Глава 4. Обманывай

– Пап, лебеди! Там лебеди.

– Вижу, да не беги ты так, упадёшь.

– Их головы сплелись в форме сердца. Они, что, целуются!? Мама тоже целует тебя каждое утро перед работой.

Это, получается, один из них сейчас отправится на работу?

– Не думаю, что здесь есть что-то общее.

– Эй, ты смеёшься? Мама говорит, некрасиво смеяться, когда кто-то неправ.

– Мама всегда говорит толковые вещи.

– Когда у меня будет жена, она тоже будет целовать меня перед работой?

– Если ты будешь съедать на завтрак кашу целиком, как я.

– Фу, она тоже будет готовить мне кашу? Ты, что, снова смеёшься?

– Тебе показалось.

– Она ведь и тебе не нравится. Такая склизкая, на сопли похожа, ещё и эти комочками... бр-р...

– Когда любишь, то идёшь на уступки. Даже соглашаешься есть кашу с комочками.

– А как понять, что это любовь? Что ты её встретил, вот здесь и сейчас. Как не пройти мимо,

не оставив за спиной ту, ради кого нужно есть даже кашу с комочками?

– Ваша встреча — вспышка. Поверь, где-то да есть дама, которая застигнет тебя врасплох в самый неподходящий момент,

затуманит взор настолько сильно, что ты перестаёшь различать даже тени чужих недостатков.

– Ты о фотовспышке? Когда ты снимаешь нас с мамой, у меня глаза ещё пару минут болят, точно их пытались выжечь. Эй, ты опять смеёшься.

_____________

видеоархив семьи Хо, 1976 год

***

             Честный вор — было идеологией жизни Бён Бэкхёна. Это прозвище дала ему покойная старушка Шин, когда он украл из её сада мандарины, чтобы угостить ими госпитализированную в больницу Сэми. Совесть ела его не долго, через пару часов он признался в своём прегрешении и предложил отработать долг. С тех самых пор прозвище стало его вторым именем. Бэкхён частенько прибегал к мелким хитростям и уловкам, но делал это исключительно ради справедливости или помощи друзьям. Как ему казалось, поступки его почти всегда были продиктованы глубокими моральными убеждениями, что не могло однозначно растолковываться, как подлость: он частично старался компенсировать нанесённый ущерб. Поэтому даже в его мелких прегрешениях чувствовалась искренняя забота о ближних и стремление сделать мир лучше. Бэкхён был пленником образа весельчака, хотя на самом деле, глубоко внутри, чувствовал одиночество и страх от приближающегося взросления. Он боялся не угнаться за сверстниками, которые уже знали, чем хотят заняться в будущем, а в особенность Бэкхён боялся не успеть за Пак Чанёлем — его главным примером для подражания. И, к своему стыду, ни одним из своих переживаний он никак не решался с ним поделиться, когда очень даже хотел.       В бухте пахло рыбой, морской капустой и смолой греющихся на солнце кверху килем лодочек. В период утреннего отлива вода отступила от прибрежных скал и обнажала илистое дно, что было усеяно липкими водорослями. Небо затянуло молочными облаками. Застрявшие в песке ракушки щекотали босые ступни. Назойливые стрекозы, с золотистыми брюшками, кружили в воздухе, наперегонки летели друг за другом, время от времени останавливались, оглядывались и торопили своими витражными глазами молодых людей, что с особой леностью, разморённые солнцем, брели по берегу.       – Такая рыбалка мне очень даже нравится, – закинул Бэкхён в ведро ещё одного застрявшего в песке кальмара, что не смог собственными усилиями откатиться вглубь моря.       – И мне, – шагал за ним следом Чанёль.       – Вот бы хоть один краб попался… – произнёс друг мечтательно, после чего кончиком языка смочил уголок рта в предвкушении возможного пира.       – Вон там кажется, – разлохматил Чанёль волосы, выжженные солнцем на макушке до ржавой рыжины.       – У тебя минус шесть? – пробурчал Бэкхён: радость его так же быстро погасла, как и вспыхнула. Промчавшись галопом мимо расщелин, он остановился у прибитого к земле сапога. – Дядьки Го что ли? – подхватил он корягой разбухшую обувку. – Вроде он что-то похоже на речке терял. Ещё объявления, помнишь, по деревне развешивал: «Ищу, мол, сапог. Краска слезла, набойка отлетела, в пятке дырка и замок сломан». По всем приметам явно он.       – Ничего себе он путь проделал, – заглянул Чанёль другу через плечо, – вниз по руслу что ли спустился?       – Как думаешь, нужен он ему теперь, али нет?       – Только если он второй тут не оставил, – улыбнулся друг.       – Да чёрт с ним, – махнул Бэкхён рукой, закидывая в ведро сапог, где уже толкались попавшиеся на его пути морские гады, – вряд ли нам крабы сегодня вообще светят, тут поди детвора на рассвете всё обшарила.       – А я говорил тебе, что нужно было раньше идти, – зевнул Чанёль, останавливаясь и вглядываясь в кусочек розового неба, проглядывающегося сквозь занавес из облаков. Красиво, потому что безлюдно. Или безлюдно, потому что красиво. В суете обыденных дней городские в эти края почти не заглядывали, а местным, большую часть которых составляли пожилые люди, добраться до возвышенностей было сложно. Скалистый утёс за спиной таил в себе уйму опасностей и покорялся редким странникам. Только молодым и бесстрашным. Деревня старела на глазах. За последние десять лет смертность превышала рождаемость.       – Ты где там застрял? – издалека крикнул Бэкхён.       Чанёль обернулся. На доли секунды мир вокруг него замер. В его сознании прошла целая вечность, а луч солнца едва ли успел перепрыгнуть с одного валуна на другой. Ветер усиливался. Приближался прилив. Сотни тонн бурлящей лазури с минуты на минуты должны были накатить на утёс, после чего, забирая с собой морских жителей, резко откатиться вглубь моря, для того чтобы снова набраться разбегу и нанести ещё больший удар по прибрежным скалам.       – Хочу купить машину следующей весной, – широкими шагами нагнал Чанёль друга.       – У тебя же нет водительского удостоверения, – опустился Бэкхён на корточки и принялся рассматривать встретившуюся на пути его огромную морскую звезду. – Как считаешь, можно ли такую на рынке кому-нибудь толкнуть?       – Получу, – пожал Чанёль плечами, после чего присел рядом с юношей. – С одной икры мало будет, вряд ли её кто-то захочет купить.       – Тогда может сами её с уксусом на гриле пожарим?       – И получится как в прошлый раз? Меня потом несварение желудка целый день мучило, – скривил губы Чанёль.       – А как насчёт того, чтобы отнести её в ресторан тётушки Ку? Она из любого продукта деликатес сделает. Точно, прямо к ней и пойдём с берега, – закинул Бэкхён морскую звезду в ведро. – Так где ты деньги на машину собираешься взять?       – Накоплю, – просто сказал Чанёль.       – Получу, накоплю, – передразнил его юноша, – сам-то в это веришь? Ты ведь даже на новые кеды так и не смог накопить.       – Устроюсь на работу, – поковырял Чанёль пальцем дырку в лопнувшей обуви.       – И куда же?       – К матери на рынок пойду.       – Серьёзно? – заглянул Бэкхён в пустое ведро друга, который по пути так и не набрал морских гадов. – Надеюсь, не в качестве рыбака.       – Всё бы тебе дурачиться, – рассердился Чанёль и от обиды надел ведро на голову друга.       – И всё же… – прищурился Бэкхён, приподнимая свою импровизированную шляпу, – ты серьёзно намерен работать на рынке?       – А у меня есть выбор? – ослеплённый солнце прижал он руку в виде козырька ко лбу.       – Выбор есть всегда, даже у таких дурачков как мы с тобой, – рассмеялся Бэкхён.       – Кстати, – наклоняясь ближе к товарищу, расплылся в губах Чанёль — и Бэкхёну показалась, что даже его большие уши, как у Дамбо, от радости зашевелились, – а может мы на неё вместе будем копить?       – Идея-то, конечно, не такая уж и плохая, – почесал Бэкхён шею.       – Можно будет в город соседний без проблем добираться.       – А там и дискотеки, – изобразил волну друг.       – С красивыми девчонками.       – По рукам, – поднял Бэкхён вверх ладошки, после чего друг по ним звонко ударил.       – Хендай?       – Как у тренера Донсика? Только чур красный, – заведённо закивал Бэкхён головой.       – Это чтобы нас издалека все узнавали? Умно, – скопировал Чанёль волну друга.       – Значит… – глянул на него Бэкхён задумчиво, – ты не собираешься в город перебираться?       – А зачем? – сделал Чанёль шаг в сторону скалистого утёса.       – Я рад, – улыбнулся Бэкхён, наклоняя лицо вниз, чтобы друг не заметил его чрезмерной радости, – боялся, что ты можешь всё оставить… ну, дом, деревню… и меня.       – С чего бы это?       – Мы никогда об этом не говорили, – начал Бэкхён, – ну о том, что будем делать после окончания школы… и почему-то мне казалось, что ты захочешь попробовать где-то в другом месте.       – Попробовать что?       – Другую жизнь... быть может, даже вернуться в спорт. На самом деле это было бы самым верным решением. Я хочу этого так же сильно, как и не хочу. Я боюсь, Ёль. Боюсь за тобой не угнаться. Прям как в школе, на длинных эстафетах. Мы всегда начинаем вместе, делаем резкий рывок вперёд, бежим плечом к плечу, а потом я сдаю… начинаю видеть твою спину, хочу за неё ухватиться, но мне не хватает длины руки, а потом расстояние между нами начинает стремительно увеличиваться, я теряю тебя из виду... Иной раз даже путаю с другими спинами… понимаешь?       – Ты накручиваешь себя.       – Нет, – покачал Бэкхён головой, – всё-таки ни черта ты не понимаешь. У тебя ведь есть шанс. Шанс, который многим даже не снился.       – У тебя тоже, – возразил Чанёль.       – Ты опять не понимаешь, – махнул Бэкхён рукой.       – Понимаю.       – Нет, не понимаешь, – обогнал Бэкхён друга. Он всегда любил идти впереди. Спина Чанёль его пугала. Он знал, что рано или поздно, но всё-таки потеряет его из своего поля зрения, поэтому старался мириться с этим уже сейчас.       – Давай проживём эту жизнь счастливо и подольше насладимся своей юностью, – сказал он с какой-то щемящей грустью в голосе, – чтобы ни о чём не сожалеть.       – Давай!       – Я хочу стать ныряльщиком, – смущённо признался Бэкхён.       – Будешь охотиться на кальмаров на глубине? – подтолкнул он друга в плечо своим плечом. – Шутишь?       – И чего тут смешного? – насупился Бэкхён.       – Так в этот раз не шутка? – изумился друг. – Но это же бабское занятие... ну...       – С чего бы? – замахнулся на него парень. – Разве ты не знаешь как это опасно? И как много в год погибает в море человек?       – Может, заберёмся повыше? – уворачиваясь от удара предложил Чанёль.       – На утёс? Да мы же не меньше часу будем подниматься, – следом за Чанёлем запрокинул он голову, ощущая, как от лица отливает кровь и рассудок тяжелеет только от одного вида высоты.       – Скоро прилив, – прошептал друг одними губами.       Утёс сливался с берегом — и было в нём что-то величественное и даже надменное, что перехватывало дух. Простирающийся вдаль он был похож на необъятного стража своих владений. Крутые холмы за его спиной поднимались до самых облаков, после чего сливались в один горный хребет с ущельем, где в любое время года стояла могильная прохлада. Камни кругом были одарены многообразием цветов, в некоторых местах присутствовало вкрапление слюды. Где-то там, за горами, в укреплённых шахтах, во времена японской оккупации военнопленные добывали её тоннами. По крайней мере, об этом говорила одна из деревенских баек, тех, что рассказывали детям старики: правда шахту эту никто и никогда не видел, потому что по той же легенде её размыло подводными водами, которые утащили в свои глубины не только заключённых концлагеря, но и их комендантов.       Запах соли усилился. Ветер начал сильнее оттягивать футболку на мускулистой груди Чанёля. Небо над головой потемнело, а следом и море сменило свой цвет с лазурного на серебристо-кобальтовый. Вода начала пузыриться, белые гребешки заиграли на её поверхности. Средь крика чаек Чанёль отчётливо расслышал стук собственного сердца, что с силой отдавался в заложенных ушах. Солнце спряталось за облаками. Береговые скалы медленно погрузились в темноту. Красота. Пугающая. Воспламеняющая в жилах кровь и гремящая железными цепями над самой пропастью ущелья. Кругом зловещая красота. Любой странник, сбившись с пути, предпочёл бы отступить, да и местный не захотел бы рискнуть. Только шаг Чанёля становится шире. Зов. Протяжный и долгий точно из слоновьего рога. Кто-то манит его. Как Луна манит волка и как умирающего старика манит родительский дом. С детства он влюбляется только те вершины, которых боятся окружающие. Чанёль храбрый, но сам об этом не знает. Чанёль сильный, хотя всю жизнь только и делает, что сомневается в себе. Однако рано или поздно наступит тот день, когда Чанёль действительно поверит в свои силы. В этот момент он осознает, что храбрость — это не отсутствие страха, а способность действовать, несмотря на него. Сила — это не мышцы, а внутренняя решимость продолжать двигаться вперёд даже тогда, когда кажется, что весь мир против тебя.       Стоило только ноге Бэкхёна сделать последний рывок и ступить на возвышенность, как о спину его с оглушительным шумом разбились брызги. Упав на коленки, он проехался кожей по каменистым выпуклостям. Кровь брызнула из открывшихся ран.       – Это было опасно, – на одном дыхании выпалил он, страшась обернуться назад и узреть всю мощь природы, волны которой за какие-то считаные секунды смогли догнать их и обрушить весь свой гнев на утёс, на который они взбирались продолжительное время.       – Я же говорил, что прилив скоро начнётся, – улыбнулся Чанёль, вдыхая полной грудью запах моря. Всего пару минут назад морскую гладь шлифовала особая дремучая тишина, а сейчас над морем разразилась самая настоящая буря. Волны со зловещим шумом симфонического оркестра накатывали на скалы, после чего тонны белой пены возвращались обратно, вглубь моря, чтобы совершить очередной рывок в сторону непоколебимого утёса.       – Так и коньки отбросить можно, – глянул Бэкхён с опаской в пропасть под ними, после чего, не успев вовремя отскочить, получил порцию морской воды в лицо, втянул её по ошибке носом и ощутил, что захлёбывается.       – Ты чего так близко подходишь-то? – басисто рассмеялся Чанёль, за капюшон оттягивая друга к себе.       – Ты шаман что ли? – вылупил на него глаза юноша. – Ухудшение погоды обещали только к ночи.       – Ветер сменился просто, – пожал Чанёль плечами, – ты тоже должен был заметить.       – Прикинь, если бы нас волной накрыло, там, на берегу, – кивнул он в бездну, из которой они выбрались.       – Долго пришлось бы плыть до ближайшей бухты, – присел юноша у края обрыва.       – Да ты, как погляжу, оптимист, – покосился на него Бэкхён, – то есть вариант того, что отсюда можно не выплыть и разбиться о скалы под таким сильным давлением и напором, ты даже не рассматриваешь?       – А ты, как погляжу, пессимист?       – Я реалист вообще-то, – присел Бэкхён рядом с другом.       – Чисто гипотетически, это возможно. Дед Ыль ведь рассказывал, что когда он был молод, его рыбацкую лодку настигла буря…       – …и он плыл один день и две ночи по волнам, пока его не подобрал проплывающий мимо паром. Сам-то в это веришь?       – А чего бы ни поверить?       – Ещё скажи, что веришь в духа, что здесь обитает, – обвёл Бэкхён утёс взглядом, – ну этого… чосонского учёного, что ездил по деревням с просветительскими лекциями, последняя из которых привела его в наши края. Говорят, дворцовые интриги довели до того, что в пропасть его столкнул лучший друг. Учёный, в последней своей агонии протянул руку, уцепился за бусы… а те и рассыпались по всей горе драгоценными камнями. Именно поэтому местные ущелья так богаты на природные ископаемые.       – А я слышал, что дело было исключительно в женщине. Вроде бы в него была влюблена наложница императора, поэтому жизнь его оборвалась в самом расцвете лет, – облокотился Чанёль на руки.       – В любом случае, теперь он хозяин этой горы и пускает сюда не каждого, а тех, кого всё-таки пускает, наделяет особой силой.       – Просветительской или любовной? – расхохотался Чанёль.       – Это я точно не знаю, – почесал юноша шею, – но дед мне рассказывал, что глупцов, ищущих здесь бусы, в его молодости разбилось много. Был даже мужик один... в семидесятых что ли... в косухе такой, на бандита похожий. Шуму, говорят, много навёл. Привёз рабочих и начал копать, однако инженеры его произвели неправильно расчёты и всю группу рабочих завалило камнями.       – Слышал, по по моей версии они вроде нефть искали, но уехали ни с чем. А про смерти ничего не слышал. Да и как столько трупов можно скрыть от людей за одну только ночь? Бедолаги бы тогда на нашем кладбище лежали.       – Думается мне, что-то ценное в этих горах всё же есть.       – Тогда может и нам стоит поискать? Раз мы сюда всё-таки забрались.       – До сих пор не понимаю, почему у нас так быстро вышло, – хохотнул Бэкхён.       – Ты всегда приуменьшал свои возможности.       – Если подумать здесь, и правда, есть интересные породы камней, – покрутил Бэкхён в руках ярко-жёлтый камень с вкраплениями бирюзы.       – Не думаю, что они чего-то стоят.       – Не соглашусь, наша деревня давно бы уже разбогатела, если бы можно было сюда пригнать технику для добычи ископаемых.       – Уже передумал быть ныряльщиком? Загорелся идеей стать горнодобытчиком?       – Я слишком много мечтаю?       – В этом мы похожи, – перевёл Чанёль на него свои пытливые глаза.       – Думаю, мне подошла бы любая профессия, – гордо расправил парень плечи.       – Но больше пользы ты бы принёс там, где нужно много болтать.       – Это где? – не понял его Бэкхён. – Торговцем на рынке?       – Не знаю, – пожал Чанёль плечами, – я только хочу сказать, что именно твоя улыбка дарит людям радость, рассеивает мрак даже самого хмурого дня, а это дороже любых сокровищ мира. Далеко не многие умеют вытаскивать заблудшие души из бездны отчаяния, но ты делаешь это с лёгкостью, будто всю жизнь готовился именно к этому чуду. Рядом с тобой даже тишина звучит прекрасно, хотя сразу ясно — родился-то ты вовсе не для неё.       – Эй, ты чего меня вгоняешь в краску, – влепил он другу неловкий подзатыльник, после чего перевёл взгляд на море и сильнее вжал в своё тело костлявые плечи.       Буря усиливалась. Брызги воды разбивались о скалы и обстреливали молодых людей с разных сторон. Это был конец сентябрь — время сбора урожая. Последний рывок, чтобы залатать пробоины в знаниях и успешно сдать годовые экзамены. Чанёль с Бэкхёном этого ещё не знали, но им не было суждено купить машину в наступающем тысяча девятьсот девяносто седьмом году. Совсем скоро они перестанут быть одноклассниками. Впереди их ждала неминуемая разлука с потерей связи на долгие годы, за которые один, так и не став ныряльщиком, успеет отслужить в армии и впитать в себя культуру далёкой страны, где рисовые террасы спускаются каскадами к морю, храмы утопают в зелени тропических садов, а утреннее солнце золотит кокосовые пальмы над бирюзовыми волнами океана, а второй — попасть в сборную страны и перед глазами тысячи болельщиков выиграть свой первый чемпионат страны. Эта был конец сентября, возможно, именно та самая точка отсчёта — новая координата на компасе, заставившая развернуться в противоположное направление от намеченного ранее пути. Два мальчика из провинциальной деревушки, не готовые брать свою жизнь в свои же руки, станут тем удивительным примером, за которых судьба сама сделает выбор. Впереди их ждала роковая череда событий, судьбоносная цепочка встреч и разлук, позволяющая взобраться на вершину, которая многим даже и не снилась, как тот самый утёс, на котором они, свесив ноги, сидели и ждали конца разбушевавшейся бури.       Пройдут годы и даже десятилетия прежде, чем память, точно негатив, начнёт проявлять в их сознании этот день. Почему именно этот обыденный день станет для них одним из самых драгоценных воспоминаний о юности они и сами не будут знать, но в мыслях своих не раз вернуться и к этому утёсу, и к берегу, усыпанному морскими дарами и мечтам, которым было суждено осушиться совсем иначе, чем они могли себе представить.       В школе Сэми была плоха во всём кроме бега. Учёба далась ей тяжело: от математических вычислений начинала болеть голова, от художественной литературы тянуло в сон, а от китайского языка сводило язык. Единственным спасением для Сэми стали уроки физкультуры. Там, на спортивной площадке, она становилась собой настоящей — быстрой и лёгкой, забывая о проблемах учёбы и находя счастье исключительно в скорости ног и ритме дыхания. Учителя давно перестали удивляться тому, что на их уроках она была реже, чем на стадионе.       В дни контрольных Сэми заканчивала заполнять экзаменационные листы за считаные минуты, освобождаясь от груза цифр и букв, сдавала работу первой и исчезала из душного кабинета. Окна школы открывали вид спортивный манеж, где уже через мгновение мелькала не скованная научными догмами фигура. Сэми наворачивала круги по стадиону снова и снова, развивая скорость, равную собственной жажде свободы.       Её стройные ноги двигались рывками, а короткая оборка юбки легкомысленно колыхалась на ветру. Время шло, а она всё бежала и бежала, словно птица, стремящаяся вырваться из клетки обыденности. Казалось, ничто не способно остановить этот порывистый поток энергии, разве что собственная слабость тела, уступающая бессилию лишь тогда, когда солнце опускалось за горизонт и мягкие лучи малинового заката касались взмокшего лица Сэми, лежащей теперь неподвижно на прохладной траве школьного газона. Однако последний год Сэми почти не бегала. По старой памяти соседи часто выглядывали в окно, чтобы предложить ей родниковой воды, но она проскакивала на велосипеде мимо их дома раньше, чем они успевали задать вопрос.       По субботам перед Сэми стояла неприятная обязанность — отработка пропусков занятий по физике, однако ноги всякий раз своевольно поворачивали прочь от ненавистного маршрута. Вместо прямого пути она шла через соседские дворы, в надежде потеряться и не найти дорогу там, где она знала каждую кочку: уж настолько сильно ей не хотелось возвращаться к скучным законам Ньютона и расчётам сопротивления токов. Сэми останавливалась у каждого дома, где встречала людей и вела разговоры не столько желанные, сколько вынужденные, чтобы растянуть время. У дома старушки Бо она выслушала жалобу, что нынче коровы дают куда меньше молока, чем прошлым летом, дядька Го поведал, что его куры не желают высиживать цыплят, поскольку их повадились таскать лиса, госпожа Ку похвасталась выводком породистых индюшат, блюда с которыми она собиралась ввести в меню своего ресторана, а тётя Бунчок беспокоилась, что её Кокосик уже третий день подряд не показывается дома. Кокосик был самым страшным котом, которого Сэми когда-либо видела: одно его ухо было подрано в битве, второе — от рождения криво, на боку красовался большой плешивый участок, оставшийся ещё с ранних лет, когда бедняга переболел лишаем. У Кокосика был отвратительный нрав и Сэми нисколько бы не удивилась узнав, что местные снова тайком увезли его в соседнюю деревню, чтобы он перестал таскать у них с участков провиант. Кокосик был большим любителем огурцов и всё, что оставалось после его ночной вылазки — это огуречные жопки, свисающие из теплиц.       Последним домом на улице был дом покойной старушки Шин, мимо которого Сэми часто останавливалась, чтобы оборвать налитую соком черёмуху. Дом пришёл в упадок, когда старушка сдала, но с переездом наследников он снова стал дышать жизнью. Сэми по привычке притормозила у забора, набрала горсть ягод в руку и закинула в рот. Внимание её привлекла невысокая фигура за сараем. Исыль сидела на завалинке и подбивала деревянным молоточком пуанты. Каждый удар её по подошве отдавал внутри уютным звуком, успокаивающим бешено колотящееся после езды сердце. Рядом с Исыль лежала стопка старых газет, служивших набивочным материалом, придающим туфлям нужную форму и комфорт.       А потом Исыль их надела, поднялась и сделала первый осторожный шаг, ощутив под пальцами упругость подкладки и надёжность укреплённой подошвы. Легко приподнялась на кончики пальцев, почувствовала привычную боль и сладостное напряжение мышц, радостно откликнувшихся на сигнал готовности танцевать. Однако Исыль не затанцевала. С кончиков носочком, она снова опустилась на полную стопу. Чудо момента растворилось в воздухе вместе с неоправданным ожиданием Сэми. Исыль поспешно сложила все свои вещи в ящик и спрятала его под лавочкой, после чего взяла корзину свежего белья и вышла во двор.       Сэми ощутила разочарование. Немая история Исыль была куда интереснее истории о коровах старушки Бо, о цыплятах дядьки Го, индюшках тётушки Ку и даже Кокосике. Не удовлетворив любопытство Сэми собиралась тронуться, но бельевая верёвка Исыль вдруг жалобно завизжала и всё постиранное полетело на землю.       – В везении тебе не занимать, – перемахнула Сэми через забор: не в её принципах было оказывать помощь ближнему своему, но в этот раз она не смогла пройти мимо. Сквозь ворох мокрых простыней она увидела растерянное лицо Исыль и рассмеялась. Смех её был заразителен, звенел мелодично, словно хрустальные колокольчики, — он был светлый, прозрачный и добрый. На дворе был конец сентября тысяча девятьсот девяноста шестого, Ан Сэми впервые встретила Исыль, девушку, которая доведёт её до самого страшного греха — убийства. Сэми запомнит этот смех, ведь более в жизни её он не повторится. Сэми понадобится не один десяток лет, чтобы понять, что в этот день она встретила настоящую подругу. За всю жизнь у Сэми их будет не так много, а те, что будут, она предаст не один раз поспешностью и незрелостью своих решений.       Солнце сползло к горизонту, когда Чанёль и Бэкхён вернулись из бухты насквозь мокрые и отчего-то безмерно счастливые. Старушка Бён встретила их на пороге дома, обрушила самые грязные ругательства, после чего всыпала каждому. Сила в руках её всё ещё оставалась: ягодицы жгло так, что казалось они снова те бесстрашные дети, что голышом нырнули в заросли крапивы, когда стенка на стенку проиграли дворовым мальчишкам, за что получили свою порцию наказания.       – Вы снова ходили к утёсу? – срывала она голосовые связки. – Что за непутёвые дети? Разве можно быть настолько безмозглыми? Да у моей козы умишка побольше вашего будет.       – Ба, да не паникую ты так, мы осторожненько, всего разочек, – скрещивая руки, пытался защититься Бэкхён от полотенца.       – Дурень, какой же ты всё-таки безмозглый дурень. Все нормальные дети головой на свет появляются, а ты жопой вылез, – устав браниться, она всучила ему в руки тазик полный мидий и скрылась на летней веранде.       – Да, не на шутку мы её разозлили, – уселся Чанёль на крыльцо дома, – и как она только догадалась, где мы были?       – Тут много ума и не надо, – пожал друг плечами, – оббежала всю деревню, заглянула во все подряд калитки, спросила у одного, второго, третьего, восстановила весь наш маршрут следования и сделала правильные выводы.       – Силы ей, конечно, не занимать, и кто поверит, что седьмой десяток уже, – расплылся в губах Чанёль. Все в округе знали: никогда дороже внука у старушки Бён не было, именно поэтому она о нём так сильно пеклась. День её начинался с молитвы за его здравие и молитвой за здравие же его и заканчивался. Сына и невестку старики Бён потеряли, когда Бэкхёну не было и годика. Задолго до рождения внука они вышли на пенсию, поэтому воспитывать его приходилось тяжко. Жили скромно, не праздно, бывали времена, что и на мясо не хватало, тогда долгими месяцами вприкуску с тёртой редькой ели рыбу, что на рассвете приносил старик.       – Двигайся, – подтолкнул Бэкхён коленом друга в спину.       – Что-то не верится, что это можно до ужина всё перемыть, – покосился он на тазик, из которого выскользнула мидия и которую он на лету поймал.       – Если не перемоем, ещё всыплет.       – Так бы сразу и сказал, – засучил юноша невидимые рукава, после чего ощутил на коленях тяжесть ещё одного тазика. – И это тоже? – крикнул он через плечо старушке, которая, ничего ему не сказав, снова скрылась на летней веранде.       – Может наперегонки? – подмигнул ему Бэкхён.       – Кто раньше, тот отдаёт другому свою порцию юккеджана, – загорелись глаза Чанёль — все в деревне знали, что самый вкусный говяжий суп с перцовой пастой готовит именно старушка Бён, о тайном ингредиенте которого она никому не рассказывала.       – Готовься лопать один пустой рис, я на этом деле нескольких собак съел, – высунул Бэкхён язык, начав с усилием скрести по бронированной скорлупе мидии ножом, чтобы очистить ту от песка.       – И всё же… зачем так много? Мидии хороши только свежие, – не отступаю по темпу от друга, Чанёль с усилием перемывал свой тазик.       – В гости может, кто зайдёт, – пожал Бэкхён плечами, – дом-то прямо на развилке. Все, кто с рынка идут, все, кто с поля идут и даже все те, кто с автовокзала идут, непременно протаптывают дорогу мимо нас. Кстати, а мать тебя не потеряет?       – Так ты же сам сказал, что все мимо вашего дома топчут дорогу, – кивнул Чанёль на ворота, – в такое время она, должно быть, ещё на рынке.       – Ну да, если ещё там, то мы её не проглядим, – перевёл Бэкхён взгляд на друга. – А ты снова не с ней? Опять обещал и опять не пришёл.       – Я бестолковый сын, не правда ли? – расплылся Чанёль в губах, после чего откинул голову к небу, будто бы ища ответа у кого-то там, кто мог осуждать его с этих самых облаков. – Я всё время оправдываю себя… нормально ли это не знать, чего ты хочешь? Или не хочешь… Иной раз я загораюсь от какой-нибудь идеей, посетившей мою голову, начинаю действовать — импульсивно, решительно, без какого-либо колебания, но проходит время — и я перегораю, мне становится скучно, тоскливо… и тошно, от самого себя тошно. А жить без цели, без какого-либо смысла как-то неправильно. Недавно я залез в гараж, в который, вероятно, никто после смерти отца и не совался... ну, знаешь, дело было так: мать навернулась в погребе, уж очень сильно ушиблась из-за того, что лестница прогнила. Ступеньки обвалились. Так я решил вместо того, чтобы их заменить, дай думаю, смастерю новую. Вот такое сильное у меня возникло желание. Я полночи не спал, конструировал у себя в голове эту самую лестницу, даже успел мысленно договориться с директором Чхве, что он отдаст мне остатки жёлтой краски, что остались у него после ремонта школы. И что ты думаешь? Прошло дня два — я перегорел. Выпилил все части, но при этом между собой их так и не собрал.       – Так на тебя похоже, – скользнул Бэкхён взглядом по забору, на котором, обсыхая, грелся перевёрнутый сапог дядюшки Го и вёдра, которые они принесли с бухты. Бэкхён еле донёс свою ношу до дому, а Чанёль так ничего с моря и не принёс, когда сам был инициатором похода.       – Мне будет пятнадцать через два месяца, а я чувствую себя каким-то дряхлым стариком. Мои батарейки вроде как на минимуме. Ну, знаешь, в них настолько мало заряда, что они годятся только для настенных часов, а чтобы вот так взять и заставить работать какой-нибудь фотоаппарат — так ничего не выйдет.       – Мне кажется, всему виной твоё чрезмерное беспокойство, – хлопнул Бэкхён его по плечу. – Ты слишком напряжён, а когда ты напряжён ты узко мыслишь, поэтому и закрываешься от окружающего тебя мира. Просто расслабься и плыви по течению жизни.       – Мне бы твою философию, – хмыкнул Чанёль, обращая всё своё внимание на скрипнувшую в палисаднике калитку. Шорох со стороны яблочного дерева отвлёк его от увлекательного состязания с мидиями — и он увидел тренера Донсика, тащащего на своей спине пятидесятикилограммовый мешок риса.       – И вы тут? – улыбнулся мужчина, подпирая дверь сарая своей ношей.       – Тренер? – округлились губы Бэкхёна.       – Бабуля дома? – вытер мужчина пот со лба рукавом старенького спортивного костюма, который Чанёль помнил ещё с времён, когда пришёл записываться в секцию.       – Я тут, Донсик, – доброжелательно отозвалась старушка, уже давно заметившая приближение Донсика через окна летней веранды, – ох, что бы мы без тебя делали! Спасибо, что принёс мешок с рынка, а то на этого оболтуса даже надеяться не стоит, в прошлый раз умудрился сломать колесо у телеги, – шлёпнула она Бэкхёна полотенцем по затылку.       – Эй, ты чего? Так ведь и последние извилины можно отбить, – обиженно поджал губы юноша, массируя ушибленное место, кожа на котором с детства привыкшая к грубости была точно броня, огрубевшая и не боящаяся лишнего удара.       – А были ли они когда-то у тебя, эти самые извилины? – причмокнула женщина губами, точно пробовала что-то горькое. – Как знаю, ты с рождения у нас пустоголовый.       – Ну, ба-а, – протянул Бэкхён жалобно.       – Там, где делают рисовые лепёшки, каши не бывает, – подняла она Бэкхёна за ухо на ноги. – А ну-ка сбегай до лавки за соевой пастой, только мигом, одна нога здесь — другая там. Понял? И не вздумай считать по дороге голубей и подкармливать дворовых кошек.       – Да, понял я, понял, хватит уже так сильно тянуть, и так уже вытянула до невозможности, теперь за меня ни одна девчонка замуж не выйдет, – отнял он у бабки ухо.       – Поверь, уши последнее на что она обратит внимание, – закатила старушка глаза.       – Соевая паста, говоришь? Одна нога здесь — другая там? Да вы моргнуть все не успеете: я тут, как тут, – вприпрыжку поскакал он в сторону калитки.       – А деньги?! Деньги-то забыл, дурень, – крикнула ему старушка, размахивая над головой бумажными вонами. – Ей-богу, в отца пошёл... и что только делать без нас с дедом будет, когда мы в ящик сыграем, – покачала она головой вслед удаляющейся фигуре. – Ты уж его не бросай, Чанёль, такого простофилю, как он, ещё поискать на свете нужно… Его любой мошенник вокруг носа проведёт, даже сильно заморачиваться не будет.       – И впрямь, – улыбнулся тренер Донсик, присаживаясь рядом с Чанёлем и принимаясь за незавершённую работу своего ученика, – есть в нашем Бэкхёне что-то непосредственное и до одури наивное, запрещающее ему связываться с дурной компанией.       – Вот и я о том же, убереги его Господь от глупостей и не дай ввязаться в неприятности, – махнула женщина рукой и удалилась на кухню.       – Тебя это тоже касается, Чанёль. Плохая компания тебя испортит. Выбирай друзей с толком.       – Всех моих друзей вы знаете, – закатил глаза Чанёль.       Они погрузились в долгое молчание, наполненное множеством невысказанных чувств. Крыльцо было широким, но они отчего-то всё равно сидели тесно, плечом к плечу. Ветер тихонько качал ветки фруктовых деревьев, первый упавший осенний лист хрустнул под лапами пробегающего мимо Кокосика. Вечернее солнце мягко касалось их плеч и окрашивало контуры фигур золотистым светом. Донсик встрепенулся, когда на горизонте показался знакомый силуэт.       – Жужу, – мужчина нарочно исковеркал чужое имя: он называл Джиджу так с детства, с того самого момента, когда выстроил всех своих новых учеников в ряд на уроке физкультуры и попросил по очереди представиться. Джиджу была самой маленькой и самой толстой, а ещё говорила настолько тихо, что ему казалось будто бы это не человеческая речь, а жужжание пчелы над ухом. Поэтому первый урок, который он ей преподал, было никогда не стесняться своего имени.       – Добрый вечер, тренер Донсик... Чанёль, – поклонилась она им учтиво.       – Куда держишь путь в такое позднее время? Неужели корова снова заблудилась? – подмигнул он девочке.       – Совсем старая стала, – затеребила Джиджу платье.       – А где братья? Помочь? – он собирался подняться, но она его остановила.       – Что вы? Сидите. Я сама, – замахала она руками, – Роро не буйная, напротив, ласковая, точно кошка, я и сама её довести смогу.       – Ладно, если что, зови, подмогу.       – Как насчёт супа из мидий, это мы их с Бэком раздобыли. Останешься на ужин? – начал баловаться Чанёль ракушками и изображать ими человеческий рот.       – Мама не простит, если я откажусь от кальби, сегодня за столом соберётся вся семья, даже бабушки с дедушками приехала в преддверии Чхусока.       – Звучит, в самом деле, аппетитнее, чем мидии, – сглотнул Чанёль. Семья Джиджу славилась среди односельчан своим достатком, несмотря на многочисленное потомство. Мать Чанёля с трудом могла прокормить его одного, а на шее госпожи Ким сидели целых пятеро детей, каждый из которых дышал энергией и выглядел упитаннее всех своих сверстников. Каждый день на её столе красовались свежие лепёшки собственного приготовления, ароматное молоко и отборное мясо. Соседи часто смеялись, предсказывая, что уже скоро дети Кимов заполнят собой всю главную улицу деревни. Старшие братья Джиджу уже обзавелись семьями, так что шум и суета стали привычным фоном её дома, лишённым покоя и уединения. Джиджу почти никогда не могла побыть в спальне наедине с собой, даже если очень этого хотела. Чанёль начал догадываться об этом тогда, когда всё чаще стал видеть подругу детства на улице, подальше от шумной оравы младших сестёр и племянников, на выгуле коровы или козы. Он знал, что в душе девушка очень хочет остаться на пустую похлёбку из мидий, но никогда этого не сделает, чтобы не обидеть старших.       – Я слышал о скорых переменах в твоей жизни, – добродушно посмотрел на неё Донсик.       – Правда? – девочка смущённо отвела взгляд.       – Не бойся перемен, Жужу, ты добрее всех, кого я знаю, – он поймал её робкий взгляд, – в тебе так много света, какого я больше ни у кого не встречал. Ты пройдёшь через любые испытания и станешь сильнее, умнее и счастливее. Главное — будь собой, доверяй своему сердцу и помни, что у тебя есть мы... Чуча, понимаешь? Если тебе понадобится помощь или поддержка, ты знаешь, где её искать.       – С-спасибо, – затеребила она подол платья.       – Пришлёшь мне открытку? С дворцом Чхандок. Никогда там не был, столько лет прожил, а ноги туда так и не довели.       – Пришлю, – щёки её зарумянились, – но лучше приезжайте вы, а я... как только я освоюсь, я хочу с вами до него прогуляться.       – Договорились, – кивнул мужчина.       – О чём вы? – нахмурился Чанёль. – Ничего не понял? Ты едешь к кому-то в гости? Может и мне тогда сувенир привезёшь?       – Джиджу, это ты? – выглянула старушка Бён с веранды.       – Добрый вечер, госпожа.       – Да какая я тебе госпожа, – обтёрла она мокрые руки о передник, – подь сюды, ты же через центральную улицу пойдёшь? Дуралея моего поди встретишь, держи, убежал за пастой, а деньги взять забыл.       – Хорошо, – кивнула Джиджу, – я передам.       – Ты снова не пришёл, – когда калитка за спиной Джиджу закрылась, Донсик всё-таки решил озвучить вслух то, что его мучило.       – Я и не обещал, – пожал юноша плечами, всматриваясь в панцирь мидии и делая вид, что он ему очень интересен.       – Да, пожалуй, – согласился Донсик.       – И бегать по утрам ты перестал, а уж от этого мог и не отказываться, это ведь хорошая привычка, – сказал он сипло — в горле его что-то застряло, что-то такое, что мешало ему говорить. Горечь. Вероятно, это была горечь.       – Не припомню, чтобы вы так же сильно докучали Бэкхёну, когда он бросил, – сказал он с прохладой, сожалея о том, что согласился остаться у друга на ужин. Теперь весь вечер его должна была преследовать неловкость.       – Одна ошибка способна предрешить судьбу, – согласился мужчина. Ножик в руках замер, переставая скользить по панцирю мидии.       – Чья ошибка? – хмыкнул Чанёль. – Говорят, он тоже подавал большие надежды.       – У него был перелом, следом разрыв метиска, долгая госпитализация, халатность лечащего врача и, как следствие, осложнение…       – Так дело в этом? В судьбе? В невезении? В том дереве, с которого он свалился? Или, быть может, в вашем непрофессионализме? В том, что вы упахивали нас днями напролёт и не давали уходить из зала.       – Ты прав, – повержено опустил Донсик голову, ему не нравилось вспоминать о прошлом. – Всему виной мой непрофессионализм.       – Так вы признаёте свою вину? – давил на него Чанёль. – Вы считали нас особенными, хотя мы никогда такими не являлись. Вы дарили нам ложную надежду. Уверяли в силе. Но я видел настоящую силу, там, в городе... в прошлый раз... когда...       – Договаривай.       – Не важно. Всё в прошлом. Я просто хочу сказать, что сила людей из Сеула не идёт в сравнение с усилиями, которые мы затратили с вами в этом гнилом зале.       – Место не может сделать тебя сильным или слабым, Чанёль.       – А вот и может!       – Я всегда вам говорил о том, что любой объект нуждается в концентрации, как стрела нуждается в мишени…       – Но вы не учли того, что не поразить мишень так же плохо, как усеять её всю стрелами, – зло скрипнул Чанёль зубами.       – Не учёл, – кивнул он головой, – после несправедливого провала своего лучшего спортсмена, уйдя из федерации, я покинул Сеул и уже и думать не смел о том, что возьмусь кого-то тренировать, что ты и другие ребята появитесь у меня. Я всего лишь хотел покоя, хотел закончить там же, где и начал. Дома. В маленькой деревушке на берегу Жёлтого моря, – запнувшись, он не знал, стоит ли ему продолжать. Они никогда не говорили с Чанёлем не только о будущем, но и о прошлом.       – Значит, до нас был кто-то ещё? – с придыханием произнёс Чанёль. На самом деле это не могло являться для какой-то тайной, вся деревня знала, что у тренера Донсика уже был опыт работы в спортивной школе, когда ему по прибытию в деревню, предложили сначала должность учителя физкультуры, а потом и должность тренера в обветшалом спортивном комплексе, который за неимением квалифицированного специалиста простаивал с начала восьмидесятых годов. В молодости Донсик был спортсменом, не то, чтобы выдающимся, но пару-тройку наград всё же сумели отвоевать у признанных чемпионов Азии. Следом его ждал колледж, какой-то совсем безызвестный, далёкий от столицы, хотя и это не помешало ему устроиться в школу олимпийского резерва. Пожалуй, это всё, что было известно о нём деревенским. Кого именно тренировал мужчина, никто не спрашивал, да и сам он об этом не рассказывал. Были ли это юниоры или уже именитые спортсмены история умалчивала, но то, что у Донсика когда-то числился тренером в штате сборной страны, знали все. И все, безусловно, гордились этим фактом его биографии. Ведь факт этот, как и ловля анчоусов в промышленном масштабе, тоже делало деревушку Чуча особенной и отличающейся от других ближайших деревень.       – Много, очень много талантливых спортсменом, – с силой сжал Донсик в руках мидию, – а один был так и вовсе исключительный.       – И что с ним теперь? – заглянул Чанёль в лицо мужчины, впервые они говорили о чём-то столь сокровенном, по крайней мере, слушатель был в этом уверен.       – Он давно уже не в спорте, – откинул Донсик мидию обратно в тазик.       – Очередная ошибка, ставшая поворотной в чужой судьбе? – с вызовом глянул он на мужчину.       – Всего лишь родительская жестокость, – плечи его опустились, лицо осунулась — и Чанёлю показалось, что он набросил на себя ещё с десяток лет, – когда против твоей мечты целый мир — это одно, а когда вся твоя семья — другое. Не каждый способен преодолеть последнее.       – Он не справился?       – Порой одного упорства мало, – покачал Донсик головой, – есть вещи заранее предопределённые — и ты не можешь им противиться.       – Не припомню, чтобы вы когда-либо выражались настолько туманно.       – Прости, не стоило менять тему разговора, – похлопал его мужчина по спине. – У каждого из нас личный путь. У кого-то он длинный у кого-то короткий, иной прям и ровен, а другой извилист и ухабист. Но какой бы он в итоге ни был, всегда нам кажется, будто чужой путь легче выбранного нами, хотя при этом мы не знаем трудностей, которые он сулит. Однако если ты променяешь свой путь на другой, то обнаружишь, что заблудился, поскольку сам путь незаметно подменил для тебя цель, – повернув голову к юноше, он улыбнулся, широко и ясно, как улыбался, когда подавал ему руку при каждом болезненном падении на мат. – Возвращайся, Чанёль. Возвращайся не из-за моих тренерских амбиций, что возможно не воплотились в жизнь, а в первую очередь из-за своих. Мне ли не знать, что упорством и настойчивостью можно добиться намного большего, чем способностями, если их растрачивать попусту.       – Вы снова начинаете об этом… – вздохнул Чанёль.       – Приходи завтра в зал, – сжал он мокрыми пальцами юношеское плечо, – сегодня утром нам пришли новые маты. Представляешь, наконец-то нам пришли новые маты. Мы ведь так давно о них мечтали, просили выделить денег из районного бюджета. Ты ведь придёшь? Приходи. Приходи, и дай старику размяться. Ну, серьёзно не с младшеклассниками же мне спарринговать. Придёшь? Как насчёт семи? В семь тебя устроит?       – Я… – Чанёль закусил губу, стыдясь отказать этим полным надежды глазам.       – Тогда может в восемь? – не унимался тренер Донсик.       – Хорошо, в восемь так в восемь, – солгал Чанёль — и то была последняя в его жизни ложь. После этого дня, когда они плечом к плечу сидели на веранде и перемывали мидий, Чанёль поклялся сам себе, что больше никогда и никому не соврёт. Меньше суток отделяло его от одной из самых страшных трагедий в жизни.

- сентябрь 1996 -