Глава 6. Рыдай

– ...нажала, она хоть что-то пишет? Ничего не понимаю.

– Сэми, там должен загорется красный круг.

– У меня руки дрожат, лучше бы вы сами.

– Я не умею одновременно снимать и опрокидывать Чанёля на мат.

– Эй, кто и кого ещё тут опрокидывает.

– Дурень, ты чего ногами машешь! Я её чуть было не уронила.

– И впрямь, Сэми, отойди чуть в сторону, мне ещё год за неё кредит выплачивать.

– Когда разбогатею, то верну вам деньги.

– Лучше бы чего путного купили. Какой от неё толк, вам мало Пак Ёля здесь? Вы хотите ещё и дома смотреть фильмы с его участием?

– Ничего ты не понимаешь, по этим видео мы сможем разбирать ошибки. Все столичные тренера так делают.

– Тогда и мне сделайте копию. Это будет моя награда за работу.

– Эй, Сэми, ты чего себя что ли снимаешь?

– Когда-нибудь это видео будет стоить баснословных денег. На нём не только сельский дурачок, машущий ногами, но и будущая принцесса нации.

_____________

видеоархив Бэ Донсика, 1993 год

***

      Первые дни октября выдались непредвиденно жаркими, поэтому Тхэён волновалась о том, что тело покойного начнёт разлагаться раньше, чем его опустят в могилу. Она встала засветло, выпила стакан воды, приготовила пустой рис и заглянула в комнату к спящему Чанёлю. Сын ночевал дома, что уже было хорошим знаком. Они не разговаривали более суток, поэтому Тхэён уже перестала надеяться на то, что Чанёль откроет ей своё сердце. Не без труда отыскав великоватое ей траурное платье, которое осталось у неё после похорон мужа, Тхэён была вынуждена наспех подхватить его нитками. Затем она отправилась к старушке Бён. В отличие от неё соседка спала ещё меньше, глаза её, опухшие и воспалённые от слёз, были похожи на жухлые каштаны. В начале недели её продуло в погребе, поэтому из носа её текло с той же частотой, с какой текло из глаз.       За время прощания траурный зал успел пропахнуть сладковатым запахом тлеющих хризантем. Джиджу заглянула за белую ширму. В гробу под тонким одеялом лежало омытое с благовониями тело Донсика. Руки её пробила судорога, к горлу снова подступили слёзы. Переборов всплеск эмоций, она всё-таки набралась храбрости и приоткрыла лицо, на прощание пытаясь запечатлеть своего самого любимого учителя в памяти. Джиджу была самой худшей его ученицей, однако именно благодаря ему она смогла раскрыть лучшие качества своей души. Благодаря Донсику она приняла свою внешность. Джиджу об этом пока не догадывалась, ей понадобится ещё не один год, чтобы прийти к осознанию того, что Донсик был первым, кто указал ей, где именно начинается путь любви к самой себе.       Окно пришлось закрыть, иначе доски на полу грозились сжечь ступни одним своим прикосновением. За треснувшим стеклом всё также, как и пару часов назад, виднелись силуэты Бэкхёна и Сэми — и сколько бы раз за утро Джиджу не подходила к окну, поза их никак не менялась: подростки сидели на крыльце под палящим солнцем, голова Сэми лежала на плече Бэкхёна, а он в это время неумело подбирал на расстроенной гитаре мотив популярной нынче песни — Молодость. Гитара в руках Бэкхёна была найдена в подвале у Донсика, когда бабка Бён искала для него костюм. Бэкхён перебирал струны неуверенными движениями, сбивался, но всякий раз настойчиво начинал сначала, как будто ему было принципиально важно сыграть её Донсику в последний раз. Тёмные пряди волос Сэми блестели от пота, глаза были закрыты. Их мир будто ограничился маленьким кругом — веранда, гитара и плечи друг друга — защищающие от тревожащих мыслей об утрате.       Из распахнутого рта покойника упало несколько зёрен риса. Упало звонко, как будто на пол просыпалась не горсть, а целый мешок. Джиджу затряслась, прикрыла мужской рот и снова застелила его одеялом. Шуршащий звук платья заставил её обернуться. Тяжёлой поступью старушка Бён пыталась преодолеть три ступеньки, который казались её сейчас не иначе как лестницей, ведущей к Небесным вратам.       – Совсем ничего не поел, только немного выпил, – голос, ворвавшийся в помещение, заставил Тхэён вздрогнуть. – Помню, мой сын был прожорлив, точно Бульгасари. На второй день слопал целую миску, хорошо хоть духам оставил.       Джиджу поёжилась, глянула в сторону столика, где стояло три чашки с рисом, три — с соджу и три — с закусками. Каждому своё: покойнику, духу земли и духу неба. Каждые деревенские похороны бабушка Бэкхёна повторяла одно и то же и каждый раз тем, кто это слышал, становилось не по себе.       – Борым здесь нет? – удивилась старушка, взгромождая чашу с фруктами на жертвенный столик рядом с фотографией покойного, что на западный манер была перетянута не белой, а чёрной ленточкой. Покрутив в руках рамку, госпожа Бён поднесла её к лицу, опалила жаром своего рта, после чего краем фартука попыталась оттереть пятно со стекла, где минутой ранее сидела жирная муха.       – Ушла на задний двор, дедушка Ыль привёз соджу и макколли, – вытряхнула Джиджу из курильницы пепел и зажгла новое благовоние.       – Второй день пошёл… – шёпотом отозвалась старушка Бён, боясь потревожить сон покойного безрадостной вестью. – Вся деревня уже попрощалась… а Чанёль… разве Чанёль не хочет навестить Донсика в последний раз?       – Я не знаю, – покачала Тхэён головой, – кажется, теперь он ненавидит его больше, чем родного отца.       – Он будет жалеть в будущем, если так и не придёт, – сердито покачала старушка головой, точно слепая лошадка в стойле.       – Это его выбор, – совершила женщина глубокий поклон покойному.       В соседнем зале старик Бён пытался починить сломанный им же накануне напольный вентилятор, увидев чужие потуги, жена поковыляла навстречу к мужу с самыми бранными словами, что имелись в её лексиконе. Тхэён вздохнула, совершила ещё два поклона и вышла следом. На часах не было семи, а в двенадцать был запланирован вынос тела. У Чанёля почти не оставалось времени, чтобы попрощаться.       Тхэён протёрла столы, на которых за ночь успела осесть проникшая через окна уличная пыль, а потом вышла на крыльцо, чтобы вылить грязную воду из ведра. Дочь Донсика сидела на раскрошившихся ступеньках дома и промывала рис для поминок. Вода в тазике была ледяной, прямо из колонки, Тхэён могла видеть её раскрасневшиеся от холода руки, но лицо Борым при этом никакого дискомфорта не выражало. Она встретила её вчера впервые, но до сих пор ничего о ней не знала и узнавать не собиралась. На вид она едва ли выглядела старше двадцати пяти. Борым была худой и высокой, с затянутыми печальной дымкой меланхолии раскосыми глазами. Прямую и строгую линию губ создали говорить исключительно при крайней необходимости. Движения её были плавными и осторожными, как у зверька, уверенного в собственной скрытности в лесу. Её непослушные волосы кольцами ниспадали на плечи, которые она, механически, следуя давно устоявшейся привычке, пыталась усмирить, рассеянно приглаживая руками, что ещё сильнее их путало. Местные не назвали бы Борым красивой, однако там, где мог быть её истинный дом, схожие черты лица являлись символом особого очарования. Борым могла быть откуда-то с далёкого севера, поэтому вряд ли способна была на равных соперничать с южанками.       – Скоро начнут подтягиваться деревенские, тебе придётся вернуться в зал, – начала Тхэён осторожно, боясь потревожить чужие мысли.       – Хорошо, – сухо отозвалась Борым, после чего слила на землю воду из тазика. За время приезда она почти ни с кем не разговаривала, а если и разговаривала, то только о проведении траурной процессии.       – Совсем руки не бережёшь, – укорила её Тхэён, наблюдая, как девушка заливает рис ещё одной порцией ледяной воды. Не выдержав, женщина вытащила девичьи ладошки из тазика и протёрла их подолом своего платья. – Оставь это на меня.       – Не оставлю, – бросила Борым взгляд на содранные женские руки, после чего снова окунула свои в воду. – Вы работаете на рынке?       – Как ты поняла? – смущённо прижала женщина нос к плечу и втянула в себя привычный аромат морепродуктов. – Неужели рыбой пахну?       – Нет, чешуя просто прилипла, – ткнула девушка себя в щёку, после чего широко улыбнулась и лицо её неожиданно преобразилось. В отличие от всех жителей деревни Борым не скорбела. За всё время, проведённое рядом с девушкой, Тхэён не видела, чтобы она плакала. Лицо её ясное и спокойное почти ничего не выражало. Отношение Борым к происходящему даже равнодушием назвать было сложно, потому что и в безучастие иной раз проявляется сильная эмоция. Подобно той воде, куда Борым опускала зёрна риса, она оставалась ледяной и совершенно спокойной. Однако сейчас Тхэён казалось, что сам Будда улыбнулся ей через эту девушку. От сердца отлегло, и Тхэён перестала быть в смятении. Впервые после вести о смерти Донсика она ощутила, что жизнь продолжается.       Борым приехала через несколько часов после того, как председатель деревни отослал ей срочную телеграмму — и это стало самым большим потрясением для тех, кто считал, что знает Донсика хорошо. Он прожил в деревне больше пятнадцати лет, но никто никогда не слышал о том, что он был женат и тем более о том, что у него имелась дочь. Найденная в выдвижном ящике стола стопка писем задала правильный ориентир — и уже ночью, на автобусе, Борым подъезжала к деревне. В том, что она являлась дочерью Донсика, никто даже сомневаться не стал. Борым была его точной копией. Её острые черты лица, вьющиеся волосы и внимательные глаза были без сомнения частью наследства Донсика.       По приезду Борым взялась за дела стремительно, без лишней суеты, очень деятельно. Она решила все документальные вопросы, быстро отыскала зал для траурной церемонии, оформила землю для захоронения, в общем, сделала всё так, как сделала бы на её месте образцовая дочь, с поправкой на то, что образцовой дочерью она вряд ли была, потому что едва ли вообще когда-либо общалась с отцом.       Жители деревни начали подтягиваться ближе к девяти. Борым расправила траурный ханбок, надела на плечо белую повязку, символизирующую причастность к покойному, и вышла принимать поклоны. Тхэён ещё в первый день понявшая, что от прощания с покойным обморок девушке не грозит, не стала её сопровождать и отправилась в общий зал. Борым выглядела сильной, и вряд ли кто-то мог догадываться, что поездка и отсутствие должного сна её успели утомить. Ступни Борым горели, но она, не подавая виду, продолжала твёрдо стоять на ногах, не разрешая себе расслабиться до того момента, пока не окажется в автобусе. В планах её было вернуться в Сеул ближайшей ночью.       До выноса тела оставалось совсем немного времени. Деревенские успели заглянуть к Донсику не один раз. Комната утонула в жёлтых и белых хризантемах. Борым не переставала сплетать их между собой, чтобы как можно больше духов не прошли мимо и проводили отца в последний путь. Все пальцы её со вчерашнего дня имели зеленоватый оттенок от сока цветочных стеблей. Зайдя за ширму, она мысленно извинилась перед отцом, откинула одеяло, поправила красную подушку, вложила в его руку горсть монеток для путешествия по потустороннему миру, потом собиралась вернуться в зал, чтобы отдать последние распоряжение о выносе гроба, но остановилась. В комнате раздался громкий удар об пол. Такой громкий, что ей показалась будто бы сама старушка Бён снова запнулась на лестнице и упала плашмя на прогнившие доски.       По ту сторону ширмы оказался юноша. По лицу она предположила, что школьник, но настолько рослый и размашистый в плечах, что со спины казался взрослым мужчиной. Борым приподняла ногу, собиралась сделать шаг ему навстречу, но резко остановилась, в один миг поражённая его безутешным плачем. Он упал на колени, прижался лбом к дощатому полу и из глаз его полились слёзы, такие, каких Борым никогда ещё в своей жизни не видела. Он плакал настолько отчаянно и безутешно, как не плакал ещё никто на её глаза в отведённом ей траурном зале. Он плакал именно так, как должен плакать ребёнок, потерявший своего родителя. Так, как должна была плакать именно Борым. Обессиленного, еле стоящего на ногах, его вытянула с пола мать, заставляя правильно поклониться сначала покойному, а потом и самой Борым.       На дворе была осень. Первое октября тысяча девятьсот девяносто шестого года. Пак Чанёль впервые в жизни переживал потерю дорогого ему человека. Оставалось совсем немного до начала выпускных экзаменов, которые посещать в его планы совершенно не входило. Убитый горем он больше не собирался ходить в школу. Он решил, что теперь точно станет помощником на рынке у матери — и она не сможет его прогнать. Пак Чанёль пошатнулся, забывшись, собирался сделать лишний поклон, но мать придержала его за локоть и помогла встать. Через слезящиеся глаза Чанёль впервые смог разглядеть того, кому отдавал последнюю дань уважения. На дворе была осень. Первое октября тысяча девятьсот девяносто шестого года. До начала следующих олимпийских игр в Сиднее оставалось три года одиннадцать месяцев и шесть дней. А Пак Чанёль… А Пак Чанёль всего лишь встретил Борым, которая в числе немногих — искренне в него поверяющих, подарит ему шанс всё изменить и которая на всю жизнь останется его самой сильной привязанностью. Невысказанной любовью, которую не способно будет разрушить ни время, ни расстояние, ни даже обрушавшая в одночасье слава. Именно её незримый облик будет надевать на его шею каждую золотую медаль. Она будет хвалить его глазами Донсика, пока в один момент он не найдёт в этих глазах что-то особенное и уникальное, то что будет принадлежать только ей одной, только Борым. Однако время окажется безвозвратно упущенным, как и шанс что-либо изменить.       Первым из зала вынесли погребальный паспорт, за ним крышку гроба, а потом и само тело покойного. Тхэён и старушка Бён шли следом, держа в руках два красных кулёчка — то были все те пожитки, которыми успел обзавестись мужчина за время проживания в деревне. До первой развилки похоронное шествие сопровождалось женским плачем, которое больше походило на вой. Мужчины молчали, делали вид, что стряхивают рукавом рубахи наворачивающийся на висках пот, но вместе с тем протирали слезящиеся глаза. Недалеко от поля дедушка Ыль влетел в тёплую коровью лепёшку, начал громко браниться и ругать коров тётушки Бо, которые, по его мнению, были самыми глупыми на пастбище, потому что в отличие от его испражнялись исключительно на дороге, а не в пределах сельскохозяйственного угодья. Этот маленький инцидент снова вернул всех в реальность и на время отвлёк от общего горя.       Курган расположили на горном склоне. Яму глубиной не более полутора метров вырыли на глазах у деревенских: взрослых, стариков и детей. Потом опустили туда гроб, на крышку возложили погребальный паспорт, затем председатель деревни произнёс речь, и тело Донсика засыпали землёй под всё тот же женский вой. К концу церемонии старушка Бён всё-таки упала в обморок: бессонная ночь и невыносимая жара заставили организм сдаться. Тхэён пришлось в одиночестве сжигать оставшиеся после покойного вещи, а после вести всех обратно в траурный зал на поминки. Спустившись к ручью, Борым высыпала рис покойного в воду, а когда вернулась, обнаружила у могильного холма только одну-единственную сгорбленную фигуру. Это был тот самый долговязый юноша, который в траурном зале плакал так отчаянно, что даже Борым, не проявляющей все дни никаких эмоций, стало очень тоскливо.       В первую свою встречу они так ничего друг другу и не сказали. Борым снова поднялась на холм, подала Чанёлю глиняный сосуд с соджу, и он сделал то, что предназначалось ей, как дочери, — полил им курган, давая Донсику вдоволь напиться. Ночью Борым вернулась в Сеул, не подозревая, что успела разобраться не со всеми делами отца.       Джиджу с матерью покинули похороны Донсика в числе последних. Они покормили старого и хромого пса в будке, который не переставая скулил на протяжении дня, ощущая скорый уход хозяина, а потом тихо, без чьей-либо просьбы, прибрались в доме усопшего, после чего так же тихо ушли.       – Как же нам всем будет его не хватать, – покачала головой мать Джиджу, прежде чем развязать накидку на траурном ханбоке.       – Будет не хватать... – только и смогла вымолвить дочь следом за ней, сглатывая подступившие к горлу слёзы.       – Такой молодой был, совсем молодой, даже пятидесяти ещё не исполнилось, – вздыхала женщина, – они ведь с твоим дядей вместе в одну среднюю школу ходили.       – Ты никогда не рассказывала, – придерживая мать за руку, Джиджу помогла ей присесть в кресло.       – Разве?       – Я бы запомнила.       – Они были близки когда-то, вместе в Сеул уехали назло родителям, хотя столько уж воды утекло, – махнула она рукой, – всё пустое, всё пустое…       – Тогда почему дядя не приехал? – робко поинтересовалась Джиджу. – Его не известили?       – Не смог, говорит, важные дела... политически важные, – сухо отозвалась женщина. – Однако, кто, по-твоему, организовал всё так скоро? Кто дал денег?       – Та девушка… Борым. Так ведь её зовут? Дочь Донсика. Это так удивительно, честно сказать, до вчерашнего дня никто и помыслить не мог, что у него в Сеуле живёт дочь.       – Похороны Донсика — это огромная заслуга и Хисуна тоже. Буквально через пару часов, как было обнаружено тело, он сам связался с председателем и выслал такую сумму, что на неё можно было не одни похороны справить, – выпалила женщина, а только после того, как выпалила, суеверно плюнула через плечо и почесала пятку, – да упаси небеса нашу деревню от такого несчастья ещё на пару десятков лет. Так вот... милая, известно ли тебе как дорого стоит земля? Ну, для захоронения. Пусть дочь его и городская девица, но вряд ли у неё такие финансы были припасены. Однако, что до второго замечания, про личную жизнь Донсика, был когда-то один слушок… – потерев спревшую шею, мать Джиджу нагнулась и едва шевеля губами, озвучила то, что слышала от подружки своей, матери Сэми — Ан Джису. – Говорят, по молодости, был он влюблён в одну очень состоятельную даму. Ну как состоятельную, – хихикнула женщина, – всё её состояние — заслуга исключительно мужа. Так вот, такой скандал неслыханный случился, от этого адултера…       – Адюльтера, – исправила Джиджу мать.       – Да как сей поступок не назови, а нечего до замужних женщин заглядываться. Где это видано? Вот мы с твоим отцом всю свою жизнь плечом к плечу. Мы даже помыслить не могли о том, чтобы на кого-то посмотреть, – постучала она кулачком по груди, – плохо это и грязно! А дочь… а, что, дочь? Беспутная — одним словом. Как и её отец. Что ещё сказать? О покойниках — либо хорошо, либо говори только правду.       – Молчи, – снова поправила Джиджу мать, укоризненно улыбаясь то ли её ошибкам, то ли тому, что она сама из своей любви к сплетням решила поднять тему и, без сомнения, хотела её развивать, дожидаясь вопросов со стороны дочери.       – Что молчи? – не поняла женщина.       – О покойниках — либо хорошо, либо — молчи, – смущённо добавила девушка, – в любом случае, не наше это дело, а Борым мне очень даже понравилась.       – Ты успела с ней пообщаться? – удивилась женщина.       – Немного, когда варили рис, – пожала Джиджу плечами, желая поскорее удалиться из комнаты, чтобы не подпитывать любопытство матери.       – Сколько ей?       – Я не спрашивала, – покачала девушка головой.       – Эта некрасивая история случилась до семидесятого года, я только-только вышла замуж за твоего отца, – выставив перед лицом пухленькие ручки, мать Джиджу принялась загибать пальцы. – Мы ждали первенца, родители помогли нам со строительством этого дома, а Хисун только встретил тогда Юнджэ, представляешь, они познакомились на групповом свидании, на которое Хисун и идти-то не собирался, если бы друг не заболел. Непременно спроси у них когда-нибудь об этом, презабавнейшая история случилась с ними в тот день. Ах, как-то далеко я ушла в своих подсчётах… это была зима семьдесят третьего или весна семьдесят четвёртого. Должно быть, ей двадцать три? Как нашему старшему.       – Не имею никакого представления, – простодушно пожала Джиджу плечами, – да и какой прок от соседских сплетен?       – А чем она занимается? Где-нибудь учится или уже работает? – не унималась матушка.       – Я не спрашивала, – покачала Джиджу головой.       – А где живёт? В каком районе? В самом Сеуле или пригороде?       – И это я не спрашивала, – взмахнула Джиджу ресницами и милая ямочка заиграла на её щеке.       – А с отцом… с отцом она общалась?       – И это мне неизвестно, – потеребила Джиджу подол ханбока.       – Боже, милая, но о чём вы тогда говорили!? – возмутилась женщина.       – О погоде, – просто слетело с губ Джиджу.       – О погоде? – переспросила матушка.       – Два дня подряд шёл снег. Такой странный, но такой прекрасный белый снег... в самом конце сентября. Он не успевал приземлиться на землю и таял прямо в воздухе. Никогда такого раньше не видела.       Холм располагался над морем, невысокий и облый, лежащий на земле панцирным щитом. На холме, впившись в землю, стояло дерево, высокое, размашистое и одинокое. Под холмом, в тенистой бездне, простилалась мрачная водяная гладь, на поверхности которой клочками лежала белая пена. Чанёль пришёл к этому месту сразу после похорон, присел ненадолго только для того, чтобы перевести дух, но сам не понял, как провёл в тени медной кроны до самого вечера. Когда с севера потянуло прохладным воздухом, он заметил, что зыбучий песок начал морщиться и дрожать: начинался отлив.       – Чанёль… – раздался робкий голос за его спиной, нарушая тяжёлое, точно свинец, молчание. Он испугался, холодная дрожь пробежалась по всему телу.       Исыль в нерешительности подошла к юноше. На ней, как и на всех деревенских женщинах, сегодня был траурный ханбок, и он нисколько не шёл к её лицу. Девочкам в её возрасте, кто бы что ни говорил, вообще не идут траурные наряды. Они не созданы для их юношеских, полных жизни тел. Глянув на девушку сквозь упавшую на глаза чёлку, Чанёлю стало дурно, настолько дурно, что казалось, будто бы его вот-вот вырвет.       – Я искала тебя, – земля не удержала её — и она с отчаянием рухнула Чанёлю в ноги, тут же пачкая в грязи подол платья, – как же долго я искала тебя…       – А разве я прятался? – едва шевелил он губами.       – Я боялась, – перехватывая его немощную руку, она приложила её к своей пылающей щеке.       – Чего? – глянул он на неё сквозь пелену непонимания.       – Что ты пытаешься справиться с этим один, – её губы, потрескавшиеся и бледные, прижались к тыльной стороне его ладони, а следом она расплакалась, беззвучно, частыми и крупными слезами. – Моя мама говорит, что человек только рождаясь уже делает первый шаг к смерти… Чанёль, посмотри на меня… пожалуйста, посмотри на меня.       – Скорбь не помогает умершим, – потёр он воспалённые глаза, – но я никак не перестаю думать, насколько это всё несправедливо. Почему именно Донсик? Почему именно сейчас?       – Мы не можем решать это сами, завтра или через пятьдесят лет.       – Я знаю, – слёзы брызнули из его глаз, и он повис на её плече, – но как же больно, как же больно, Исыль. Сердце в груди так болит, что хочется его вырвать и никогда больше не иметь.       – Это ещё одно доказательство того, что ты жив, – вцепилась она в его спину, – ты жив, слышишь, Пак Чанёль, и впереди тебя ждёт счастливая жизнь. Я в это верю, и Донсик в это верил. Ты не должен так убиваться, мёртвым это не нужно.       – Я боялся приходить, – признался Чанёль, хватая подол платья Исыль и сжимая его в своих руках, – знала бы ты, как я боялся сегодня к нему приходить, как мне было стыдно…       – Но ты ведь пришёл, – попыталась расчесать она его вспотевшие на лбу волосы, – ты такой молодец, что пришёл.       – Но не сказал ничего… я хотел сказать так много… понимаешь, Исыль, я хотел сказать ему так много.       – Он услышал, он всё услышал, – пыталась она поймать его лихорадочный взгляд.       – Нет, – качал Чанёль головой — и щёки, мокрые от слёз, запылали на его лице.       – Он услышал, – приложила Исыль ладошку к его груди, где под рёбрами бешено билось сердце и резонировало на её кончиках пальцев, – вот здесь, он всё услышал, потому что это всё шло отсюда. Из твоего сердца, Чанёль. Всё, что нужно ты сказал, и даже больше.       – Как же я теперь буду без него, – губы его дрожали, он говорил невнятно, заглатывая слова и фразы, но Исыль его понимала, она понимала все его слова, испытывая каждой клеточкой своего организма чужое волнение.       – Ты справишься, – погладила Исыль его по голове, – он не оставил бы тебя, если бы не верил в то, что ты справишься. Ты сильный, Чанёль. Ты сильный даже без Донсика.       – Донсик поступил как он, – со злостью выплюнул юноша, – в точности так же, как отец пятнадцать лет назад, просто взял и ушёл в эту холодную и сырую землю, когда был мне так нужен.       – Ох, Чанёль, – уложила она его голову к себе на грудь.       – Я ведь не хотел… не хотел к нему привязываться, зачем вообще быть к кому-то добрым, если собираешься загреметь в деревянный ящик. Скажи мне, Исыль, зачем? – сжал он её запястье, не заметив, как Исыль сморщилась. – И это дурацкое тхэквондо… кто просил его учить меня. Думаешь, я сам этого хотел? Нет, это он притащил меня к себе, в этот прогнивший пыльный зал!       – Ты никогда не рассказывал мне об этом, – успокаивающе начала перебирать она его волосы. – Расскажи сейчас.       – Первый год начальной школы, это была весна, – облизнул Чанёль воспалившиеся губы, – точнее март, нет, даже семнадцатое марта, почему я запомнил этот день? Да ничего особенного, случайное стечение обстоятельств: мать Джиджу впервые решила держать бычка, поехала на рынок, а вместо бычка привезла еле живую корову. Ох, знала бы ты, как сердился на неё господин Ким, как кричал… он давал денег ей на большого, мясистого бычка, а получил умирающую клячу.       – И что было потом? – промокнула Исыль нос юноши рукавом своего ханбока, замечая, что он больше не плачет.       – А потом эта кляча решила разродиться, – слабо улыбнулся Чанёль, – прямо на глазах у меня, Джиджу, Бэка и Сэми.       – Это твои друзья? – уточнила девушка.       – Да, – кивнул Чанёль, – мы живём на одной улице, и не то, чтобы и сейчас все близко общаемся… мы сверстники, понимаешь… я даже и не знаю, почему так произошло, – рука его приподнялась над головой, после чего он сжал её в кулак, – мы просто раскололись... как бьются чашки, когда их случайно роняешь. Понимаешь?       – Едва ли, – покачала Исыль головой.       – Я всё ещё дружу с Бэком, а Сэми с Джиджу уже нет, – разместился он на коленках Исыль, – что-то вроде переходного возраста, у нас разные интересы, мы мальчики, а они девочки.       – Разве это мешает дружбе?       – В какой-то степени, – кивнул Чанёль, – меньше, конечно, чем то, что Бэкхён по уши влюблён в Сэми, когда его любит Джиджу. Но мы ведь не об этом говорили... семнадцатого марта на наших глазах что-то начало вылазить из коровушки госпожи Ким. На самом деле это было до безумия смешно: Бэкхён, с детства любящий комиксы, возомнил, что корова рожает что-то инопланетное, ведь накануне на пастбище он видел марсианские круги и пиктограммы, начерченные очень диковинным образом… к слову, это дед Ыль напился бражки и сел пьяным за трактор, вот и вывел на поле эти узоры.       – Серьёзно? – рассмеялась Исыль.       – О, ты ещё с ним не знакома? – улыбнулся юноша. – Ничего, случай не заставит себя долго ждать. Эта очень забавный дед, чего только не сделает в пьяной горячке. Однажды даже дозвонился до Голубого дома и потребовал поставить ему колонку возле дома.       – Поставили?       – Даже две, – кивнул Чанёль. – Но, кажется, я опять ушёл в своём рассказе далеко от основной истории. Семнадцатого марта мы вчетвером приняли роды у коровы, и на свет появился самый настоящий телёнок! Ты можешь это вообразить? Он был слаб и Роро его еле выкормила. Роро — это ещё одна корова семье Ким. Если подумать, она всех детей у нас по улице выкормила. Сейчас старая, конечно, стала... плоха уже совсем... соседи советуют её заколоть поскорее, пока не померла, но боюсь, Джиджу этого не переживёт...       – Господин Ким, должно быть, был счастлив появлению бычка?       – До безумия, с тех пор они и начали продавать молочную продукцию в соседнюю деревню, расширились, так сказать.       – А что было потом?       – Потом? – призадумался Чанёль. – А потом мы стащили у деда Бёна кусок резины, сделали себе рогатки и пошли отстреливать жирных ворон на ферме. За этим занятием нас и поймал тренер Донсик. Бабка Бён отдала тогда Бэка на тренировки, чтобы он не маялся бездельем, а он их без конца прогуливал. Теперь, чтобы Бэк не прогуливал, мне тоже приходилось ходить на эти дурацкие тренировки.       – Тебе не нравилось? – кончиками пальцев прошлась она по юношеской щеке.       – Напротив, – расползлись его губы, – впервые в жизни я нашёл место, где был без меры счастлив, место откуда мне не хотелось уходить.       – Ты любишь тхэквондо? – шёпотом, пугаясь своего же голоса, спросила его Исыль.       – Очень люблю, – признался он ей столь же тихо, зарываясь в её коленки и снова начиная плакать, – больше жизни люблю.

- октябрь 1996 -