Глава 7. Празднуй

– С днём рождения, с днём рождения, с днём рождения... тебя-я-я. Загадывай желание и задувай свечки, давай же, Хван Хёнджин. Нужно задуть все: иначе желание не исполнится.

– Ужас, ты ещё ему на колени сядь и потрись своей костлявой задницей.

– Заткнись, придурок! И вообще брысь из кадра, это не твой праздник. Все эти шары и гирлянды — только моих рук дело. Ты мне нисколько не помогал!

Я, можно сказать, все губы стёрла. Аллергия, видишь, на мои губах выступила аллергия на резину.

– Нашла чем гордиться, это я что ли заставляю брать тебя в рот любую дрянь при случае.

– Хватит ржать, вы все, эти сальные шутки ничуть не смешные.

– Суным, в самом деле, она же твоя младшая сестра...

– Хёнджин, ты даже представить не можешь, как она ведёт себя дома, когда никого нет рядом.

О да, расплачься ещё на глазах у всех, а потом пожалуйся маме и папе: скажи, что это я тебя довёл.

– Не обращай внимания, садись рядом.

– Так что ты загадал?

– Не сбудется же, если признаюсь.

– Ну, хотя бы намекни.

– О ноябре.

– Что, прости?

– О тебе и себе, о дождливом ноябре...

– Обманщик! Это же новая песня Руби! Она уже третью неделю во всех чартах.

_____________

видеоархив Со Ынби, 20 марта 1995 год

***

      Ан Сэми была чертовски красива и даже в меру умна, для того чтобы правильно распоряжаться дарованным ей перед всеми преимуществом. Однако же, взамен одному превосходству природа обделила Ан Сэми другими возможными талантами — и то была её личная драма. Особенно остро она переживала в те дни, когда дальние родственники приезжали в гости по случаю Чхусока и семья собиралась за общим столом. Один из дядюшек восклицал: кому нужны эти способности, когда лицо нашей Сэми само по себе — чудо. Другой — подхватывал: сделай правильные инвестиции, крошка, найди богатого олуха и жизнь у тебя сложится лучше, чем у нас всех вмести взятых, не смотри на внешность, гляди в кошелёк.       При этом сама Сэми предчувствовала, что богатство придёт к ней иначе. Она знала, что рано или поздно будет иметь многое, то, чего была лишена в детства сама и то, чего была лишена на протяжении всей жизни её бедная мать, пропадающая в парикмахерской сутками. Вместе с тем Сэми также знала, что вряд ли это многое, что будет она иметь, в итоге заменит ей истинное счастье. Она ждала такой же красивой, как и её внешность, жизни, и ради этого была готова на любые некрасивые поступки. Достаток и славу она всегда ставила превыше любых человеческих благ. Сэми с брезгливостью смотрела на жителей деревни: опущенные уголки губ, гармошка морщинок на лбу, седые и не прокрашенные корни волос, грязные и стоптанные носы туфель. Признак лени — сказали бы городские. Нет — возразила бы Сэми. Трудиться в Чуча любили. Все несовершенства соседок, отражающиеся в её глазах, в первую очередь шли лишь от бедности. Той бедности, которой Сэми боялась до одури.       – Опять всю ночь гуляла, бесстыдница. Почему спускаешься только к обеду? – крикнул девушке из-за стола очередной любовник матери, запуская руку в штаны, чтобы почесать толстое брюхо. Господин Ким был ей противен. Откормленный, точно на убой, поросёнок. С вечно розовыми щеками, противной плешивой бородкой и грязью под ногтями. Её мать заслуживала большего: кого-то столь же доброго и щедрого, как её отец, которого ей так и не удалось удержать.       Родители Сэми развелись более трёх лет назад. Их супружеская жизнь с виду сладкая, как финики, которые они вкушали на своей свадебной церемонии, дала горечь. Семнадцать лет совместной жизни прошли так же быстро, как летняя ночь. Была ли виной разладу другая женщина, Сэми не знала, но весомую роль в расставании её родителей сыграть точно сумела. Многие мужья, охладев к жёнам, гуляли на стороне, но редкий мужчина с лёгкостью её отца мог уйти из семьи. А её действительно ушёл. Без скандалов и лишних слёз. Просто в один день пришёл с работы и вместо того, чтобы мыть руки и садиться за стол, что он обычно и делал, прошёл в спальню, тихо собрал свои вещи, тихо постучался к Сэми в комнату и так же тихо, после того как она ему не ответила, ушёл, притворив входную дверь и оставив свой комплект ключей в горшке фиалки, что свисала с крыши дома.       Папина радость — так называли её соседи и были, безусловно, правы. В детстве она никогда не слазила с его рук, а когда подросла и настало всё-таки время спуститься на землю, старалась от него не отставать: просила брать в поле, на рыбалку и даже в казавшийся ей скучным клуб игры в го, партии которого теперь она умела разыгрывать у себя в голове с особой лёгкостью, правда, вряд ли об этом кто-то ещё кроме неё знал, потому что с взрослыми она никогда не играла. Даже с отцом. И причина подобной скрытности была предельно проста: Сэми была слишком красива, а интеллектуальные игры и красота, по её мнению, являлись предметами совершенно не совместимыми. По крайней мере, об этом она думала, когда замечала хмурые взгляды отцовских друзей, сурово взирающие на неё из-под широких очков, точно она перепутала магазин кукол с турниром гроссмейстеров. Глядя на серьёзных мужчин, погрузившихся в игру, она остро ощущала разницу между ними и собой. Сосредоточенность и умение концентрироваться были для Сэми неосязаемы, как и понимание ведущих к победе хитрых стратегий. Игра в го ассоциировалась у неё с людьми зрелыми, уважаемыми и строгими, тогда как собственная привлекательность с каждым годом становилась лишь поводом для комплиментов, лишённых глубины и смысла, точно молодость могла ассоциироваться только с легкомыслием. Папина радость — так перестали называть её соседи с того дня, когда горшок с фиалкой сорвался с крыши, и Сэми, не проронив ни слезинки, растоптала все его цветки.       – Доброе утро, мам, – не обращая внимания на мужчину, бросила она женщине у раковины. От красивой осанки матери почти ничего не осталось. Худенькая, точно провод от удлинителя, которым её накануне стегал любовник, с узелками на коленках и локтях, неестественно острых и огрубевших от тяжёлой работы. После развода она успела постареть лет на пять или даже десять. До этого рокового дня мужчины только и делали, что пели ей дифирамбы и говорили, что она всё ещё походит на школьницу. Теперь же в Джису осталось мало привлекательного — такова была сила предательства отцовской любви, способная за несколько бессонных лет превратить женщину в старуху.       – Где ты была ночью? – поддаваясь влиянию мужчины, перевела она на дочь хмурое лицо.       – У друзей, – пожала Сэми плечами, подхватывая с блюда горяченький тост, жирно обваленный в яйце и зажаренный до хрустящей корочки. Она любила их с детства, и отец любил. Правда теперь мать готовила их совершенно для другого человека.       – А они у тебя есть? – ухмыльнулся Ким Хваёль, пододвигая к себе блюдо и показывая тем самым, что содержимое приготовили только для него.       – У меня очень даже много друзей, к вашему сведению, – скорчила она гримасу отвращения. – Мам, а есть что-нибудь кроме тостов?       – Знаю я, какие это друзья, – хищно оскалился мужчина, закидывая руку на спинку стула, на который присела Сэми, и невзначай задевая её острые лопатки своими жирными пальцами.       – Ты должна приходить до того, как мы выключаем свет, – открыла женщина рисоварку и нырнула в неё лопаткой.       – Лучше сказать: после того, как мы перестаём заниматься сексом.       – Сэми, ты что такое несёшь?! – лопатка упала на дно металлической чаши — и по звуку Сэми определила, что не очень-то в ней и много риса.       – Маленькая соплячка, – схватил её за плечо мужчина и с силой его сжал. Сэми знала, что сейчас Хваёль упивается чувством превосходства над ней. Она видела на дне его чёрных глаз похоть. Животную. Омерзительную и липкую, прямо, как и его пальцы. Старый извращенец, определённо единственный на всю деревню, и по несправедливой теории вероятности доставшийся именно её матери. Тот мужчина, что жил в этом доме до Хваёля, был лучше. Сэми была даже готова мириться с его нечистоплотностью и вонючими носками. По крайней мере, трудолюбие перевешивало любые недостатки. Однако нищий фермер так и не сумел сделать мать счастливой. В какой-то степени Джису тоже искала выход из поглотившей их бедности.       – Уже не маленькая, – выдернула она из мужской хватки свою руку и нависла над незначительной мужской фигурой. Рост определённо был одним из преимуществ её внешности: она давно переросла и мать, и её любовника.       – И как только тебе хватает наглости говорить такие вещи? – повернулась женщина к ней всем корпусом — и фигура её стала похожа на вопросительный знак.       – А как только у тебя хватает смелости жить с этим отребьем? Разве это вообще мужик? – натянулась Сэми точно тетива лука — ещё чуть-чуть и она не пожалеет родную мать: выстрелит ей прямо в сердце.       – Дрянь! Ещё одно слово, и ты словишь у меня такую затрещину, какой ещё не знало твоя смазливая морда, – выплюнул ей в лицо Ким.       Сэми замерла. Приняла боевую позицию. Решительно настроилась дать отпор, если на неё вздумаю очередной раз замахнуться. Минуты страха — и поза её, полная напряжения, смягчилась, точно масло. Смех. Громкий, с явным презрением в каждой его ноте. Невероятно, но смех Сэми был куда прекраснее, чем её голос, с отсутствием музыкальных способностей. Если можно было петь смехом, Сэми определённо бы пела. Она собиралась уже сцепиться с любовником матери, пока не увидела, что пузо не даёт ему возможности вылезти из-за придавивших его с двух сторон стола и стула. Точно навозный жук, застрявший в гумусе, он никак не мог выбраться.       – Комедия, – подхватывая со стола ещё парочку тостов, она направилась на выход из кухни, – какая же это всё-таки пошлая комедия.       – Сэми, вернись сейчас же! Сэми, мы не договорили. Сэми, куда ты снова уходишь? – кричала ей вслед мать, женщина которой она раньше восхищалась и на которую хотела быть похожа. Женщина, которую теперь она презирала.       День выдался пасмурным и ветреным. Сэми куталась в тоненький плащ и думала только о том, что красота требует жертв. В данном случае того, чтобы она промёрзла до костей, но всё-таки продемонстрировала деревенским обновку. Она отдала за плащ все карманные деньги, большую часть которых составляли украденные у Ким Хваёля, когда тот в нетрезвом виде возвращался домой. Сэми любила красивые вещи, как и красивых людей, а когда и первое, и второе совмещались, она начинала любить это с удвоенной силой.       – Ты снова за своё, Ан Сэми, – бросил на неё взгляд мужчина из-за прилавка, когда девушка положила на кассу пачку сигарет. – Не продам.       – Да ладно, дядь Юн, – через зубы улыбнулась школьница, – если не эту, то вот ту или ту я обязательно выкурю. Думаете, мне так сложно будет найти того, кто купит мне их?       – Вот когда найдёшь, тогда и приходи, – выстрелил продавец зубочисткой в мусорное ведро.       – Дядь Юн, – взгляд её привлёк настенный календарь, с которого мужчина оторвал листок и выкинул в мусорку, – ну, пожалуйста, дядь Юн.       – Разве ты не собиралась стать певицей? – спрятал он пачку сигарет под стол.       – Вы в это верите? Серьёзно верите? – перевалилась она через прилавок.       – А почему бы и нет?       – Надо же, – засунула девушка руки в пальто, – обычно в меня никто не верит.       – Почему же? Уверен, ты очень даже талантлива. Других детей и не рождается в Чуча. На вот, держи… подарок, – достал он из-под прилавка, куда ранее убрал сигареты, кассету.       – Миллион алых роз? – сердце её упало под ноги и раскололось на тысячи осколков.       – Популярна нынче. За последние пару дней мне несколько штук подарили в городе, когда к поставщикам ездил.       – Чего приуныла? Не нравится подарок? – хотел он забрать кассету, но Сэми быстро спрятала её под плащ.       – А вы хоть слышали, как я пою? – решила прогуляться она вдоль единственного стеллажа с продукцией. Неожиданно к ней пришло осознание того, с кем и где она должна провести день. Около десяти лет назад тоже было ветрено, и на ней тоже был красный плащ. Почти иронично. Она шла на день рождения к Пак Чанёлю и по дороге, у самого дома, едва преодолев калитку, споткнулась и уронила испечённый вместе с мамой торт. Тогда она сильно плакала, а Пак Чанёль, не растерявшись, ел его прямо с земли, не догадываясь, что изливается слезами она не из-за испорченного подарка, а из-за своего испачканного новенького плаща, подаренного отцом, который накануне был в Сеуле.       – Нет, но уверен, что он прекрасен, – закивал мужчина головой, – у твоей мамы прекрасный голос, твой, должно быть, передался генетически, как и внешность.       – Сто, двести, триста… – отсчитывала девушка воны, надеясь, что, если ей хватало на сигареты, то может хватить и на именинный торт. – Когда вы играли в го, то говорили иначе... что я пошла в отца. Четыреста, пятьсот… Чёрт.       – Уж поверьте, голос её прекрасен, – дали ей оценку за спиной, из-за чего Сэми скуксилась. Настолько наглую лесть она не любила, но зная Бён Бэкхёна можно было предположить, что имеет он в виду совершенно другое. Не её певческие способности, а форму голоса как таковую, мягкую и детскую, которая даже в тридцать и сорок не обретёт опоры и по-прежнему будет отдавать невинностью. – Пачку леденцов, вон тех, с ежевикой. Их я ещё не пробовал.       – Стой, – перехватила его руку Сэми, с жадностью глядя на недостающие ей сейчас деньги, – ты же не собираешься потратить их столь неразумно?       – Неразумно?       – Ты был у Пак Ёля? – отняла она у парня деньги, после чего начала снова оглядывать полки. На торт ей всё ещё не хватало.       – Был, – опустил он плечи, – но он мне так и не открыл.       – Пусть только попробует мне не открыть! – победно улыбнулась Сэми, хватая с полки то, что так долго искала — чокопай.       – Ты хочешь к нему пойти?       – А разве у него не сегодня день рождения? – взмахнула Сэми ресницами, как будто это было частью её календаря, как само собой разумеющиеся: пойти к Пак Чанёлю прямо сейчас, как лет десять тому назад.       – Сегодня.       – Ты купил ему подарок? – протянула она чокопай дяде Юну.       – Да как-то с деньгами не густо, – виновато пожал Бэкхён плечами, – планировал просто вытащить его из дома и угостить токпокки у тётушки Ку.       – Так у тебя ещё есть деньги? – загорелись глаза Сэми.       – Есть немного, – насторожился юноша.       – Отлично!       – Дядь Юн, – сложила Сэми между собой руки в молитвенном жесте, – а, дядь Юн… нельзя ли нам вон ту свечку в подарок. Ну, пожалуйста…       – Чокопай — не праздничный торт, – открыл Бэкхён перед девушкой входную дверь. – Может, всё же стоило отказаться от токпокки?       – Да это же так… ну, чисто символически, – пожала Сэми плечами, – к тому же, тот кусок пересушенного теста в холодильнике и на торт-то не очень смахивал. Вроде Пак и не сладкоежка. Не сладкоежка ведь? Думаю, токпокки в самый раз. Возьмём остреньких, самых что ни на есть остреньких. Как думаешь?       – У тебя же всё нормально? – рассеянно с лица Сэми перевёл он взгляд на её тонкие руки, прижимающие к груди пачку печенья, как самое драгоценное сокровище.       – А ты думаешь иначе? – улыбнулась она нервно.       – С матерью опять не в ладах? Ты же не наговорила ей в очередной раз глупостей и не сбежала из дома?       – Кровь гуще воды, какая-никакая, но она мне всё-таки мать. Куда я от неё денусь? – хмыкнула Сэми. – Кстати, а у тебя нет случаем сигарет? Жуть, как курить хочется.       – Нет, сегодня нет, – покачал он головой.       – Жаль, – поджала она губы, после чего снова повторилась, – и у меня нет, а курить, жуть, как хочется, – она всегда так делала, когда нервничала или была в сильном смятении. Она могла повторять одну и ту же фразу пока сама не осознавала, что её заело подобно пластинке.       – Тебе нужно бросать. Сигареты портят цвет лица.       – Но не зря же были придуманы огуречные маски, – цокнула она языком, глянув на юношу, который должен был понимать насколько очевидные вещи. – А ещё есть косметологи всякие... я слышала, они очень популярны в столице. Вот разбогатею и каждый день буду к ним ходить. Как в тех глянцевых журналах пишут, которыми бабка твоя окна заклеивает на зиму. И где она их только находит? Наступит день — и я буду складывать на лицо не огуречные жопки, яйца с мёдом или глину с озера, а всякие дорогущие маски. Знал бы ты, как от всех этих рецептов красоты бабки Бён зудит лицо...       – И всё же бросай.       – И как там дела у Пака? Ну, насколько всё плохо? Он на самом деле ни с кем не разговаривает? – пальцы её продавили пачку чокопая и создали некрасивую вмятину.       – Он винит себя в произошедшем, и, я боюсь, как бы он ничего дурного не удумал.       – Он ведь не пришёл на тренировку, когда обещал, – голос упал до шёпота — по телу Бэкхёна пробежались мурашки. – Хотя кто из нас с тобой держит обещания? В головах наших ветер. Мы верим в свою исключительную занятость, но по факту растрачиваем себя на пустяки. Мы даже не способны сдержать обещания перед самими собой.       – Время его успокоит, излечит.       – Глупости, есть утраты, которые невосполнимы, – не столько расслышал он её замечание, сколько прочёл его по её обветренным губам. – Ему не станет легче, он не сможет стереть это из своей памяти. Теперь это навсегда с ним. Все те слова, которые он хотел сказать, но не сказал, будут вертеться на языке, но так и не достигнут чужих ушей.       – Возможно, ты права, – осунулся парень в плечах.       – А это не наша паровая булочка, – указала Сэми в сторону бухты, откуда медленно выкатилась подруга детства.       – Джиджу? – прищурился Бэкхён для виду, понимая, что одноклассницу из-за размеров можно увидеть, не прикладывая усилий.       – И чего ей только дома не сидится в такую скверную погоду? Я слышала, передавали ещё одно штормовое предупреждение.       – Серьёзно? – ему показалось, что он услышал в голосе девушки что-то тревожное, что-то такое, что едва ли можно было уловить за всей её напускной небрежностью. У Сэми и Джиджу определённо была своя история и закончиться она явно ещё не успела. Вероятно, она ещё даже толком не начиналась. Только куцый и невнятный пролог был издан на небольшую аудиторию.       – Ребёнок высокого забора и впрямь решил выйти в свет? – именное это прозвище стало первым в жизни Джиджу. Она была застенчива, не любила шумные компании и всегда терялась при знакомстве с новыми людьми. Джиджу нравилось постоянство, она не любила менять обстановку и своё окружение, как любила это делать Сэми. Такие разные, но почему-то сумевшие в детстве на одной игровой площадке найти общий язык.       Тучи набухали, разъезжались в стороны и уже начинали тихо урчать. Ветер крепчал, забирался в пустые алюминиевые баки и с шумом отбивал там чечётку.       – И вы тут, ребята, – удивилась Джиджу, в руках она еле держала коробку, которая оттягивала её к земле.       – И тебе дома не сидится? – поинтересовался Бэкхён.       – Матушка собиралась приготовить кимчи тиге, а в доме не оказалось главного ингредиента. Ну, вот меня и послали в ресторанчик тётушки Ку...       – Стой, – грубо поймала её за локоть Сэми, – я не расслышала. Ты сказала кимчи тиге?       – Да, – кивнула Джиджу, – свинина, лук, кимчи, рассол, перец и…       – Вино? – расплылась в губах одноклассница. – Джиджу, обрадуй меня и скажи, что ты прёшь с рынка красное сладкое вино.       – Вообще-то сухое, – исправила её девушка, – сладкий вкус способен испортить блюдо.       – Бэки, да нам же просто несказанно повезло, – перевела девушка радостные глаза на юношу, после чего снова с присущем ей безумием посмотрела на одноклассницу. – Джиджу, ты ведь хочешь поднять Пак Ёлю настроение?       Холод стелился по земле и пробивался через подошвы туфель. Деревья кланялись в разные стороны. Нагибались максимально низко, показывая всё своё азиатское уважение. Чтоб не ощущать дискомфорта Сэми говорила звонко, точно гонг разлетался её голос по пустынным улочкам деревни. Трое сверстников резво протаптывали дорогу к дому Чанёля и каждый из них думал лишь о том, что он в этой компании лишний. Сутки назад они и представить не могли, что снова вернуться в детство и отправятся к Чанёлю на день рождения без какого-либо должного подарка, с обычным бисквитным пирожным, острыми токпокки и бутылкой самого дешёвого пятилитрового вина, за который Джиджу теперь не знала, как отчитаться перед матерью.       Звонок из жести брякнул тихо. Сначала один раз, потом второй. Открыть дверь незваным гостям никто так и не торопился.       – Одно радует, – заключила Сэми, переставая прятать коробку вина под плащом, – госпожи Пак дома нет. Видать, даже в такую погоду стоит на рынке, пока этот бездельник валяется под толстым слоем одеял.       – Чанёль, ты дома? Пожалуйста, прости нас за беспокойство, – робко постучала Джиджу в дверь.       – Эй, Пак Ёль, а ну сейчас же открывай дверь, – подняв с земли маленький камушек, Сэми стрельнула им в окно на втором этаже, где, собственно, и располагалась спальня юноши.       – Ты же понимаешь, что мы не сдадимся так просто? – передал Бэкхён пакет с токпокки Джиджу. – Я уже взбираюсь к тебе по крыше. Ты ведь понимаешь, что если я навернусь, то это будет на твоей совести?       – Пожалей друга, у него и так ума с горошек, а если о землю приложиться, то и последние растеряет.       – Чего? – возмутился Бэкхён. – У кого это ума с горошек? Ты хоть успела сравнить мой балл за тест по математики и свой? Между прочим, я всего лишь второй с конца.       – Нашёл чем гордиться, – указала девушка на Джиджу, – вот она вторая сначала — и это достижение покруче твоего будет.       – О-го-го, ты чего такое делаешь? – отпихивая в сторону Сэми, юноша навис над Джиджу, которая ковырялась найденной под ногами проволокой в дверном замке. – Ты где такому научилась?       – Младшая сестрёнка часто запирается в доме изнутри, а потом открыть не может... вот и приходится выкручиваться.       – Не ожидала от тебя подобного: взлом с проникновением, – с любопытством наклонилась Сэми в сторону одноклассницы.       – Я выбрала из двух зол меньшее, если равновесие подведёт Бэкхёна, то за неимением врача его придётся везти в ближайшую деревню, но сейчас на улице такая непогода… к тому же… – голос её снизился до шёпота, – Чанёль, он ведь не мог наделать глупостей? Я беспокоюсь. Сколько дней он уже не появлялся в школе? Говорят, он даже госпоже Тхэён на глаза не показывается.       – Ты права… – расширились зрачки Сэми, после чего она задёргала ручку двери, проверяя, получилось ли у Джиджу её вскрыть. – А ну-ка поднажми. Эй! Пак Чанёль, только попробуй вытворить какую-нибудь хренотень, я тебя с того света достану! Шпала сопливая, ты ведь не думаешь, что только тебе в деревне плохо?! Что это только твоя личная трагедия? Думаешь, мы все тут не были близки с Донсиком! Думаешь, он всем нам тут не заменил отца, когда наших не оказывалось рядом в трудные минуты жизни. Выходи оттуда сейчас же, падла. Ох, и намылю я твои дамбовские уши! Придурок! Какой ты всё-таки придурок!       – Поддалась, – радостно влетел Бэкхён в дверь, падая на пол и проезжаясь по скользкому полу.       – Готовься к боли, Пак Чанёль! – закатывая рукава плаща, зло выплюнула Сэми, по неосторожности спотыкаясь о Бэкхёна и падая за ним следом.       – Ребята, с вами всё в порядке? – ахнула Джиджу, осторожно прикрывая за собой дверь и разглядывая клубок человеческих тел под ногами.       – Да чтоб тебя, Пак Чанёль. Ненавижу! – взвизгнула Сэми, поднимаясь с пола и разглядывая дырку на новом плаще, который зацепился за гвоздь на полу.       – Чанёль, ты ведь не спишь? – взлетел Бэкхён по лестнице и занёс руку над дверью в комнату друга.       – Да чего ты с ним церемонишься? – возмутилась Сэми, отталкивая Бэкхёна и дёргая на себя дверь. – Чёрт, здесь, и правда, кто-то сдох?       – Ну и запах, – принюхиваясь, помахал Бэкхён перед своим лицом.       – Совсем с катушек съехал, – перешагнула Сэми закутанное, словно кокон, тело, после чего подошла к окну и открыла его настежь.       – Прости за беспокойство, – поклонилась Джиджу и вошла в комнату следом за сверстниками.       – Не могу понять, оно дышит или нет? – указала Сэми на свёрток под ногами.       – Вроде шевелится, – недоверчиво глянул Бэкхён на друга, который походил на большого младенца, которого плотно запеленали в гору одеял, но забыли открыть лицо.       – Вставай, именинник, – пнула Сэми с силой что-то по росту точно напоминающее Пак Чанёля и в ответ услышала что-то совсем невнятное и еле разборчивое. – Чё? Как ты там меня назвал? А ну повтори.       – Проваливайте, – выдавило нечто, резко поднимая верхнюю часть тела.       – Мумия ожила, – заржал Бэкхён, а следом толкнул друга на пол, – и снова умерла.       – Да вы чё творите? – возмутился Чанёль, сдирая с лица, как свою вторую кожу, одеяло. – Кто вас сюда вообще приглашал?       – А нам так-то и не особо нужно приглашение, – гордо заявила Сэми, нагло распинывая по углам вещи Чанёля и освобождая место для их будущего стола.       – У вас вообще есть чувство стыда или такта? – лицо Чанёля горело, то ли от сказанного, то ли оттого, что он долгое время лежал в тепле.       – Прости, но мы беспокоились, – отозвалась Джиджу, аккуратно собирая все те вещи, которые разбросала одноклассница. – Не переживай. Мы ненадолго.       – Вы ещё и Джиджу сюда притащили? – рассердился Чанёль.       – Кто это сказал, что мы ненадолго? – хмыкнула Сэми. – Вообще-то мы тут на всю ночь. Уверена, госпожа Тхэён нас не прогонит. Где она, кстати?       – Не знаю, – буркнул Чанёль, выпутываясь из одеяла и являя взору гостей своё осунувшиеся тело.       – Ты хоть что-нибудь ешь? – забеспокоилась Джиджу.       – Да, выглядишь ты не очень, – покачал головой Бэкхён, – одних токпокки тут будет маловато. Но знай, свою порцию не отдам, как бы я тебя не любил.       – А лапша есть? – Сэми чувствовала, что и сама успела проголодаться. – Я проверю.       – Это вопрос или констатация? – удивился Чанёль тому, с какой лёгкостью его друзья наводят в его доме свои порядки. Джиджу уже без смущения сортировала грязное и чистое бельё, когда Сэми с особой скрупулёзностью сыщика искала на кухонных полках съестное.       – Сырный, – прижала девушка к груди несколько пачек лапши, – как же я обожаю сырный. Пак Ёль, хочешь верь, хочешь нет, но это будет твой самый лучший день рождения в жизни.       – Вы раздражаете, – прожёг Чанёль взглядом Бэкхёна.       – Если ты думаешь, что это я, то это не я, – пачку за пачкой друг открывал пироженки и выкладывал их в форме башен на блюда.       – Это всё я, – поставила Сэми на плиту кастрюлю с водой, – то, в чём ты подозреваешь Бэка, это я всё. Я и никто другой.       – А это грязное или всё-таки… – подняла Джиджу с пола семейные труселя, на котором виднелось красное пятно от кетчупа.       – Ты чего творишь, развратница, – басисто прогорланил Чанёль, отбирая у девушки своё бельё.       – Тут нечего смущаться, – пробормотала Джиджу, краснея не от вида трусов, а от реакции друга, – у меня три старших брата, да и рынок у нас в городе только один, расцветка и фасон у всех одинаковые.       – Да брось, – разорался Бэкхён на весь дом, тыкая рукой в бельё друга, – раскрой глаза, не такой уж и одинаковый, тут есть эксклюзивное красное пятно от кетчупа. Новая коллекция Версаче Кечунезас.       – Придурок, – шлёпнул его по затылку Чанёль, после чего отнял у Джиджу корзину белья.       – Прости, я не хотела тебя смущать, – с одежды быстро переключилась девушка на постельное и начала закатывать его в рулет.       – Вы невыносимы, – закатил Чанёль глаза.       – Яйца с луком добавлять? – раздался с кухни голос Сэми.       – Мне больше нравятся, когда яйца отдельно, – облизнулся Бэкхён.       – Поздно, уже добавила, – хихикнула девушка.       – Ну и зачем тогда советовалась?       – Чанёль, помоги, ну же! Чанёль, горячо. Ой, мамочки, как горячо. Чанёль, я сейчас точно уроню.       – Ты чего творишь? Зачем голыми руками-то? – натянул парень на костяшки пальцев кофту, забирая у Сэми на лестнице кастрюлю.       – Сначала было не так горячо, думала, успею донести, – расплылась она в губах. – Я же это... лучшая бегунья стометровки в школе.       – Еда! – восторженно захлопал Бэкхён в ладоши.       – Готова поспорить: такой вкусной лапши, как эта, вы ещё ни разу в своей жизни не пробовали!       – Звучит как хороший тост, – разливал Бэкхён по стаканам вино.       – Самое главное забыли! Джиджу, дай огня, – вынула Сэми из кармана джинсов свечку.       – Ого, так она ещё и музыкальная, – щёлкнул Бэкхён на кнопку, освобождая мелодию, запертую в коробочке.       – Загадаешь желание? – поинтересовалась Джиджу у именинника.       – А они имеют свойства сбываться?       – Конечно, – задорно подтолкнула его в плечо Сэми.       – И даже мёртвых способны возвращать к жизни? – уставился он на слабый огонёк.       Все затихли. Неловкость сковала всех присутствующих. Слова стали лишними. Перестали иметь какой-либо вес. Воск медленно скатывался со свечки, падал прямо на пирожные и плавил шоколад. Первой сдалась Джиджу. Склонила голову к столу и беззвучно заплакала. Чанёль, долго не отводивший от неё глаз, и сам не заметил, как слёзы начали падать на его колени. Бэкхён несколько раз хлопнул себя по щекам, но и это не помогло ему остаться равнодушным. Глаза его покраснели следом, а веки набухли и стали похожи на резервуары для воды.       – Чёрт, палочки забыли, – первой прервала молчание Сэми, резко поднялась со своего места и вышла из комнаты. Добравшись до кухни, она включила воду и... тоже разревелась. Неестественно крупные слёзы, смешиваясь с технической водой, уносились куда-то далеко в канализацию. К морю... к морю, которое и без того было солёным, чтобы придать хоть какое-то значению чьей-то человеческой боли в бескрайнем океане жизненных трагедий.       Это был ноябрь тысяча девятьсот девяносто шестого года. Пятнадцатый день рождения Пак Чанёля, без меры наполненный горечью потери. Сэми будет права. Они запомнят этот день на всю оставшуюся жизнь. Сырная лапша, острые токпокки, торт из чокопая и дешёвое вино — покажутся им самыми вкусными праздничными угощениями. Пустая болтовня, как лучшее средство заполнения тишины. С ней время идёт куда быстрее, чем ты пытаешься заметить. Сэми болтала в этот день не умолкая — и все были ей чрезмерно благодарны. Это был ноябрь тысяча девятьсот девяносто шестого года. Пройдёт ещё немало лет, столько же, сколько в этот день исполнилось Пак Чанёлю, когда им снова выпадет шанс собраться вместе, вот так, всем четверым разом, чтобы отменить тридцатилетний день рождения Пак Чанёля. А пока им предстояла долгая разлука, новая любовь и новые друзья, которые едва ли смогут подарить им столь же тёплые воспоминания, что остались в их сердце о юности. Что навсегда остались с ними в Чуча.       – Мне кажется, или я слышу скрежет ключа? – икнул Бэкхён, после того, как разом допил весь бульон от лапши.       – Мама? – испуганно глянул Чанёль в окно.       – Вот чёрт, – схватил Бэкхён в руки бутылку вина.       – Что делать? – запаниковала Джиджу.       – На чердак, с крыши по лестнице спустимся вниз, а там, через огород, прямо к морю, – суетливо натягивал Чанёль кофту и спотыкался о собственные ноги.       Входная дверь начала медленно открываться. Несмазанные петли ворчливо заскрипели. Это было сигналом к действию. Ребята бросились наверх. Сложнее всего было Джиджу, её тучное тело пришлось тащить за собой всем остальным, протискивать в узкие щели, оттягивая толстенькие ручки. Лица их раскраснелись от волнения и беготни. Сердце каждого бешено стучало в ушах, дыхание сбилось, ладошки вспотели. Небо начинало хмуриться, как хмурилась мать, которая, войдя в дом, первым делом нашла на кухне грязную посуду и пустые пачки от лапши.       Перепрыгивая грядки и клумбы, подростки неслись сквозь густой кустарник, рассекая воздух тихими криками радости и облегчения. Холодный ветер ласково касался лиц и наполнял лёгкие свежестью. Убегая прочь, навстречу свободному простору пляжа, их охватывало чувство полной свободы и беззаботности, будто вместе с ними бежала сама жизнь, оставляя позади тревоги и заботы.       А за высоким забором, подобно старому другу, терпеливо ожидающему встречи, мерцало бескрайнее море, призывно простирая свои солёные волны и обещая уютные объятия.       – Куда мы? – смеялась Сэми, расправив руки, точно крылья, она поймала поток ветра и летела подобно птице.       – В наше место, – остановился Чанёль рядом с Джиджу, которая не могла отдышаться от быстрой ходьбы. Он похлопал её по спине, когда она согнулась и начала кашлять. – Ты в порядке?       – Не уверена.       – Какое ещё наше место? – донёсся до ушей Чанёля в отдалении голос девушки, которая успела оторваться.       – Я думаю, он о нём, – указал Бэкхён на холм.       – Розовый дом? – шмыгнула Сэми носом. – Давненько мы там не были.       – Последний раз в выпускном классе начальной школы, – подтвердил Бэкхён.       В ноябрьском сумраке, среди осеннего хруста листьев и мягкого дыхания холодного ветра, на вершине холма возвышался дом — призрак минувшего великолепия, воплощение чужой угасшей мечты. Его стены, нежно-розовые, окрашенные годами в оттенок старой памяти, были покрыты паутиной морщин, словно следы бессонных ночей, прожитых в ожидании утраченных голосов. Оконные рамы, потёртые и слегка облупленные, стёкла мутные, похожи на глаза, утратившие способность видеть свет, обращённые в пустоту мира, что остался далеко позади. Плодовые деревья стояли, склонившись над двориком. Потерявшие листья, обнажённые ветки изгибались, как тонкие пальцы музыканта, пытаясь удержать последний аккорд уходящих тёплых дней. Дорога к дому, истончённая временем и отсутствием ухода, стала вязкой нитью, протянутой сквозь влажную грязь и сырость. Она больше напоминала след от потерянного пути, тонущего в непрочной завесе осени. Дикие травы, поросшие вдоль стен, подобны траурной ткани, покрывающей остатки некогда прекрасного сада, чья красота была погребена вместе с теми, кто любил этот дом когда-то очень и очень давно. В трубах тихо шептал ветер и наполнял пространство эхом прошлого. Обещание владельцев вернуться теперь уже едва было слышно из глубины старых половиц.       Дикие растения в окружении утратили летний наряд и постепенно облачалось в скорбные наряды зимы. Время остановилось в этом доме и поселило внутри многовековой сон. Когда-то этот дом был для кого-то всем, его комнаты наполнял смех и радость, но пришло время и его предали. Кто-то разложил все вещи по кожаным чемоданам и больше уже не вернулся. Теперь дом молча, как дворовой пёс, ждал возвращения тех, кому всё ещё принадлежало его сердце, и всё ещё хранил воспоминания о счастливых днях.       – Помните, раньше, мы часто сюда забирались, – Бэкхён прошёл через незапертую дверь, остановился на пороге и долго думал, стоит ли разуться.       – Пока это не стало пристанищем и для других, – прошлась Джиджу ладонью по дубовому столу, на котором были накарябаны надписи тех, кто мало ценил чужую историю.       – Старшеклассники в край обнаглели, – окинул Сэми гору бутылок из-под спиртного в углу. – Как ещё краской не исписали стены.       – Жаль, что никто его так не выкупил, когда хозяева его оставили.       – Слышала, что за него требуют баснословных денег. Владельца давно нет в живых, но его родственники запросили такую цену, что этот дом вряд ли когда-нибудь вообще продадут. Деревенские никогда в глаза не видели таких денег.       – Я его выкуплю, – уверенно заявил Бэкхён, – поставлю вот на это место кресло-качалку и буду любоваться каждый день закатом.       – Ой, как воображение разыгралось, – взъерошила Сэми чужие волосы.       – Не веришь? – рассердился юноша.       – Этот дом тебе не светит.       – А вот задамся целью и куплю к тридцати, – показал он ей язык.       – Хорошая мечта, – нашла Джиджу тряпку и принялась протирать им пол.       – Не утруждайся, те, кто придут за нами, всё равно загадят, – потянула Сэми девушку за локоть, но она не поддалась.       – И пусть, главное сейчас мы о нём позаботимся.       – Жаль стаканы в спешке забыли, – открутил Бэкхён с коробки вина крышку.       – Придётся из горла, – отняла Сэми у парня коробку, – только, чур, Бэк пьёт последним, а то слюней внутрь напускает.       – Не самого лучшего ты обо мне мнения, – расширились его ноздри.       – Надо же, – опустившись на пыльный стул, Чанёль оглядел подростков, – мне будто бы снова десять.       – Только вместо вишнёвого сока, мы пьём алкоголь, – сощурилась Сэми от глубокого глотка. – Жуткая кислятина, я вам скажу.       – Чем займёмся? Сыграем в го? Оно здесь где-то было. Сэми, ты ведь нас всех когда-то научила. Я правда, давно уже не практиковался, – заглянул Бэкхён в сервант.       – Ещё предложи Диккенса почитать, вон там, на полке стоит, – рассмеялась Сэми.       – Ого, похоже на подарочное издание, – покрутила Джиджу в руках книгу.       – Булочка, ну это же шутка.       Они продолжили болтать и смеяться, а Чанёль просто смотрел и молчал. Его мысли были заняты горечью утраты, одиночеством и непониманием смысла дальнейшего существования. Время — всего лишь мерило переживаний, событий и изменений, это иллюзия, созданная человеком. Истинно значимым является не количество прожитых мгновений, а качество тех моментов, которые ты прожил осознанно, глубоко переживая каждое событие, ценя встречи с близкими, делая шаги навстречу мечте. Главное — научиться жить настоящим, ощущать полноту бытия в моменте, находить радость в простых вещах, наслаждаться красотой окружающего мира, доверять своему сердцу и интуиции. Именно тогда время теряет свою власть над людьми, становясь союзником, а не врагом.       Взгляд Чанёля остановился на улыбающихся лицах друзей — внутри его зародилось странное чувство. Сердце медленно ожило, пробудило искру надежды там, где раньше царила лишь засуха и пустота. Чанёль был близок на пути к осознанию, что жизнь продолжается независимо от потерь, что счастье возможно обрести снова, пусть теперь оно пока кажется таким хрупким и далёким. Наконец, решившись, он подошёл ближе к друзьям, слегка смущённый своей внезапной откровенностью. Все замолкли. Тишина стала осязаемой — и именно в этот миг он почувствовал облегчение, освобождение от груза боли и страха перед будущим. Он нашёл в себе силы отпустить Донсика.       – Спасибо.

- ноябрь 1996 -