадывалась, но сцена от увиденного надолго отпечаталась в её сознании, а со временем даже гиперболизировалась, как события того самого дня, когда Ан Сэми протянула ей рыбку с бобовой пастой и предложила свою дружбу.       Губы Бэкхёна до губ Сэми были такими жадными, такими хваткими, что Джиджу едва ли могла представить до сегодняшнего дня, что мужчина настолько сильно может нуждаться в женщине. Это казалось запретным, непозволительным, то, что она делала, стоя у приоткрытой двери, но Джиджу была просто не в состоянии сойти со своего места. В её голове рождались звёзды, десятки миллиардов звёзд, а потом они сталкивались и взрывались, отбрасывая свои дымящиеся осколки в разные стороны. Стыдясь, Джиджу думала о том, что ей очень бы хотелось быть на месте Сэми, что если бы природа дала ей всё то, что дала Сэми, она точно была бы на её месте и ей никого кроме Бён Бэкхёна не был нужен. Она слышала о тех слухах, что ходили по всей школе и она догадывалась, что они были ничуть не преувеличены. Ан Сэми любила общество мальчишек, а с теми, кто нравился ей особенно, она любила оставаться наедине и делать то, что многие назвали бы частью дурных манер. Джиджу не осуждала Ан Сэми, но ей не хотелось, чтобы она делала это с Бэкхёном, по крайней мере, на её глазах.       Юношеские руки скользнули по женской спине к лопаткам. Джиджу отвернулась, нашла глазами баскетбольный мяч, подобрала его с пола и так и не бросила. Не хватило духу. Она снова перевела взгляд на одноклассников и прикусила губу. Ей хотелось что-нибудь сказать, но она понимала, что на фоне красноречивых звуков поцелуев, её слова будут полной глупостью и новым поводом для насмешек. Застенчивая и закомплексованная Джиджу и сама не заметила, как по лицу её скользнули слёзы. Стоя в пропахшем старыми досками зале, Джиджу понимала, что не готова взрослеть, вот так, резко и без подготовки. Она всё ещё хотела быть по уши влюблённой в Бён Бэкхёна, который решил защитить её от соседской собаки и был покусан сам. Она всё ещё хотела ему в этом признаться лично.       На звук приближающихся шагов Джиджу оторвала руки от лица, засуетилась, переживая в первую очередь не за то, что стала свидетелем увиденного и её могут на этом подловить, а за то, что теперь эту сцену могут увидеть другие люди. Что эти другие непременно разнесут очередной гадкий слух по всей школе. Даже если Бэкхён не принимал её чувства, а Сэми не носила ей больше булочки с бобовой пастой, она всё ещё хотела быть их друзьями.       – Чанёль? – одними губами произнесла она, торопливо преодолевая расстояние от одной двери к другой.       – Джиджу? Ты чего здесь, убираешься что ли?       – Вроде того, – настойчиво подтолкнула его девушка в спину.       – Сэми совсем обнаглела, опять на тебя всю работу скинула? – хмыкнул Чанёль, забывая, что он делал точно так же со своим другом. – Кстати, ты не видела здесь мою кепку?       – Кепку? – переспросила Джиджу, находя причину того, зачем юноша сунулся в зал. – Нет, её здесь нет.       – Уверена? – не поддаваясь девичьим рукам, он оглянулся через плечо. – Давай-ка, я лучше ещё раз проверю, а то мало ли… вдруг, где завалялась.       – Её здесь нет, – рассерженно повторила Джиджу, прикладывая всю имеющуюся в руках силу, чтобы вытолкнуть Чанёля из спортивного зала.       – Да она поди с полом слилась.       – Пак Чанёль, – притопнула девушка ногой, – лучше бы ты таким упёртым был на контрольных.       – Джиджу, ты случаем не заболела? Такая красная… и глаза блестят, как при лихорадке, – широкая ладонь собиралась опуститься на женский лоб, но так и замерла в воздухе, стоило только Чанёлю разглядеть на лавке спортивную куртку Бэкхёна. В том, что это была куртка именно его друга, Чанёль не сомневался. Они вместе выбирали её на местном рынке. Ярко-жёлтая, совсем цыплячья, а рядом с ней — школьный, явно девичий, жакет. С первого раза определить чей сложно, но Чанёль знает имя и его обладательницы.       – Я здорова, – свела Джиджу брови, ощущая ладонями, что одноклассник больше не сопротивляется.       – Да и чёрт с ним!       – Может, в классе посмотрим? – предложила ему Джиджу, всё ещё не решаясь убрать руки с мужской спины.       – Давай посмотрим, – сдался Чанёль, понимая, что в классе кепку он потерять не мог только от того, что сегодня там не был.       – Не переживай, мы её найдём, – затараторила девушка.       – Теперь уж вряд ли, – оглядываясь через плечо, Чанёль впервые заметил в глазах Джиджу слёзы. Такие крупные и тяжёлые, что он не понимал, почему они ещё не преодолели гравитацию, а просто оттягивали ресницы.       На середине школьного коридора они остановились. Чанёль почувствовал сильное натяжение на спине: ткань футболки собралась под женскими кулачками. Душно и пыльно. Через настежь открытое окно солнце падало на дубовые панели школьного пола. Небольшой прямоугольник света, со всех сторон окружённый гигантскими тенями. Чанёлю показалось, что он снова стал частью детского спектакля, но в этот раз ему поручили не роль дерева, а кого-то очень важного. Зрители волнительно замерли, рампа над головой загорелась и ему пришло самое время произнести свою реплику, которую он благополучно забыл. Он хотел, но не мог повернуться. Испытывал к Джиджу жалость и искренне считал себя причиной её слёз. Джиджу добрая и мягкосердечная девочка — все это знают, и даже Пак Чанёль, который в детском саду разбил ей лоб и оставил на нём бледный шрам от мяча. Ему до сих пор совестно за случившееся. Чанёль понимал, что поддался дурному влиянию сверстников: решил обидеть того, кто слабее — и этот эпизод навсегда останется в списке тех проступков, за которые он испытывает чувство вины ничуть не меньшее, чем за неспособность друга принять чужие чувства.       – Он того не стоит, – сказал он тихо, боясь потревожить девичье горе, – ты очень хорошая, а он — дурак, который никогда не поймёт ни первого, ни второго.       – Тогда почему же так больно? – сказала она с придыханием, роняя слёзы на свои кулачки. – Почему же так больно, Чанёль?       – Я не знаю, – едва слышно произнёс он, повернулся к ней лицом и всё-таки обнял, так сильно, как только мог. – Я, правда, не знаю, Джиджу. Но когда-нибудь я пойму.