Глава 5. Теряй

Одерживать победы три года подряд на внутренних стартах — большое достижение,

но отправиться защищать титул страны на Олимпиаду — иное испытание.

Это не просто повторение прошлых успехов, а новый этап личностного роста и понимания ответственности.

Люди ждут от меня триумфа, видят во мне символ надежды и вдохновения.

Однако я понимаю, что олимпийская арена проверяет не только физическую подготовку, но и духовную зрелость.

Поэтому мои главные ожидания связаны не столько с медалью, сколько с возможностью вновь доказать себе и другим,

что путь важнее результата, а победа начинается внутри каждого из нас.

Мой тренер однажды произнёс:

«Медаль блестит недолго, если подумать, она лишь украшение».

Тогда я не понял, что он имел ввиду, но сейчас осознаю всю глубину сказанного.

Настоящее богатство — опыт, накопленный на протяжении долгих лет тренировок и борьбы.

Если первый раз ты взбираешься на вершину по чистой случайности, то второй и последующие разы тебя приводит на вершину именно он.

____________

отрывок из интервью Ким Минсока после отбора на Олимпиаду, 1984 год

***

      Иди против ветра — было идеологией жизни Ан Сэми. Она никогда не соглашалась с тем, что ей говорили, а сама говорила то, что от неё не хотели бы никогда услышать. Её слова были острыми, как лезвия, а поступки — смелыми и непредсказуемыми. Бескомпромиссность делала её уникальной, притягательной и незаменимой. В ней нуждались. Как нуждаются в надежде среди отчаяния, в свете среди тьмы, в тепле среди холода. Как жаждущий нуждается в воде, голодный — в пище, уставший путник — в отдыхе. Её отсутствие ощущалось болезненно, оставляя пустоту, которую никто другой заполнить не мог. Класс сразу затихал, стоило ей не явиться на какой-нибудь урок. На парты вместе с её отсутствием опускалась безмолвная тишина. Казалось, даже стены в дни прогулов хранили её голос, шаги, улыбку, отчего память лишь усиливала чувство утраты. Сэми была дерзкой и яркой, но при этом, как пламя свечи, рисковала сгореть слишком рано. Её энергия и страсть могли ослепляли окружающих, но одновременно подвергали её самой риску истощения. Ведь всем известна простая истина — чем ярче светит звезда, тем короче бывает её путь.       Вода с шумом накатывала на берег, наслаивалась и с шипящим звуком пузырилась. С утра по радио было объявлено штормовое предупреждение. Деревенские рыбаки стремились побыстрее пришвартовать судна к берегу. Непогода шла с далёких окутанных облаками гор. Ветер захлёбывался в высоких волнах. Натянувшись подобно струне, Сэми стояла вблизи переправочного моста и наблюдала за тем, как сердится небо. Её лицо, будто контурные карты, выделялось чёткостью и суровостью линий. Оно хмурилось, а в минуты грозовых раскатов, когда свет падал на кожу и создавал золотистый отблеск, становилось пугающе-зловещим. Бэкхён заметил её издалека: ярко-жёлтый плащ походил на маяк, для заблудившегося в ночи странника.       – Ты кого-то ждёшь?       – Точно не тебя, – улыбнулась Сэми уголком губ и даже не удосужилась взглянуть на юношу, продолжив наблюдать за морем.       – Могла бы и повежливее ответить, – спрыгнул он с велика, который, в отсутствие своего, взял погонять у лучшего друга.       – С чего бы это? Уж не думаешь ли ты, что это что-то значило... Там, в коморке.       – Ничего я не думаю, – со всей силы сжал Бэкхён прорезиненный руль.       – Я — всего лишь погрешность округления. Никто и никогда не должен от меня чего-то ждать.       – Что это значит?       – То и значит, – спрятала она замёрзшие ладошки в глубокие карманы плаща.       Выждав время между раскатами грома, он набрался решительности, чтобы сделать шаг к ней навстречу.       – Давай… – перехватывая её взгляд, начал он бойко, но она его оборвала.       – Нет, – покачала Сэми головой.       – Эй, ты даже не дала мне договорить! – возмутился Бэкхён.       – Не хотела, чтобы у тебя была хотя бы секунда надежды.       – Но я хочу, чтобы ты дослушала, – топнул он ногой. – Ан Сэми, давай…       – Нет, – снова оборвала она его.       – Да что с тобой не так?       – А с тобой? – лениво зевнула она, с неохотой доставая ладошку из кармана и накрывая ей рот.       – Давай… встре… – ноздри его, как у быка, расширились от подступающей к глазным белкам злости.       – Нет, – щёлкнула она его по лбу, желая, чтобы он перестал над ней нависать.       – И всё-таки я хочу, чтобы мы… – рука Сэми мягко накрыла его губы.       – Ещё чуть-чуть — и ты станешь тем, кто получил от меня больше всего отказов, – её явно забавляло происходящее и красное лицо Бэкхёна.       – Но почему мы не можем встречаться? – сжал он женское запястье. – Почему? Почему же? Я что урод какой-то? Скажи мне, Сэми, что во мне не так, чем я хуже Юмина? Да, неумён. Да, беден. Но разве это главное в любви?       – В любви… – просмаковала она на губах причудливое слово, после чего положила на его голову руку и ласково взъерошила волосы. – Ты, и правда, глупый мальчик, Бён Бэкхён. Такой милый, но такой глупый…       Волны отчаянно, с долей отваги, неслись в сторону молодых людей, но, встречаясь с волнорезом, пенились и разлетались в разные стороны. С каждым рывком дьявольская мощь нарастала. Казалось, пройдёт ещё немного времени — и гигантская волна всё-таки накроет их с головой.       – Это не ответ, – обиженно смахнул он её руку. От её пренебрежительных слов, ему захотелось плакать.       – Рано или поздно, но я всё равно разбила бы тебе сердце, – улыбнулась она. – Лучше рано, не думаешь? К тому же, не получил ли ты, в конце концов то, что хотел? Поверь, дальше интереснее не станет.       – А кто тебе сказал, что я хотел именно этого? – скрипнул он зубами.       – А разве не хотел? – приподняла Сэми брови. – Хорошо подумай, прежде чем ответить. Я не люблю, когда меня обманывают, даже в столь низменных желаниях.       – Это ты глупая, Ан Сэми, – скрестил он руки на груди и показательно от неё отвернулся.       Глаза Бэкхёна расширились. С чудовищной скоростью на них неслась очередная волна — и он точно знал, что от неё им не скрыться. Оглушительный удар водной стихии не оставил ему даже шанса увернуться. Бэкхён перестал видеть и слышать. Его окружил абсолютный вакуум, полный тишины и пустоты. Юноше почудилось, что когда-то он уже переживал нечто подобное. Он вдруг стал эмбрионом, зародившимся под сердцем у матери. Попытался моргнуть, но веки оказались тяжёлыми, словно залитые свинцом. Теперь кругом простиралась водянистая тьма, а следом раздались крики. Сотни нечеловеческих криков, как будто стая сирен звала его к себе на самое дно. На доли секунды он даже успел испугаться за Сэми. За себя не успел, а за Сэми успел. Волна обратно откатилась в море. Как будто кто-то отмотал видеокассету назад. Никто больше не звал его со дна.       – Ты в порядке? – на одном дыхании произнёс юноша, оглядывая насквозь мокрую девушку, ответом которой послужил долгий и заразительный хохотом.       – Вполне, – положила она руку на разболевшийся от смеха живот.       – Ты случаем не её ждала? – принялся выжимать парень футболку.       – Её?       – Приливную волну, – капли с шумом упали под ноги.       – Всё может быть, – расправила она плечи и ничуть не скукожилась от леденящей тело одежды.       – Ты точно та Ан Сэми, которую я знаю? – улыбнулся Бэкхён.       – А кто сказал тебе, что ты меня знаешь? – улыбнулась она ему в ответ.       Рядом с Сэми он забывался. Терял чувство времени и едва ли обращал внимание на то, что на горизонте плотнее сгущались тучи, а в их непроглядной тьме ярилась буря. Печаль смутно угадывалась в выражении её лица и более отчётливо в продрогших плечах и изящных кистях рук. Да, определённо он был влюблён в неё такую. Сэми была его центром мира. Тем, где зарождались звёзды и планеты. Тем, где велись многовековые споры добра и зла. Красивая. Насколько же всё-таки в его глазах она была красивая. Её очарование нельзя было выразить никакими земными словами, оно было вне пределов его описания. Бэкхён был счастлив, Бэкхён был ей благодарен. То, что рождалось у него в груди при каждой их встрече, делало его безмерно счастливым человеком.       – Я решилась, – прошептала она одними губами.       – Что? – не расслышал её Бэкхён и сделал шаг навстречу.       – Я решилась, – повторила она снова, – я брошу школу, я сбегу.       – Ты чего? – нервно улыбнулся он. – Тут всего-то ничего осталось.       – Три года — разве ничего? На мой взгляд, это очень даже много. Слишком много, глупый Бён Бэкхён.       – Но Сэми… – он хотел было возразить, накинуть на свои плечи взрослости, но она снова его перебила.       – Сейчас самое время. Если я хочу чего-то достичь в жизни, нужно стартовать прямо сейчас. Ты меня понимаешь? Потом будет слишком поздно.       – Да тебе же только пятнадцать, – произнёс он с негодованием, не понимая о каком потерянном времени печётся девушка.       – Почти шестнадцать, – глаза её от страха расширились, – мне будет шестнадцать через каких-то полгода.       – Издеваешься? Говоришь, точно старуха какая-то.       – Для кого-то так и есть, – глянула она на него сквозь упавшие на лицо волосы. – Мне кажется, моя нерешительность может сыграть со мной злую шутку. Недолго ли я набиралась храбрости?       – Для того чтобы всё бросить?       – Для того чтобы всё начать, глупый Бён Бэкхён, – она дышала как-то странно, лихорадочно: открывала рот, словно выброшенная на берег рыба. В её словах он находил много безумия и отчаяния. Такого, какое он вряд ли когда-нибудь осмелится найти в себе.       – И что теперь? Куда ты? – прикусывал он губу. Он знал, что рано или поздно Сэми захочет покинуть деревню, но всё-таки пока не был к этому готов. Он не хотел отпускать свою первую любовь.       – В Сеул. Куда же ещё? Мне нужно в Сеул, – затеребила она рукав плаща.       – Это-то понятно, – пригладил он на затылке волосы, – но я думал ты будешь куда конкретнее. Место, ты нашла место, в которое будешь держать путь? Ты нашла агентство?       – Я отправила в несколько свою анкету...       – И? – слегка встряхнул он её за плечи.       – Я не получила ответа… – смутилась она, не желая рассказывать кому-то о своём поражении, – но ты ведь знаешь, как наша тётушка Пэк фотографирует… человека потом на документах еле узнать можно.       – Ты хочешь поехать лично? Но разве это не рискованно? Вот так, не зная никого, не имея родственников, одной приехать в большой город.       – А что в этом такого? – пожала она плечами. – Бэкхён, разве я похожа на простачку? Ты же не думаешь, что меня можно так просто облапошить?       Шторм принёс с собой ранние сумерки. От воды шёл прохладный воздух. Рыба, выброшенная на берег, билась в смертельной судороге о прибрежную гальку. Три красные точки вдалеке с каждой минутой, расползаясь по горизонту, становились всё шире и шире — то были возвращающиеся из бухты рыбаки в ярко-красных дождевиках, полностью чумазые и пропахшие морскими водорослями. Они шли навстречу Чанёлю угрюмые и разбитые.       – Что-то случилось? – встревоженно спросил юноша.       – Да будь проклят этот день, – потёр щетинистую щёку дед Ыль.       – Мы отплыли вон от того острова, – указал директор Чхве в сторону коралловых рифов.       – И как закрутило нас всех, – замахал руками дядька Го.       – Весь улов потеряли, – сжал ладони в кулаки дед Ыль.       – А там вот такие крабы, – раскинул руки директор Чхве. – Чанёль, ты когда-нибудь видел таких крабов?       – Да чёрт с ними, с этими крабами, – отмахнулся дядька Го, – мы вёсла потеряли, в ближайшее дни дорога в море нам закрыта. Чем же мы будем кормить семьи?       – Так вы, что, это… – сердце Чанёля от волнения заколотилось сильнее, – вплавь, что ли, добирались?       – Ага, вместо вёсел руками пришлось грести, – наглядно показал ему дед Ыль.       – Ну, вы даёте, и главное, ведёте себя так, словно бы не бросили вызов шторму.       – Жить захочешь, больше проплывёшь, – отмахнулся дядька Го.       – А ты к матери, что ли, идёшь? На рынок? Так ты ей, это, передай, чтобы рыбу не ждала в ближайшие дня два… вишь какая погодка, тут и морской чёрт хвост прижмёт, – цокнул дед Ыль.       Чанёль понимающе кивнул и с тяжёлыми мыслями побрёл к матери. Отсутствие рыбы даже в этот небольшой срок должно было сильно ударить по бюджету. Тут и прикидывать нечего: снова на ужин придётся перебиваться рисом и морской капустой. Ах, кто бы знал, как осточертела ему эта постная еда и как хотелось бы ему дожить до того времени, когда на ужин они смогут есть мраморную говядину.       Рыбацкий рынок располагался в заливе бухты, вблизи живописного каньона, который соединял между собой сразу три деревни. Сюда начиная с полуночи и до самого рассвета пришвартовывались рыбаки со свежевыловленными морепродуктами и столичные суда, тоннами везущие улов в Сеул и ближайшие города. То, что предназначалось для элитных ресторанов, паковалось в огромные контейнеры с водой, и всё ещё плавало, ползало и дышало. Иное — шло в быструю заморозку и развозилось по супермаркетам. Кальмары, осьминоги, мидии, устрицы, гребешки, морские огурцы — только малая часть здешнего подводного мира, куда больший интерес для поваров представляли — королевские крабы, скаты и акулы, погребённые под стружкой льда.       На рынке пахло тем, что Чанёль больше всего в своей жизни ненавидел, — бедностью. Никакого солёного моря, песка, йода или чего-то романтичного. Бедность — и только она. Выцветшие фартуки, высокие галоши в цветочек, повязанные косынкой волосы. Все женщины и мужчины, соседствующие за прилавками рядом с матерью, старели на его глазах. Он знал, ничего не изменится, даже если пройдёт ещё десяток лет: выцветшие фартуки, высокие галоши в цветочек и повязанные косынкой волосы останутся такими же неизменными, как и воспоминания его детства. Абсолютно всех на рынке он знал по именам и абсолютно у всех здесь он успел посидеть на коленках, когда носил красные штаны на подтяжках и ярко-жёлтую панамку. Мать часто, за неимением родственников, оставляла его на попечение знакомым, когда ей требовалось отлучиться по делам, поэтому привычную для детей песочницу с ведром и лопаткой, Чанёлю заменил аквариум с живой рыбой, в которую он опускал руки дабы чего-нибудь поймать, а потом выпустить обратно в воду.       – Пришёл всё-таки, – вытерла Тхэён склизкие руки о фартук.       – Я же обещал, – хмыкнул Чанёль, провожая взглядом покупателя с огромным карпом, что не переставая судорожно бился в пакете.       – И с каких пор ты начал держать свои обещания?       – Ну чего ты сразу начинаешь… – обиженно прогундел подросток, – если уже не нужен, то так и скажи.       – Эй, – поймала она его за капюшон, когда он предпринял невнятную попытку проложить себе путь обратно домой, – ты куда?       – Так есть работа? – небрежно бросил он ей через плечо. – Давай побыстрее, у меня ещё планы на вечер.       – Какие? Бездельем маяться? – хмыкнула Тхэён , оглядывая рослую фигуру сына и тут же сменяя голос укора, на голос заботы. – Ел чего-нибудь?       – А ты что-то готовила?       – Дак не маленький, – пожала она плечами, – мог и сам управиться, продукты знаешь, где лежат.       – Так не мужицкое это дело, – не прекращал он препираться с матерью.       – Весь в отца, – дёрнула она носом, поднимая руку и сигналя торговке в соседнем ряду. – Бунчок, пригляди за лавкой, мы с Чанёлем пообедаем.       Близ рыбного рынка располагалась небольшая столовая, куда в первую очередь поставляли свежий улов. Под брезентовым навесом, вдыхая полной грудью морской бриз, посетители располагались на открытой террасе за пластиковыми столиками и стульями, которые для надёжности были привинчены к дощатому полу болтами, что являлось самым главным неудобством: в таком положении их не только не мог унести ветер, но и гости не могли сместить их в удобное для себя положение.       – Ешь больше редьки, чего ты её откладываешь? – подхватила женщина овощ палочками и попыталась впихнуть его сыну в рот.       – Ну ма-ам, все же смотрят, – начал озираться Чанёль по сторонам. – Стыдоба-то какая…       – Стыдоба — это только то, что ты впервые за месяц сюда нос сунул. Сколько раз я просила тебя прийти? Вот сын Бунчок — Сону, три раза успевает прибежать за день.       – Так и я пришёл, – с неохотой отделял он рыбье мясо от кости.       – К обеду? – вспыхнула в лице Тхэён. – А какой прок мне от тебя к обеду, когда рыбу нужно разгружать с раннего утра.       – Ну уж извини, что я такой бестолковый уродился, – цокнул он языком.       – Не моя кровь, – улыбнулась мать, перекладывая жареное яйцо из своей миски в миску Чанёля, – всё это отцовские гены.       – Так и стоило его выбирать? – глянул он на пустую похлёбку матери, где плавала одна зелень и огромная рыбья голова с глазами навыкате.       – Дура была, вот и выбрала, – махнула она рукой, – ой, какая я всё-таки дура была.       Тхэён врала, а Чанёль делал вид, что верит. Рано или поздно, окажись она там, по ту черту, где жизнь сливается со смертью, и выпади ей шанс, пережить ещё раз то, что она считала великим счастьем всей своей жизни, он знал, она непременно бы выбрала день встречи с его отцом. Этот союз был недолгим, быстротечным и роковым, как удар молнии в дерево, но он без всякого сомнения был полон любви, которой и сейчас Тхэён, спустя двадцать лет упиваясь одними лишь воспоминаниями, хватало, чтобы жить.       – Я видела Донсика с утра, – улыбнулась женщина, той самой загадочной улыбкой, которой улыбаются вдовы, когда наконец-то понимаю, что жизнь их не заключается в вечной панихиде по одному мужчине, – собственно, именно он и исполнил твой сыновий долг…       – Это так на него похоже… – палочки вонзились в яйцо, желток медленно начал растекаться по тарелке, – под видом благочестия искать пользу для себя. Вечно всем помогает, чтобы потом о чём-то попросить.       – Глупости говоришь. Он сказал, что оставит попытки вернуть тебя в спорт, после ещё одной тренировки, если ты об этом, – перебила его Тхэён. – Сказал, что принимает твоё решение, хоть и с болью в сердце, но прежде он последний раз хочет удостовериться в том, что тхэквондо тебе наскучило.       – Неужели? – не поверил Чанёль.       – Я на твоей стороне, – жилистая рука матери коснулась сжавшегося кулака сына, – то, в чём пытался уверить тебя Донсик — сладкая ложь. Нужно быть реалистами, милый. Где мы, а где Сеул? Спорт больших достижений… понимаешь, вряд ли до него вообще возможно дотянуться. Этот год и следующий… под крылом Донсика мог бы быть прекрасен. Знал бы ты, как ему благодарна... но дальше… что же дальше? Реально ли это покинуть здешние места и уехать в столицу без гроша в кармане? У нас ведь совсем никого нет в Сеуле, ни родни, ни друзей. И наше положение… я ведь даже не могу купить тебе форму, что уж говорить об оплате тренировок, да и кто согласится тренировать тебя без связей и…       – Без титулов, – закончил сын за мать.       – Прости, – рука Тхэён задрожала, а вместе с ней задрожала и рука Чанёля, которая лежала под ней, – прости меня, сынок. Тебе досталась бестолковая мать. Я ничем не могу тебе помочь. Хочу, очень хочу, но не могу. Когда-то… когда-то, не так давно, я была настолько же тщеславной, как и Донсик. Я верила в то, что ты у меня особенный... Нет, ты, и правда, особенный, потому что ты мой, родной, любимый, копия своего отца… – слёзы падали в посную миску её супа и на эту ужасную рыбью голову, которая должна была хоть каким-то образом сделать суп наваристым и пригодным в пищу — а Чанёль смотрел на эту театральную сцену и ему становилось дурно, неприятно, стыдно и неловко. Эти материнские слёзы, этот бесплатный рыбий суп, только чтобы он съел больше на отложенные ей на день деньги, этот порванный над головой брезент и прожигающее его спину солнце, эта хозяйка ресторана, сметающая объедки со столов, чтобы покормить свиней, эти рыбаки, сидящие на пирсе в дырявых носках и сушащие свои раскрошившиеся галоши, эта собака на привязи, чешущая своё плешивое блохастое брюхо — всё это он ненавидел и не приходил на рынок не оттого, что боялся тяжёлой работы, а оттого, что не хотел стать частью всей этой театральной сцены — не достающим элементом картины. Он не хотел ненавидеть ещё и этого выгоревшего на солнце рослого парня, мозолистыми руками таскающего с пирса ящики с живой рыбой.       – Прекращай, – сморщившись, он хотел освободить свою руку, но Тхэён сильнее её сжала.       – Я верила, верила, верила, – лихорадочно повторяла мать, а в голове его всплывала картина огромного карпа с рынка, который тщетно пытался выбраться из пакета, – верила, что мы можем по-другому, жить по-другому, как говорил Донсик… как обещал Донсик. Но теперь я понимаю, что ты оказался куда умнее меня, сынок. Ты сразу ему не поверил, ты был реалистом. Ты никогда не жил будущим днём, ты жил настоящим. Ты остановился, когда я и Донсик всеми силами толкали тебя вперёд. Прости нас. Твоя мечта…       – Я сыт, – выпалил Чанёль, подскакивая со стула и набирая в лёгкие побольше воздуха, – тёть Ку, всё было очень вкусно!       – Заходи ещё, милый, почаще заходи, как-то давно я тебя не видела, – раздался доброжелательный голос с кухни, после чего ржавая дверь приоткрылась и из неё высунулась круглая голова, – такой красавец стал, весь в отца, весь в отца, только что плечи шире. Я ведь права, Тхэён?       Сэми и Бэкхён возвращались домой через поле. Обувь их побулькивала и теперь была не только полна воды, но и придорожной пыли, и камней — то звучала самая настоящая юношеская радость от беззаботной проказы, что сулила в ближайшую неделю заложенным носом. Это было, кажется, давно. Или всё-таки сейчас. Нечто, что лежало за пределами человеческой памяти. Ему шесть, он с нетерпением ждёт гостей на Чхусок. Бабушка суетится на кухне, дед ворует из погреба бражку, а он настежь открывает окна, чтобы проветрить помещение. Кремовые шторы качаются из стороны в сторону, танцуют в своём ритме весенний вальс и он, закручиваясь вместе с ними, теперь похож на шелкопряда в своём домике. Следом шторы падают: не выдерживает металлическое крепление. Карниз ворчливо ударяет его по носу. Он теряет сознание, а когда открывает глаза — напротив в розовом платье с рюшами стоит ангел, который зажимает ему капающую из носа кровь салфеткой. Бабушка долго бранится, прибывшие соседи её успокаивают, стол начинает ломиться от яств, они крадут с него несколько мандаринов и на всей скорости несутся к Чанёлю и Джиджу, что уже ждут их на причале. Обувь в тот день такая же мокрая и пыльная, как сейчас, и счастливы они не меньше, а может быть даже больше.       – Есть деньги? – полюбопытствовала Сэми.       – Несколько вон найдётся, – занырнул Бэкхён рукой в дырявый карман и попытался найти закатившиеся в подклад монетки.       – Не густо, – подставила она ладошку юноше: Бэкхён не соврал, монеток, в самом деле, было немного, а вместе с ними всякий сор. Фантик жёлтый, ключи, фантик красный, финский ножик, и, о чудо, всё-таки одна целая лимонная конфетка, уцелевшая, но успевшая промокнуть на причале.       – На газировку тут вряд ли хватит, – поджала губы Сэми.       – Ты такое пьёшь?       – А не должна?       – Мне казалось, ты следишь за фигурой.       – Вряд ли от неё будет вред, когда ты не ел со вчерашнего обеда, – пожала она плечами.       – Ты серьёзно? Ты, что, решила заморить себя голодом?       – Нет, – зевнула Сэми, – просто так получилось.       – Ты хоть ночевала дома?       – А тебя это как касается? – приподняла она бровь, собираясь отчитать юношу, но вместо этого отталкивая его в сторону и начиная махать рукой над головой. – Тренер Донсик, давно вас не видела!       – Так может чаще стоит ходить на уроки физкультуры? – рассмеялся он добродушно. – Ан Сэми, знай, только за милое личико я тебя не аттестую.       – Тренер Донсик, так у меня, это, справка, – потёрла она кулаком спину, – как застудила позвоночник прошлой весной, так он до сих пор скрипит, прям как старые качели.       – А купаясь, ты его, хочешь сказать, закаляешь? – оглядел он мокрых с ног до головы подростков.       – Прилив, – пожала плечами Сэми, – мы и думать не могли, что он нас с головой накроет.       – Ну-ну, – улыбнулся он широко.       – Тренер Донсик, а угостите нас чем-нибудь? – загорелись глаза Сэми.       – С чего бы это? – прищурил он глаза. – Вот если бы вы стометровку на отлично сдали… тогда — другое дело. А так…       – Так мы в следующий раз, – хлопнула девушка в ладоши, – не сто, а двести сразу пробежим.       – Ты эт только за себя отвечай, – покосился на неё Бэкхён, – я от прошлой чуть кони не двинул.       – Ан Сэми, – упёр он руки в бока, – а знаешь, кто бы что ни говорил, но в тебе тихо умирает первоклассная спортсменка. Если бы ты меня слушала, как делала это лет до двенадцати, то стала бы первоклассной легкоатлеткой. Мы б с тобой горы свернули в Сеуле. Всем бы там нос утёрли.       – Как с Пак Ёлем? – хохотнула девушка, заставляя брови мужчины сойтись на переносице. – Да не смотрите вы так на меня! Что? Хотите сказать, вышел из него толк?       – А разве нет? – он понимал, к чему клонит его воспитанница, но то ли был слишком горд, чтобы признать проигрыш, то ли умел смотреть куда дальше, чем делала это Сэми.       – Пофиг, – отмахнулась она рукой, – не моё дело до того, на что израсходовал свою юность такой дурак, как Пак Чанёль.       – Крем соду, – влез в разговор Бэкхён, – я буду крем соду.       – Да неужели? – рассмеялся тренер Донсик. – Крем сода, так крем сода? А ты что будешь, Сэми?       – То же, – только и смогла она вымолвить, чувствуя, как стыд накрывает её с кончиков ног до ушей. Признавая Пак Чанёля дураком, она признавала и тренера Донсика дураком.       – Ты это зря, – обиженно подтолкнул её Бэкхён, когда мужчина скрылся в магазинчике.       – Да знаю я, – прикусила Сэми губу, – но я ведь просто озвучила факт... Чего они добились за эти годы? Выехали хоть раз на соревнования выше регионального уровня?       – А ты? – прожёг её Бэкхён взглядом. – Чего ты успела добиться, Сэми, в его возрасте? Чанёль и Донсик хотя бы пробовали… только и можешь, что мечтать о своём дурацком Сеуле. Глупо веришь, что приедешь туда и сразу покоришь всех своей неземной красотой, что тебя с руками и ногами сразу затащат в телик. Но хватит ли тебе одного лишь упорства и красоты, когда совсем…       – Что совсем? – сжала Сэми кулаки. – Что? Договаривай, договаривай, Бён Бэкхён!       – Забудь, – постучал он кедом по ступеньке, пытаясь обуздать свой гнев, который проявился стоило кому-то задеть чувства его лучшего друга.       – Но хватит ли тебе упорства и красоты, когда совсем нет таланта, – как заповедь отчеканила Сэми. Точно яд. Сладкий и горький одновременно. Кого Сэми пыталась отравить он так и не понял, но на душе стало гадко у обоих. – Я знаю. Слышишь, Бэкхён! Посмотри на меня сейчас же, прекрати от меня отворачиваться, Бэкхён. Я знаю, что у меня нет таланта. Я не обладаю актёрским мастерством, не умею петь и танцевать. У меня есть только моё лицо. И я на самом деле тешу себя надеждой на то, что этого на первых порах будет достаточно. Но поверь, моя нынешняя мечта куда осуществимей, чем стать легкоатлеткой.       – Прости, я не хотел тебя обидеть, – пристыжено опустил он плечи.       – Ты меня не обидел, – присела она на ступеньку крыльца, – ты озвучил то, что я услышу ещё не раз в своей жизни.       – Ва-а-й, вы что поссорились, пока меня не было? – рассмеялся Донсик, заставая подростков, сидящих спина к спине.       – Нет, – принимая из рук мужчины газировку, возразил Бэкхён.       – На моей памяти те, кто в юности больше всех ссорятся, потом образуют очень крепкие семьи.       – Ну, ещё чего! – вспыхнула в щеках Сэми. – Бён Бэкхён последний за кого я решу выйти замуж!       – А что? Не так уж он и плох, не смотря на то, что отвратительно бегает стометровку, – подтолкнул его в бок Донсик и уселся между парочкой.       – И как вам такое только в голову взбрело? – с шумом открыла Сэми предложенную ей банку газировки.       – Вам тоже нравился кто-то со столь же скверным характером? – поинтересовался Бэкхён у мужчины.       – Было дело, – согласился Донсик, задирая голову к небу и любуясь им до наступления головокружения. – Так что, Сэми, ты выбрала что-то более интересное, чем бег? Раньше я был убеждён, что ничего милее его у тебя нет. Чуть встану, выгляну в окно — а ты круги наворачиваешь по деревне.       – Так это я… – девушка запнулась, в очередной раз приходя к умозаключению, что взрослые глупые люди, – от скуки.       – Скука и по утрам? – снова добродушно засмеялся Донсик. – Вот Бэкхён скуку вряд ли по утрам испытывает. Как пить дать, по выходным точно спит до обеда.       – Я хочу стать певицей, – поджала Сэми губу, боясь встретиться с очередной порцией критики. Её мечту либо высмеивали, считая несерьёзной, либо вовсе отвергали.       – Певицей? – удивился Донсик. – Не знал, что ты поёшь.       – Немного, – замялась девушка, затеребив рукава пальто.       – Ты знаешь Миллион алых роз?       – Чуть-чуть, – неуверенно призналась Сэми, – припев, и то не полностью.       – А ты, Бэкхён?       – Бабушка её любит.       – Споём? – спросил он и, не дождавшись ответа, тихо и хрипловато начал петь, путаясь в словах и не попадая в ноты. Донсик не имел вокальных данных, но его голос имел так много оттенков, что слушать его было истинным наслаждением. Бэкхён поймал мотив первым и, ни капли не смущаясь, присоединился. Его голос был чист и нежен, Бэкхён в полной степени владел мелизмами, хотя вряд ли имел представления что это такое. Сэми с придыханием слушала и понимала, что уступает обоим. Её голос не обладал той уверенностью и опорой, той мелодичностью и чувственностью, что ангелы захотели бы спуститься на землю, но она всё равно решилась присоединиться. На первых порах выходило неказисто, угловато и бесформенно, но потом, уловив волнение в голосе Донсика, Сэми смогла поймать правильное настроение. Смысл песни и ей, и Бэкхёну пока был непонятен, обоим нужен был ещё не один десяток лет, чтобы разобраться в словах, что так просто слетали с их губ и так сложно давались Донсику. Это было фальшиво, но совсем не резало слух. Сейчас бы даже учитель музыки — господин Хо, затаил дыхание и весь превратился в слух: даже самый предвзятый критик Чуча не остался бы равнодушен к услышанному.       Сэми повернула голову, щёки Донсика, омытые слезами, дрожали. Он больше не пел, он уже давно не пел, как и Бэкхён. Только её слабый и неуверенный голос заполнял пустую улицу.       – Я уже сейчас хочу записаться в твой фан-клуб. Можно? Я буду твоим первым фанатом, – тёплыми руками протёр он своё лицо.       – Что? – не расслышала Сэми, или ей показалось, что она не расслышала.       – Ты будешь потрясающей певицей, – сказал он голосом всё ещё полным слёз, – и когда-нибудь я обязательно приду на твой концерт. На самый большой стадион в Сеуле. Не забудь своего старого тренера Донсика и обязательно оставь ему билетик в первом ряду. Обещаешь?       – Обещаю, – кивнула Сэми, чувствуя радость от первого признания в её жизни. Знал ли Донсик сейчас, что нужно взять с Сэми обещание позначительнее, чем какой-то первый ряд на самом большом стадионе Сеула… мог ли он знать, что ждёт эту храбрую и сильную девочку на пути к её мечте и мог ли стоять самый большой стадион Сеула всего того, что суждено будет ей пережить. Сэми сдержит обещание и даже больше. На каждом её концерте, на каждом первом ряду, она всегда будет оставлять место для своего старого доброго друга Донсика. Хотя будет ли это иметь какой-то смысл, когда Донсик так и не сможет побывать ни на одном её концерте.       – Чанёль, вы видели его сегодня? – обратил он влажный взгляд на Бэкхёна.       – Днём он должен быть навестить на рынке мать.       – Значит, мы разминулись, – шмыгнул носом мужчина, – я был у неё утром. Накануне Чанёль обещал зайти ко мне.       – Да когда же вы уже сойдётесь? – рассмеялась Сэми.       – Ты ещё о чём? – покраснели мужские щёки.       – Да ладно, вся деревня знает, что вы каждый раз придумываете новый повод, чтобы заглянуть на рынок к тётушке Тхэён. Пригласите её уже на свидание, совершите хоть один взрослый поступок.       – Маленькая ещё советы давать, – щёлкнул он её по носу.       – Не знала, что вы такой трус, – потёрла Сэми ушибленное место.       – Что ж... вечереет уже, скоро восемь, – глянул он на небо, – плохо заставлять ждать даже самых нерадивых учеников.       – Вас проводить? – подпрыгнул Бэкхён с крыльца следом за мужчиной.       – Зачем? Что я старик какой-то, – похлопал он юношу по плечу, – ты лучше даму свою проводи. Оставь приятное воспоминание, а то скоро только через экран телевизора и будешь на неё глядеть.       – А может, я тоже… – вспыхнул в щеках Бэкхён, – ну, поеду Сеул покорять.       – То же что ли петь надумал? – хохотнул Донсик.       – А если и так, что? – насупился Бэкхён.       – Всё пустое, дети мои, – не сдержался мужчина в порыве своих чувств и притянул подростков в общие объятия, – главное — будьте счастливы. Будьте честными с самими собой и никого не предавайте. Следуйте сердцу, в какие бы дебри оно вас не завело.       – Фу, тренер Донсик, что это ещё за телячьи нежности, – попытался выбраться Бэкхён из крепких объятий, – нам уже давно не десять.       – А сколько вам? – приподнял он брови, хватая Бэкхёна под мышки и тряся в воздухе, как делал это часто в детстве.       – Пятнадцать, да нам же уже почти шестнадцать! – гордо выкрикнул юноша, отскакивая от Донсика и хватая за руку Сэми.       – Завтра жду вас обоих на двухсотметровке, – хохотнул мужчина, – и только попробуйте опоздать!       – Ну уж нет, на такое только Сэми согласилась, – крикнул Бэкхён тренеру уже вдалеке.       – А я одна не побегу, – одёрнула свою руку девушка от потной ладошки Бэкхёна, – или вместе, или никак.       – Вот так и следуйте по жизни: или вместе, или никак! – хлопнул Донсик ладошками над головой.       – Тренер! – возмутилась Сэми.       – Бегите и передайте этому нерасторопному Пак Чанёлю, что я буду ждать его до конца, – это было последнее, что он им сказал — и эта фраза на всю жизнь врезалось им в память. Злой рок, не иначе. Они жалели, что не проводили тогда его до спортзала, жалели о том, что не напомнили Чанёлю о встрече и не пошли не той стороной, которой обычно шёл Чанёль с рынка от матери. Тренер Донсик умер ровно через три часа и тридцать семь минут от сердечного приступа в пустом спортивном зале, так и не дождавшись своего самого любимого ученика, который заменил ему сына. Он умирал тихо, но долго, завалившись на синий мат и схватившись за грудь. Перед глазами, как последняя цель, стояла первая и самая дорогая его сердцу медаль Пак Чанёля. Он подползал к ней медленно и страшно хрипя. А потом он заснул. Заснул навеки. Держа у груди то, что вряд ли требовало его последней агонии. Это был конец сентября тысяча девятьсот девяносто шестого года. Чанёль брёл вдоль береговой линии, совсем забыв о данном им обещании. Это был конец сентября тысяча девятисот девяносто шестого года. Снег, несвойственный местности Чуча и её широтам, вдруг повалил точно из прорвы и полностью застелил береговую линию белым саваном. Донсик прощался или давал наставления своему глупому мальчишке. Год, пять, десять лет или двадцать — не важно. Донсик будет этим снегом и на его первых международных соревнованиях и во время рождения его первенца. Донсик будет с ним и в горе, и в радости. Во времена непоправимых ошибок и судьбоносных решений. Теперь Донсик будет с ним всегда. Он будет этим небом над его головой и этой землёй под его ногами.