Глава 8. Отдавай

– Он выходит. Как звук? Пишешь?

– Микрофон! Чёрт, Тэхван! Не заламывай провод, мы ещё за прошлый микрофон не расплатились!

– Ли Сухёк, это правда, что ваша компания причастна к убийству лидера партии Чонджан Хангук? – Какое это имеет отношению к сегодняшнему слушанию?

– Значит, хотите поговорить о незаконной покупке земли в Нампхунмёне?

Той, что была выделена партии на строительство школы.

– Сделка полностью легальна, у нас есть все необходимые документы.

– Но при этом мы оба стоим у зала суда.

– Тогда вам известны правила: я ничего не комментирую за его пределами. – Обвинения серьёзные, почему бы вам не выступить публично и развеять сомнения общественности? – Повторюсь: ждите решения суда. – Накануне выборов в сенат полиция провела обыск в вашем офисе,

были основания считать, что вы причастны к чёрной кассе партии Тхониль.

– Ложный донос. Конкуренты постарались. Я не имею никакого отношения к политике.

Моя семья уже второе поколений занимается исключительно сферой ритуальных услуг.

Уж кому вся эта шумиха на руку, так это партии Чонджан Хангук — хороший пиар перед выборами. – А как вы прокомментируете слухи о том, что вы состоите в дружеских отношениях с одним влиятельным оппозиционером,

у которого был открытый конфликт с Чонджан Хангук ещё со времён президентской гонки, когда он имел смелость высказаться

о фальсификации выборов, о том, что О Тэсан — всего лишь подсадная утка.

– Почему не называете имя? Боитесь, что из-за него выпуск так и не выйдет в эфир.

– Это не имеет значение, в данном случае...

– Куда смотреть? Сюда? Чха Сынвон, польщён тем, что нашу с вами связь так высоко оценивает медиасфера.

Быть может, хотя бы сейчас вы отправите мне приглашение на вашу закрытую рождественскую вечеринку.

Я всё ещё расстроен тем, что в моём окружении её получили все,

а я, как обычно, остался за бортом. В прямом и переносном смысле этого слова. – Чёрт, не пиши это! То есть вы отрицаете свои теневые сделками? – Моя компания работает прозрачно и открыто. Мой адвокат намерен подать иск против тех, кто распространяет ложную информацию. В том числе против вас.

_____________

вырезанный из вечернего выпуска новостей репортаж журналиста Ким Тэхвана перед уходом с TVN, ноябрь 1996 год

***

      Небо было беззвёздным или виной всему была застенчивая груша под окнами Джиджу, которая раскинула ветви так широко, что даже звёзды спрятались за её листвой. Ночь выдалась холодной. Надвигались заморозки. Воздух стал колким, по ощущениям будто наполнился мелкими кристаллами льда. Ветер, пробираясь сквозь щели окон, приносил запах грядущих перемен. Джиджу сидела за столом и с особым трепетом в душе каллиграфическим подчерком, букву за буквой, выводила на белоснежном листе бумаги любовное послание. Сегодня должен был состояться осенний фестиваль, на который её сгоряча пригласил Бэкхён и на который она не собиралась идти, добросердечно освободив юношу от своего общества. Джиджу с самого начала знала, с кем именно хотел пойти на фейерверки Бэкхён и не питала на свой счёт никаких иллюзий. Сэми нравилась всем старшеклассникам — и Бён Бэкхён не был исключением.       Когда дворовая псина под окнами вдруг залилась тревожным лаем, Джиджу вскочила с места — лишь бы невестка с малышом не проснулись, — распахнула ставни, сделала самое грозное лицо, на какое была способна, и выдала такую отборную, рыбацкую брань, какой обычно не выражаются хорошие и прилежные девочки. Собака тут же поджала хвост и умолкла.       – Прости, но не могла бы ты повторить, – раздался голос в темноте, – я много, конечно, чего в своей жизни слышал, особенно от деда, который по выходным любит выпивать со стариком Ылем, а тот, как мы все знаем, в юности почти защитил кандидатскую по истории. Ну, по этой причине, его словарный запас очень даже впечатляет, но даже он... понимаешь, даже он не умеет, вот так кучеряво выражаться. Тут явно нужен особый талант. Ты вроде бы оскорблён даже не словом, а тем, что не знаешь значения этого слова.       Джиджу вздрогнула, неслышно втянула воздух сквозь зубы, точно её внезапно ударили под дых. Внутри всё разом обмякло. Два чёрных глаза внимательно смотрели на неё прямо с ветки дерева. Едва ли Джиджу была католичкой, как её мать, но даже она мысленно перекрестилась тремя пальцами и вознесла молитву к небесам.       – Бэкхён, это ты? – узнала она подростка исключительно по голосу.       – А ты ещё кого-то ожидала увидеть? – с ветки на ветку перескакивал ночной гость. – Ха, псина-то реально визжать перестала, походу поверила, что ты её на кимбап пустишь. Даже интересно узнать, что значило последнее твоё слово. Кажется, она заткнулась именно после него.       – Ты чего здесь делаешь? – потёрла она глаза, чтобы убедиться в том, что видит.       – Как что? – зацепился Бэкхён за выступ на окне. – А ну подвинься-ка, если не хочешь везти меня в травмпункт.       – Проходи… – поспешно оглядев спальню, Джиджу убедилась, что та в идеальном порядке — собственно в том, в каком она прибывала всегда.       – Мы же, кажется, договорились, что идём на фестиваль вместе, – подтянулся он ближе к раскрасневшемуся лицу. – Ты чё передумала?       – Я… нет… просто подумала, что ты мог ещё с кем-то договориться, – перед глазами непроизвольно встала сцена в спортивном зале, где Бэкхён и Сэми занимались тем, о чём Джиджу в силу возраста и воспитания даже грешно было думать.       – Как я мог договориться с кем-то, когда я договорился с тобой. Совсем глупая? – постучал он себя по голове, намекая на чужую дубоватость.       – Да, глупости мне не занимать, – смутилась Джиджу, отступая в сторону и разрешая Бэкхёну потревожить своё одиночество.       – А у тебя тут миленько, – покрутил он голову из стороны в сторону, – плюшевые игрушки, голубые рюшки на абажуре, книжки... по-девичьи так.       – Спасибо, – Джиджу покраснела: ей было непривычно получать от мальчишек комплименты, кроме тех, что она отлично решает задачки по физике.       – Ты же ведь спать не собралась? – ноздри его уловили цветочный аромат. Чтобы не говорили одноклассники, но в комнате Джиджу не пахло маслом, на котором жарят пирожки, кои, вероятно, любят все толстушки. В комнате Джиджу пахло сухоцветами. Поздними осенними цветами, которые уже с трудом пробивались через холодную землю.       – Нет, что ты, – порывисто попыталась она накинуть на кровать покрывало, но Бэкхён, неудачно разместившийся в центре, не дал ей этого сделать.       – Тогда забыла о фестивале? – склонил он голову на бок — и Джиджу вдруг почудилось, что он её дурит. Подтрунивает, как и все в школе, на самом деле прекрасно понимая, почему она не собиралась никуда идти. На фоне самой красивой девочки в школе, Джиджу выглядела дурнушкой.       – Не забыла, – покачала она головой, понимая, что даже если Бён Бэкхён не нашёл ничего забавнее, чем поиграть с её сердцем, сердиться она на него не способна.       – Значит, была занята чем-то очень важным? – с любопытством перевёл он взгляд на письменный стол, где покоился залитый слезами листок бумаги.       – Глупостями, – схватила девушка письмо и засунула его в выдвижной ящик стола.              Ночь выдалась чёрной, чернее самой сажи, да ещё и ветреной. Ветер с моря нёс холодную соль и горький вкус полыни — точно сама тьма дышала в лицо. Однако это не мешало жителям прибрежных деревень тянуться к площади у старого рыбного рынка. Праздник фейерверков отмечали в Чуча уже не один десяток лет — и с каждым годом он разгорался всё ярче и притягательнее для иноземцев. Если во времена бабушки Джиджу, в те далёкие годы, когда та бегала босиком по горячему песку и прятала в дырявых кармашках ракушки, на острове зажигали только факелы. Сотни факелов. То во времена юности её матери, факелы заменили на фейерверки. По легенде, во времена Чосона, рыбакам, оказавшимся посреди бушующего моря, явился дух в образе сияющей кометы, чтобы направить лодку обратно к родным берегам. Мужьям удалось не только вернуться к свои жёнам, но и найти место полное морских даров — Чуча. С тех самых пор благодарные люди начали прославлять небо и море.       Гирлянды уже горели — не ярко, а приглушённо, янтарно, как угли в остывающем очаге. Бумажные фонарики отбрасывали тени на мокрый после прилива песок. Запахи стояли густые: копчёная рыба, горячее масло, сладковатый дымок от жаровен, где тушили кальмаров и тут же поливали их острым соусом. Дети носились между прилавками и подворовывали у старушки Бо кусочки сушёного осьминога. К концу осени старейшины выложили все деньги, что остались после совместного улова, и купили самые дорогие фейерверки, какие только смогли найти на материке. Теперь все с предвкушением ждали самого главного — салютов. Старые лодки, те самые, что ещё помнили бабушку Джиджу, уже стояли у причала. Их отдавали всем желающим без какой-либо платы — только бери весло и плыви подальше, туда, где отражение фейерверков будет таким близким, что можно коснуться ладонью звёзд.       Сегодня на центральную площадь пригласили выступить Руби. Переговоры длились несколько месяцев и певица даже согласилась, правда в последний момент приболела и на свою замену прислала совершенно не известную никому девчонку. Приезд незнакомки сперва всех расстроил, но когда она взяла первую ноту и рассказала историю, о которой здесь раньше никто не слышал, все изменили своё отношение. Даже старые рыбаки, видавшие шторма и потонувшие корабли, во время её выступления замерли и забывали о трубках во рту. В начале вечера все звали её Намбёль, а уже глубокой ночью она стала для всех не меньше чем родной внучкой — Бёль. Поговорили, девушка приехала одна, без свиты, с потёртой гитарой за спиной и глазами цвета печального неба. Когда рыбаки выложили на прилавок свой товар: серебристые горы анчоусов, склизких осьминогов, ещё трепещущих, огромных лобстеров, что клацали клешнями в плетёных корзинах, а старухи — браслеты из ракушек и сушёную морскую траву, что, по слухам, отгоняла дурные сны, кто-то несмело принялся отбивать на гитаре ритм. А потом — тишина. Она вышла на помост без лишних слов. Просто взяла гитару, провела по струнам несколько раз — и запела. Голос её был хрустальный и звонкий. Она рассказывала о тех, кто ушёл в море и не вернулся и о тех, кто всё ещё ждёт их на берегу.       Джиджу собрала тяжёлые волосы в косу, надела своё самое красивое шерстяное платье, после чего настояла, чтобы они с Бэкхёном спустились по лестнице на первый этаж и вышли цивилизованно через дверь. Это было волнительно и немного страшно. Впервые в жизни Джиджу шла куда-то вместе с мальчишкой, и не простым, каким-то заурядным и не представляющим собой ничего особенного, а именно с Бён Бэкхёном — любимцем всей школы. Да, безусловно, Бён Бэкхёна любили все, но по простоте душевной пользоваться он этим никак не умел. Ах, если бы он только знал, что за улыбку ему можно простить многое, то улыбка не сходила бы с его лица. Бён Бэкхён был настолько невнимательным, что до сих пор не замечал всех тех, кто тихо вздыхал по нему в стенах школы, начиная от старшеклассницы из общего музыкального класса, заканчивая молоденькой учительницей по истории.       Бён Бэкхён не считал себя красивым и не считал себя обаятельным, но мнение его вряд ли учитывалось в закоулках школы, где девчонки составляли списки самых привлекательных парней. Бён Бэкхён не был в лидерах, но его всегда особенно все выделяли. Не было ни одной девчонки, которую он не попытался бы утешить, когда та давилась слезами на скамейке рядом со школой. Так, когда сеульский проходимец, приехавший на каникулы к бабке в соседнюю деревню, поцеловал Ким Джимин и через неделю расстался с ней в письме, когда она сняла кеды и аккуратно поставила их у водостока и, в одних белых носочках, шагнула на край школьной крыши, Бэкхён лениво бросил ей, чтобы нашла себе другую крышу, потому что эта принадлежит только ему. А после случился то, от чего ей больше не хотелось плакать. Джимин хотелось только смеяться. Бэкхён запнулся о собственные шнурки и приземлился на пол с ведром на голове. Она спустилась с крыши и поняла, что теперь она точно прыгнет, но не вниз, а вперёд. Считалось, что Бён Бэкхён мог развеселить самого мрачного человека на всём белом свете. Никто и никогда не видел его во власти меланхолии. На танцах он частенько приглашал тех, с кем мальчишки танцевать отказывались. Любил угощать всех подтаявшими в кармане конфетками и подвозить на своём велике, если ему было по пути. Так, однажды он целую ночь возил Кан Юри по деревне, наворачивая круги по просёлочной дороге и зарабатывая мазали на пятках, пока та безутешно плакала, уткнувшись ему в спину, из-за того, что отчим втайне от матери поколачивает её, когда та уходит на ночные дежурства.       Бён Бэкхён даже не подозревал, что был самым настоящим солнцем для тех, у кого в душе уже который год шли проливные дожди. В нём было много света, которое он старательно прятал за общей небрежностью, подражая мальчишкам своего возраста, которые по природе своей не могли быть милы с девочками.       – Похоже на то, что весь район пришёл на фестиваль, – ахнула Джиджу, рассматривая каждого встречного ей на пути человека: кругом было так много незнакомцев, что она чувствовала смущение.       – Так кто откажется от халявного тыквенного пирога тётки Ку, – разломив угощение, доставшееся ему в ожесточённой схватке, Бэкхён взглядом оценил половинки и отдал Джиджу кусок поменьше.       – Такая очередь огромная, последний раз такое столпотворение видела, когда из города конфеты привозили. Неужели на всех хватит?       – Ты, должно быть, знаешь, этим летом тыква деда Квака выиграла в столице на конкурсе гигантских овощей. Больше пятисот килограммов чистого веса. Смекаешь? Ну так вот, тётушка Ку тоже решила личный рекорд установить. Самый большой тыквенный пирог в Корее... жаль, правда, что из столицы никто её не приехал снимать, – с набитым ртом говорил Бэкхён, – один из телика обещал... но его уволили, вроде. Звонил, извинялся, говорил, что замену пришлёт, но поскольку у тётушки Ку лицо, как у забродившей редьки, видать, обещание журналюга так и не сдержал. Жаль, когда твой рекорд никто не может засвидетельствовать.       – Спасибо, – приняла Джиджу половинку и украдкой глянула на Бэкхёна, подавляя желание смахнуть крошки из уголка чужих губ, как она делала с младшими сёстрами.       – Так ты собрала вещи? – он заметил, как она поменялась в лице: беспричинная радость, присущая обычно детям, сменилась взрослым разочарованием.       – Собрала. Однако дядя сказал, что мне много и не нужно. Мы купим всё новое в столице.       – В его словах есть толк, – бросил Бэкхён взгляд на красное платье в синий горошек, рукава которого были обрамлены яркими жёлтыми оборками.       – Что ты имеешь ввиду?       – Ну, я про вещи. Не уверен, что фасон твоего наряда пользуется в Сеуле спросом.       – Всё так плохо?       – Деревенская мода. Но это не плохо, здесь все так ходят. Стиль местности, понимаешь. В городе все другие.       – Тогда может стоить хоть что-то оставить от Чуча?       – Может быть, – пожал Бэкхён плечами. – Подстригался я давеча у тётушки Джису и решил почитать эти новомодные журналы, не то чтобы мне было интересно... Я так, между делом... Даже взял парочку. Правда бабуля тут же у меня их конфисковала и решила, что будет топить ими печь. Ну, мол, срамота в них напечатана самая настоящая. Там на девушках такие юбки... короче, чем мужские трусы, точно это не юбка вовсе, а пояс какой-то.       – Такие короткие разве бывают?       – Я тоже удивился.       – И как такое носят?       – Они называют это — гламур. А хочешь знать, как зовёт это моя бабуля? Шлюш...       – Думаю, не хочу, – заткнула Джиджу уши.       – Футболки тоже короткие, прям живот открывают, как будто сели после стирки, а поверх них сетчатые кофты, а ещё сеульские девушки ярко красятся и клеят на свои ресницы чужие, донорские, представляешь? Чудной народ, зачем им донорские ресницы, если у них и свои есть, вот я понимаю, если бы не было, как у дядьки Го, который их спалил, когда поддатым печку вздумал протопить, – взобравшись на холмистый склон, Бэкхён подал Джиджу руку. Задача подтянуть подругу за собой оказалось непростой. Он сразу вспомнил о бабулиной корове, которую однажды ему пришлось вытаскивать из засосавшей её на дороге грязи.       – Уверена, в Сеуле полно красивых девушек, – поджала Джиджу губы, упиваясь касанием мягкой ладони Бэкхёна. На её памяти его руки были самыми прекрасными, какие она когда-либо видела в жизни.       – Это единственная причина, почему мне хотелось бы там жить, – расплылся он в губах, наблюдая за первым салютом, который отразился в круглых глазах Джиджу. Солнце утонуло в море, оставив за собой лишь тонкую кровавую нить на горизонте. Золотые хризантемы, алые пионы, серебряные ивы в один миг распустились над заливом. Он замер. Череда залпов заставила его на время оглохнуть. Звуки начали доходить глухо, как будто вырывались из-под самой земли. Тени от пушистых ресниц Джиджу падали на веснушчатые щеки. Он впервые обратил внимание на то, какие всё-таки у Джиджу длинные ресницы, такие же длинные, как у коровы бабки Бо. Такие тяжёлые и тянущие веки книзу, что казалось будто она вот-вот заплачет. Джиджу точно не нужны были никакие донорские ресницы, за которыми в Сеуле гонялась каждая вторая девчонка.       Прекрасные цветы расцветали в небе, а Джиджу украдкой поглядывала на Бэкхёна и ей не верилось, что всё это с ней происходит наяву. Уже завтра утром она будет обживаться на новом месте. Несколько часов вдоль пыльных просёлочных трасс — и Бён Бэкхён перестанет быть частью её жизни.       – Спасибо тебе, – прошептала она едва слышно, так и не набираясь смелости обнять его на прощание.       – За что? – прочитал Бэкхён благодарность по девичьим губам.       – За тыквенный пирог. Он был очень вкусный.       – Это ты ещё вишнёвую настойку председателя не пробовала, – хитро расплылся он в губах. – Джиджу, ты когда-нибудь её пила?       – Никогда, – смущаясь, пожала она плечами.       – Серьёзно? Тогда я знаю, чем мы с тобой займёмся, когда салют закончится. Ты ведь никуда не торопишься?       – Никуда, – соврала Джиджу, понимая, что впервые в жизни выпить вишнёвую настойку ей суждено будет не с Бён Бэкхёном. Ей хотелось уйти тихо. Без прощания. Поскольку Бён Бэкхён не оценил бы её слёз, да и плакать ей больше сегодня не хотелось. Она решила, что поплачет завтра в своём новом доме, а сегодня ей хотелось услышать ещё пару забавных шуток, чтобы улыбнуться и запомнить этот день на всю оставшуюся жизнь. Джиджу благодарила Бэкхёна за всё, но только про себя. На всякий случай, не зная, суждено ли им ещё когда-нибудь встретиться.              Ступеньки крыльца были устланы цветками осыпавшихся поздних флоксов, что склоняли свои головы под тяжестью налившихся бутонов. Воздух был колюч и слегка пах дымом. Где-то вдалеке, за спиной Чанёля, продолжали взрываться фейерверки, а он так и не нашёл в себе желания обернуться и насладиться мимолётной красотой.       – Так и знала, что найду тебя здесь, – раздался в темноте бесформенный голос, после чего фигуры Исыль осветил ярко-красный залп огня.       – Это вроде всё ещё мой дом, – хмыкнул Чанёль, – не так много вариантов для поиска, не считаешь?       – Я беспокоилась, – ласково погладила Исыль ручку калитки. – Разрешишь войти?       – Заходи, – пожал Чанёль плечами.       – Как ты? – поинтересовалась она, зная наперёд, что ей всё равно соврут. Несколько робких шагов к нему навстречу — и она наконец-то смогла разглядеть, насколько Чанёль осунулся за прошедшие недели.       – В полном порядке, – хлопнул он себя по карманам спортивных брюк, как будто пытался там что-то найти.       – Я присяду? – кивнула Исыль на ступеньки крыльца.       – Да, садись, конечно, – на мгновение в глазах его что-то заискрилось, что-то такое же яркое, как распустившиеся над головой цветы, а потом это так же быстро потухло.       – Все на фестивале, а ты тут... – сказала она с сожалением, после чего пригладила на коленках новое платье, со срезанной пару часов назад биркой и затерявшимся в ткани хвостиком. Многослойное кружево, широкие рукава, собранные в манжеты, и воротник с плоским отлётом круглой формы, как у самой прилежной девочки. А ещё белоснежные чулки с рюшами, которое не годились для прогулок вдоль пыльных просёлочных дорог.       – Необязательно толпиться в центре, отсюда салют тоже видно.       – Ты прав, можно и отсюда, – улыбнулась Исыль: сотни тысяч искр с шумом лопались за её спиной — и ей оставалось только догадываться насколько они могут быть прекрасны.       – Я хотел пригласить тебя на фестиваль, до того момента, пока не передумал на него вообще идти, – признался Чанёль, бросая взгляд на лакированные ботиночки Исыль с золотой змейкой-молнией. Она точно была не из здешних. Городской образ жизни выдавала даже обувь. Он знал, что Исыль не была создана для деревенского хулигана, но ему не хотелось от неё так просто отказываться. Один только её утончённый образ говорил о том, что есть места, в которых он хотел бы когда-нибудь побывать.       – А я тебя, – смущаясь, отвела она от него взгляд.       – Тогда, может быть... на следующий год? – предложил Чанёль, не догадываясь, что обещание сдержать не сможет только от того, что через год будет в совершенно другом месте, том самом, в котором ему когда-нибудь хотелось побывать.       – С удовольствием, – как котёнок сжалась она от радости. Исыль слышала о том, что девчонки часто предупреждали других девчонок, не доверять Пак Чанёлю, и вообще держать с ним ухо востро, она даже не сомневалась в правдивости этих предостережений, но так же была уверена в том, что всё сказанное — не иначе, как сильное преувеличение.       – Договорились, – почесал он мочку уха, от души радуясь, что Исыль приняла приглашение.       – Ты не ходишь в школу. Почему?       – Теперь в ней нет смысла, да и не было никогда. Я это понял, жалко, что слишком поздно. Столько времени потерял, – сказал он глухо, как-то совсем обречённо, пытаясь выдавить из себя подобие смеха. Он всё ещё был в трауре. Исыль нельзя было обмануть даже ярко-оранжевой футболкой и улыбкой, в которой было мало искренности.       – Когда смерть отнимает кого-то, скорбь естественна, – начала она тихо, боясь, что Чанёль не захочет её слушать, – и всё же… понимаешь, насколько бы велика ни была скорбь, Донсика не вернуть. Слышал ли ты когда-нибудь, что кому-то удалось воскресить мёртвого силой своих слёз, а также глубиной и необъятностью своей скорби? Конечно же, нет. Мне кажется… я не знаю, какие у вас были с ним отношения, но мне почему-то кажется, что осталась какая-то недосказанность, между ним и тобой. Ты винишь себя за то, что не сказал и за то, что уже не скажешь. Однако это неправильно, совсем ошибочно: каждый день обращать свои мысли к печали и сожалениям. Ты молод, и ты… – Исыль замолчала, испугалась, увидев, как лицо Чанёля склонилось к коленям, а потом он с силой сжал ткань на шортах. Он задышал, громко и часто, пытаясь унять судорогу во всём теле.       – Продолжай, – сказал он сипло, с долей какой-то отчаянной ненависти.       – Прости, я не хотела, просто смерть — не есть личное горе, которое случилось только с тобой, она есть часть жизни, её обратная сторона, – замотала Исыль головой — и слёзы полились из её глаз. – Прости, но сожаление — не выход.       – Тебе меня жалко? – сглотнул он.       – Мне больно, и это единственное, что я ощущаю, когда смотрю на твою сгорбленную фигуру.       – Ты ничего не знаешь, – поднял он на неё свои глаза с припухшими веками, что наполнились слезами.       – Так расскажи мне, – она мягко сжала его большую и крепкую руку, – расскажи мне, Чанёль. Что тебя беспокоит?       – Я мог его спасти, понимаешь? Я мог, но не спас. Он ждал меня, в этом прогнившем зале. Он ждал до последнего и думал, что совесть всё-таки меня съест, и я приду на тренировку. Но я не пришёл, я даже не собирался. Я много думал, но так и не вспомнил, обещал ли я ему, что приду, это более всего меня гложет. Если он ждал с верой, то я тот ещё ублюдок. Я не заслуживал быть его учеником, не заслуживал быть тем, о ком он думал в последнюю минуту своей жизни. Как ты думаешь, больно ли это, умирать в ожидании?       – Ты не виноват, – осмелев, она дотронулась до его щеки и мягко прошлась по ней пальцами. – Слышишь? Не виноват, потому что это был его выбор.       – Я не оправдал его ожиданий, он сделал ставку не на того человека, – покачал он головой, с желанием сбросить руку Исыль со своего лица.       – И это тоже его выбор. Он так решил, значит, видел в этом смысл, свой путь.       – Даже, если я сотню раз говорил ему о том, что не хочу больше этим заниматься?       – Даже, если так, Чанёль, – поборов робость, она скользнула руками под его руки и обняла так крепко, насколько была способна. От Чанёля пахло слезами, а ещё южным загаром и марганцовкой, которой он обрабатывал утром ссадину на плече.       – Можно я тебя поцелую? – сказал он с придыханием, рассматривая уткнувшуюся в него макушку. Это было нечестно спрашивать Исыль о чём-то столь невинном, когда рука его лежала уже чуть выше её коленки.       – Можно, – дала она согласие на то, на что не должна была давать в силу своей юности и неосведомлённости.       Губы Чанёля были мягкими, без должного напора и какой-либо страсти, а ещё почему-то они были солёными или Исыль это только мерещилось. Он целовал её медленно, давая возможность к себе привыкнуть и зайти дальше, чем можно было двум подросткам, оставшимся без присмотра родителей. Исыль с трудом могла вспомнить, в какой именно момент очутилась в его спальне и в какой именно момент Чанёль захотел больше, чем просто поцелуй. Он опустил её на пол, а сам оказался сверху. От подобного напора она должна была испугаться, но так и не испугалась. С трудом, под давлением его рук, она всё-таки раздвинула ноги и разрешила ему между ними устроиться. Кружевное платье, подаренное накануне мамой, она надела именно по случаю их встречи, не догадываясь, что он его с неё без смущения снимет. С этой пьянящей ночи, в кромешной темноте, она запомнит совсем немного: то, что ей было очень больно, то, что Чанёль был очень нежен и то, что он так и не снял с неё чулки с рюшами, которые щекотали не только его, но и её ноги.       – Исыль, – шептал он возбуждённо, лаская едва выступаемые бугорки груди, – Исыль, я так тебя люблю.       – Я тоже тебя люблю, – ей было неловко и стыдно касаться его в ответ, но она не считала происходящее чем-то неправильным: она была уверена, что Чанёль именно тот самый, единственный, кто встречается в жизни каждого человека только раз. Тот, кого по воле случая Исыль пришлось встретить в свои пятнадцать. Быть может, будь у неё фора в несколько лет, происходящее не имело вкус скорой трагедии, но Исыль знала, что у неё есть только эта возможность. У неё есть только её пятнадцать, они были забронированы самой судьбой: именно в этом возрасте ей было суждено стать частью жизни Пак Чанёля. Не двадцать, двадцать пять или тридцать — это было не её время, это время было уже уготовано кому-то другому. У неё были только её пятнадцать — и она не хотела их упускать, зная наперёд, что со временем Пак Чанёль станет настолько недосягаем, что ей уже будет до него не дотянуться. Она давно поняла, что Пак Чанёля ждёт невероятная судьба, такая, какая её, увы, не ждала.       – Ты плачешь? Почему ты плачешь, Исыль? – спросил он, вытирая её слёзы руками. – Я тебе неприятен? Прекратить?       – Продолжай, – обхватила она своими маленькими ручками его широкие плечи. – Продолжай, Чанёль.       – Но ты ведь плачешь. Как я могу? – сжал он в кулаке простынь.       – Я просто счастлива, – призналась она, – счастлива так, как вряд ли уже буду.       – Когда люди счастливы, они улыбаются, – ему стыдно было заглянуть ей в глаза: здравый смысл говорил, что он делает что-то неправильное.       – Так я улыбаюсь, разве ты не заметил? Посмотри на меня, Чанёль.       Через узкий луч света, падающий с окна, он различил её мокрые от слёз глаза и губы, как-то нескладно и очень трогательного сложенные в улыбку. Сердце кусало. Это было с ним впервые. Он чувствовал тревогу и восторг. Пак Чанёль был влюблён — и ничего прекраснее этого чувства он никогда не испытывал. Быть может, когда-то давно, когда он был в столице и поднимался на пьедестал за золотой медалью, то ощущал нечто схожее. Триумф и веру в то, что это с ним на всю оставшуюся жизнь.       – Я не хочу уходить, – прошептал он ей в губы.       – Так не уходи, – несмело ответила она на его напористый поцелуй. Её тело не было готово к взрослой жизни. Влагалище Исыль было узким, а у Чанёля совершенно не было опыта, чтобы сделать процесс хоть чуточку приятным. Она не кричала, но кровь на прокусанной губе и пот, выступивший на лбу и ключицах, показал ему, что удовольствия для неё в его действиях нет. Даже прелюдия вышла смазанной и лишённой чувств. Тело Исыль запоздало отвечало на ласку. Чанёль вошёл раньше, чем должен был. Член его с усилием проник в её тело. Кровь испачкала внутреннюю сторону бёдер.       Ей не нравился процесс, но ей нравились крепкие руки Чанёля, не отпускающие её до самого конца. Он был таким большим, словно Титан, держащий купол неба, а она была такая крошечная, точно звёздная песчинка. Такое глупое сравнение, но для неё в полной мере описывающее обе их личности.       – Когда-нибудь, – шепнула она ему на ухо, – ты станешь великим человеком, Пак Чанёль.       – Бэкхён прав, ты читаешь слишком много книжек, – рассмеялся он и поцеловал её в щёку.       – Пообещай мне, что ты никогда меня не забудешь, – прикусила она губу, – пообещай, что будешь помнить обо мне, как о девушке, которая поверила в тебя раньше, чем ты сам.       – Ты чего? – погладил он её по голове.       – Ты такой хороший, Чанёль, – уткнулась она ему в шею.       – Тогда будешь со мной встречаться? – загорелись его глаза.       – Встречаться?       – Пожалуйста, Исыль, давай встречаться, – начал покрывать он ей лицо поцелуями.       – Стой, да ты же мне ответить даже не даёшь, – рассмеялась она и накрыла своей ладошкой его губы.       – Так мы встречаемся? Встречаемся ведь?       – Похоже на то, – смущённо пожала Исыль плечами.              Небо догорало с отчаянием и жадно поглощало остатки последних залпов. За кульминацией яркого шоу всё наблюдали с нескрываемым сожалением. Увиденное теперь казалось мигом, как ещё одна прошедшая осень, полная сладко-горьких воспоминаний. С заключительным салютом на плечи деревенских осела кромешная тьма, напитанная самой настоящей чернильной тушью. Минуты растянулись, как липкая пережёванная жвачка, что прилипла в темноте к платью тётушку Бунчок, когда она вздумала прижаться к перилам. Удивление с тихим шёпотом пробежалось по толпе. По плану дядьки Квака единственный на всю деревню генератор, который ему, собственно, и принадлежал, должен был своевременно запитать фонари на размашистых ветках деревьев, но в итоге так и не включился, а то, что провода перегрызли суслики, узнать пришлось по факту, на ощупь, когда тётушкой Бунчок была найдена ворсистая жила. Теперь все суетливо пытались отыскать единственного толкового на всю деревню электрика, который, приняв на грудь бражки деда Ыля, тихо отсыпался в сарае. Ночь наполнилась суетой, отдавленными ногами и бранной речью.       – Сэми, это ты? – раздался в темноте полный сомнения голос.       – Джиджу? – удивилась первая красавица не только школы, но и всего района.       – Я так рада, что нашла тебя, – с радостью произнесла одноклассница.       – Серьёзно? – фонарик в руках Сэми скользнул по лицу девушки, а потом по её толстой фигуре.       – Я могу поговорить с тобой наедине? – сощурившись, она различила за чужой спиной ещё несколько силуэтов — подобие королевской свиты, что бывает у каждой школьной принцессы. Обычно это ничем непримечательные люди, похожие на бижутерию, на фоне которой бриллиант сверкает ещё ярче.       – Со мной? – смех Сэми раскатом прокатился по переулку — и его поддержали все её подружки.       – Это очень важно.       – Говори при всех, мне нечего скрывать, – пожала девушка плечами, после чего пригубила пиво, с которого давно уже слетел бумажный пакет: теперь в кромешной темноте, она не боялась, что взрослые могут подловить её со спиртными напитками, – или может тебе есть что скрывать? Куда делся твой кавалер?       – Да, нам тоже всем интересно, – прощебетал Джимин.       – Надеюсь, ты ничего не переломала нашему милому щеночку, когда он пытался протолкнуть тебя на вершину холма, – усмехнулась Юри.       – Со стороны выглядело очень потешно, – закивала Джимин.       – И очень жалко, – сморщился нос Юри.       – Это могло стать огромной потерей: все знают — утешитель на всю школу у нас только один, – пожала Сэми плечами. – Так где же Бэк?       – Отошёл... повёл всех к дядюшке Го. Он придёт, скоро, поэтому мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно.       – Тебе же сказали: говори при всех, – проворчала Джимин.       – Может ей нужен любовный совет? Все знают, что наша Сэми в этих делах мастер, – высказал предположение Юри.       – Пусть перестанет есть и перейдёт на воду — вот самый полезный совет, который может дать ей любой, – скрипнул голос Джимин точно пенопласт.       – Может Бэку нравятся пышки, ну мало ли какие у людей предпочтения, – поддалась вперёд Юри, которая славилась тонкой талией, за что девчонки в класс её втайне ненавидели.       – Бэки влюблён в Сэми, – возразила Джимин, – вся школа это знает, а ещё он каждый год зовёт её на фестиваль и каждый раз терпит неудачу.       – Выходит, он настолько отчаялся, что пригласил её?       – Скорее решил подшутить, – фыркнула Юри.       – Сэми, пожалуйста, – с мольбой взглянула на неё Джиджу, пропуская мимо ушей всё то, что слышала чаще, чем должна была.       – Ладно, – вручила Сэми своё пиво, не глядя, первой попавшейся девушке, так резко, что облила чужое платье. С виду не специально, но от Сэми можно было ожидать всего, что угодно.       – Спасибо, что согласилась со мной пройтись, – прежде, чем Джиджу заговорила, они отошли от общего скопления людей.       – Так о чём хотела поговорить?       – Скорее попросить, – замялась Джиджу.       – Вау, – присвистнула Сэми, – последний раз ты просила меня об одолжении в начальной школе, когда тебе нужно было занять денег на паровую булочку. Надеюсь, в этот раз твоя просьба не настолько тривиальна, потому что я почти заинтригована.       – Сэми… – начала она робко, – Сэми, тебе ведь нравится Бэкхён. Хоть немножко нравится? Хоть самую малость?       Кругом была сущая темнота, единственный фонарик, что был у Сэми, она оставила подружкам, и теперь ей было жаль, что подобную тему они обсуждают не видя друг друга. Ночь выдалась скупой на звуки. Особенно вдали от центра, от которого они с каждым шагом отдалялись всё сильнее. Под ногами шуршал гравий — и ничего больше. Хотя, быть может, мысли Сэми были громче, чем ей хотелось. Она снова вернулась в то время, когда ей десять или что-то около того. По этой самой дороге она провожала Джиджу до дома: одноклассница засиделась у неё допоздна. Сэми всегда боялась темноты, но тогда ради Джиджу готова была на маленькие подвиги. Сэми была хорошим другом, по крайней мере, до десяти лет или что-то около того.       – Ты когда-то уже спрашивала меня об этом, – улыбнулась она мягко. – Помнишь?       – Помню, но тогда ты не ответила мне честно.       – А какова вероятность, что сейчас я отвечу тебе честно?       – Никакой, ты всегда мастерски умела прятать свои истинные чувства.       – Замечательный комплимент, – расправила Сэми плечи, – я собираюсь стать актрисой или певицей… а может и тем и другим, ещё не решила, но кем-то точно стану.       – Ты талантлива и очень красива. Уверена, что у тебя всё получится.       – Талантлива? Сомневаюсь.       – У тебя приятный голос и играешь ты хорошо, – продолжила осыпать Джиджу одноклассницу комплиментами, – в школьных спектаклях тебе всегда давали главную роль.       – Это не более чем самодеятельность, – рассмеялась она тихо и обречённо, как будто знала о чём-то большем, чем знала её подруга детства.       – В любом случае, я точно знаю, что ты ни перед чем не остановишься. Ты добьёшься успеха и возьмёшь от жизни всё, что пожелаешь, – вздохнув, она робко посмотрела на девушку из-под пушистых ресниц. – Удачи тебе, Ан Сэми. Только не обесценивай себя. Ты выбрала путь, который…       – Он мне нравится, – перебила она её, делая несколько уверенных шагов вперёд, разворачиваясь на пятках, а потом начиная идти спиной, – немножко, совсем чуть-чуть. Это же Бэки-утешитель. Он нравится всем сирым и обделённым любовью: толстушкам, любящим паровые булочки, или глупым кокеткам, желающим целоваться в школьной раздевалке. Ты ведь там была?       – Была, – смущаясь, отвернула девушка от прямого взгляда.       – Нужно было бросить в нас баскетбольный мяч, если бы бросила, то он бы прекратил. Бэки трусливый, а ещё он плохо целуется, хотя и прячет от бабули взрослые журналы под кроватью... думает, что знает всё о взрослой жизни, а по факту не знает ничего.       – Зачем ты мне всё говоришь? – ладошки принялись торопливо вытирать слёзы со щёк.       – Не знаю, – пожала Сэми плечами, – может быть, потому что ты хочешь услышать правду. Всю правду, прежде чем я посажу тебя на автобус. Помнишь, в детстве мы всегда так делали… ну, я первая что-то исследовала, потому что ты этого дико боялась. Потрогать жука-носорога, прыгнуть с тарзанки или попробовать перечные леденцы.       – Ты знаешь?       – О чём?       – О том, что я уезжаю. Что сегодня уезжаю.       – Мама сказала: она состряпала твой любимый грушевый пирог, ну, тот самый с творогом, что тает во рту при каждом укусе… он будет в серебристой фольге, тебе должны положить его сверху красной сумки… чёрт, я же на диете… теперь есть захотелось, – погладила она пустой живот. – Удивительно, но даже мне его по праздникам она никогда не пекла, хотя я её родная дочь. Ты определённо понравилась ей с того самого дня, как я привела тебя в гости, и она грустит оттого, что ты к нам больше не заходишь. В тебе есть своеобразная магия. Ты умеешь нравиться людям с первого взгляда. Не всем, правда. Только тем, кто умеет отличать изумруды от обычных камней.       – Сэми, – имя девушки повисло в воздухе, зацепилось за детские воспоминания и непрошенные слезы Джиджу, – спасибо, Сэми.       – Пока не за что, – хмыкнула девушка, – я ведь ещё не выполнила твою просьбу.       – Да, – вытерла Джиджу рукавом платья глаза, – точно, просьба.       – Так о чём ты хотела меня попросить?       – Вот это, – вытащила девушка из нагрудного кармашка письмо, – передай это Бэкхёну, пожалуйста. Но не сейчас... после экзаменов.       – Любовное?       – Просто передай.       – Не боишься, что прочитаю?       – Можешь прочитать, я не против.       – Ты должна его отпустить, – покачала Сэми головой, – там, куда ты едешь, будут мальчишки и получше этого придурка.       – А ты тоже его отпустишь, когда поедешь в Сеул? – нашла она в себе смелость задать ей свой вопрос.       – Та жизнь, в которую я однажды ворвусь, заставит меня отпустить всех, кто когда-либо был мне дорог, – чистосердечно призналась Сэми. – Всех тех, кого я люблю... кого любила.       – Как думаешь, мы когда-нибудь ещё встретимся? – спросила Джиджу с явной надеждой и страхом, что они не успеют договорить: в их сторону неслись два жёлтых глаза автобуса.       – С кем? – улыбнулась Сэми. – Со мной или с Бэком?       – С вами обоими, – слёзы снова подступили к горлу.       – Только если засияем, – призналась подруга детства с придыханием, – Сеул такой огромный и в нём так легко потеряться… ты ведь знаешь, притягивает обычно только то, что ярко светит.       – Я запомню, – поджала губы девушка.       – Так кем ты собираешься стать? Я буду делать вид, что хорошо пою, а что будет делать Ким Джиджу? – полюбопытствовала она на прощание, ощущая, что до автобуса остаётся всего пара шагов.       – Стану кем-нибудь очень посредственным, – неловко пожала Джиджу плечами, – вряд ли в моей жизни что-то поменяется спустя время.       – Ты никогда не была посредственной, – указала Сэми перед собой, – даже сейчас.       – Сейчас?       – Твой путь, – улыбнулась девушка, – если подумать, то это я вернусь скоро назад, когда ты продолжишь двигаться вперёд.       – Это глупо... слишком метафорично, и вообще притянуто за уши, – возразила одноклассница.       – Разве? – надула губы Сэми. – Знаешь, я бы многое отдала за дядюшку из конгресса. Готова поспорить, у него куча связей. Теперь двери перед тобой начнут открываться одна за другой. Не упусти свой шанс, Джиджу. Кстати, он всё ещё женат? Если не заплыл жиром, то он должен неплохо выглядеть. Сколько ему? За пятьдесят?       – Сэми! Сделаю вид, что я этого не слышала, – заткнула Джиджу уши.       – У них ведь до сих пор нет детей? Как понимаю, уже и не будет. Тётушка Юнджэ уже не девочка. Это плохо... дети обязывают, понимаешь, а так… его влияние с каждым годом будет только расти, когда она продолжит жить жизнью посредственной домохозяйки.       – К чему ты клонишь? – нахмурилась Джиджу       – К тому, что мужчины непостоянны.       – Не хочу обсуждать подобное.       – Как скажешь, – пожала Сэми плечами.       – Пришли, – пробормотала Джиджу, замечая, как у автобуса толпится её большая семья, а старший брат — доверенный ей в качестве сопровождающего в столицу, взгромождает чемодан с вещами и несколько тяжёлых сумок с домашними продуктами в качестве гостинцев Пак Хисуну и его жене.       – Обнимемся на прощание? – раскрывая объятия, предложила Сэми, после чего громко рассмеялась, как будто это было частью забавной шутки. Руки её безжизненно упали по швам, а тело, как струна, натянулось. – Согласна, глупость сморозила.       Джиджу часто заморгала. Чувство сожаления, крадучись, охватило её сердце. Она не могла вспомнить, когда последний раз они так долго и так честно говорили. Сделав уверенный шаг, она обхватила Сэми потными ладошками, настолько сильно и крепко, что лопатки той сошлись друг с другом.       – Я буду скучать, – призналась Джиджу тихо.       – Брось, – так и не решилась Сэми обнять в ответ, – паршивое место с такими же паршивыми людишками. Забудь Чуча, забудь и никогда не возвращайся. Деньги и красота — самое главное в жизни человека.       – Когда-нибудь ты вырастешь из своих пятнадцати и поймёшь, что это не так.       – А что тогда важно? Любовь?       – Говоришь с пренебрежением.       – Любовь не способна накормить тебя и дать крышу над головой, она не способна заставить окружающих обратить на тебя внимание и начать тобой восхищаться, так на кой чёрт она вообще нужна?       – Для того чтобы излечить твоё сердце, когда ты почувствуешь перенасыщение от еды, когда тебя перестанут восхищать выстроенные перед тобой стены и когда ты захочешь сбежать от пристально следящих за тобой глаз.       Автобус, подпрыгивая на кочках, удалялся от Сэми стремительно, а может всё это ей только чудилось — и расставание не было мигом, ведь к чему тогда водитель вышел целых два раза, чтобы поменять спустившуюся покрышку. От раскалённой колёсами земли пекло. Придорожная пыль скрёбла горло или то были её непрошенные слёзы. Сэми достала из кармана старенький плеер, перевернула кассету и вставила в ухо единственный рабочий наушник. Сё Тхэджи и ребята призывали её вернуться домой.       – Прости, но так будет лучше, – Сэми открыла письмо, быстро его прочитала, а потом без какого-либо сожаления порвала, давая ветру забрать в морскую долину клочки бумаги, – это нужно, чтобы ты засияла.