Глава 9. Терпи

Иногда я чувствую, как прошлое обнимает меня со спины, тёплое и родное, уже не способное сделать больно.

Оно пахнет морской солью и имеет вкус молока с мёдом. Оно закончилось — и поэтому идеально. А будущее… будущее стоит впереди, как тёмный лес без единого фонаря, как лес, к которому даже луна забыла дорогу.

Каково же моё настоящее? — спросите Вы. Пожалуй, со стороны многие нашли бы его недостаточно ярким. Однако я ничего не хочу исправлять.

Ведь счастье кроется не в переменах, а в способности ценить то, что у тебя уже есть.

Я не пожелала бы менять ни единого мгновения своего существования, ибо оно подобно древнегреческому мифу о Пенелопе, долгие годы плетущей чудесное полотно судьбы.

Как Пенелопа, я каждую ночь тихо распускаю то, что сплела днём: распускаю мечты о другой внешности, о другой судьбе, о других людях рядом. Распускаю и снова плету, но уже из других ниток — тёплого пятна солнца на подушке, улыбки случайного прохожего в парке или счастливого автобусного билетика.

И пусть останется со мной моя обыденность во всех её проявлениях. Будь то незначительные победы и большие поражения, нерешённые задачи, тихие ночи и ласковые встречи.

Из всего этого соткана моя жизнь — и другого сценария мне не надо.

_____________

из выпускного сочинения Ким Джиджу, 1999 год

***

      Улыбайся, когда хочется плакать — было идеологии жизни Ким Джиджу. Есть люди, которые каждое утро целуют своё отражение в зеркале, а потом выходят на улицу и ненавидят всех, кто на них не похож. Джиджу же каждое утро отводила взгляд от зеркала, а потом покидала дом и обнимала весь мир так крепко, будто боялась, что он исчезнет, если она хоть на секунду разожмёт пальцы. Ким Джиджу любила всё на свете: солёный ветер, что трепал её волосы, дождь, что барабанил по крыше, когда она плакала в подушку и даже Кокосика — уродливого кота тётушки Бунчок, что не раз её ободрал, когда она пыталась его погладить. Джиджу любила скрип старых половиц в доме бабушки, любила запах мокрого снега на асфальте, любила чужой смех, чужие слёзы, чужие сны. Любила так жадно, будто пыталась набрать в лёгкие чужое счастье, потому что своё казалось недоступным. Она любила людей, которые её не замечали, любила места, где её никогда не ждали, любила истории, в которых ей никогда не было суждено стать главной героиней. Она раздавала любовь горстями, как старухи на рынке раздают детям конфеты, — щедро и без разбора. А себе оставляла только крошки. Хотя иногда... иногда даже их не оставалось. Джиджу любила всё, и любила так отчаянно, быть может, только оттого, что не могла полюбить себя. Зеркало каждый день напоминало: ничего особенного. Ни острых скул, ни тонкой талии, ни сияющей кожи, от которой мальчики теряли бы дар речи. У Джиджу были только её своенравные веснушки, много и очень много своенравных веснушек, а ещё одна неудачная ямочка на левой щеке: обычно природа симметрична, она щедра на подарки и даёт людям две, по одной на каждую щёку, как пару. Только вот Джиджу досталась всего одна. Непривлекательная внешность, средние оценки... средние мечты. Джиджу не имела на свой счёт никаких заблуждений, не строила иллюзий и не верила в то, что когда-нибудь сможет засиять. Напротив, в её создании давно уже закрепилась мысль, что счастливой она вряд ли когда-нибудь станет. Джиджу предрекала себе скучную офисную работу, маленькую квартиру на окраине города и звонкую собачку, о которой мечтала с самого детства. И, быть может, только ради этой скучной и серой жизни, ради этой маленькой воображаемой собачки она готова была вытерпеть всё: все насмешки, все упрёки. Все: «ты бы похудела», «ты бы накрасилась», «ты бы хоть раз в жизни постаралась», и даже чуточку больше… чуточку больше.       – Эй, жирная свинья, ты чего трясёшься? Я ведь так и упасть могу, – во всей силы ударили Джиджу по спине.       Девушка прикусила щёку, до боли, до дрожи в подбородке. Внутри всё кричало. Внутри она падала с крыши, с обрыва, в чёрное море на причале Чуча. Слёзы катились по щекам прямо в воротник школьной формы, оставляя солёные дорожки, которые никто не замечал.       – Чэюн, аккуратнее, эта жиртреска может тебя уронить, вдруг ты покалечишься! – подскочила с парты сидящая на ней длинноволосая школьница.       – Оставь её, Суён. Пусть терпит, – зажимая сигарету между циркулем, отозвалась стоящая в тени штор невысокая девушка. Зажигалка в её руках барахлила, поэтому с каждым новым щелчком она становилась всё злее и злее. Полный отвращения взгляд старался лишний раз не смотреть на стоящую на четвереньках Джиджу и сидящую на её спине подругу.       – Смотри, воздух мне тут от потуг своих не испорть, – свела Чэюн на лбу красивые брови.       Дождь, начавшийся утром с крапин, к обеду совсем обезумел и перерос в ливень. Бил в окна так, будто хотел войти силой, вышибить рамы, затопить школу до потолка. Стёкла дрожали и стонали, как раненое животное. А Джиджу мечтала только лишь о том, чтобы они лопнули, чтобы вода хлынула внутрь, смыла мебель и её саму, унесла куда-нибудь очень далеко, в море. На пристань Чуча. Погода с переезда в столицу не задалась, как, собственно, и взаимоотношения с одноклассницами. Казалось бы, по всем документам — элитная школа для девочек, а на деле — лагерь для малолетних преступниц. И по велению судьбы именно Джиджу в центре этого ада, там, где сдирают кожу с людей живьём и там, где загоняют иглы под ногти. Джиджу только переступила школьный порог, а уже оказалась в чёрном списке главной троицы — той, от чьего слова зависело, будешь ты жить спокойно или — каждый день молиться, чтобы тебя просто не заметили. Три пары глаз — холодных и острых, как рыболовные крючки дедушки Квака, зацепили её за кожу, не успела она вытащить все учебники из портфеля и положить на парту. Дочь действующего директора школы сидела на ней сверху. Падчерица владельца гостиничного бизнеса, развалившись на парте, ласково перебирала длинные волосы. А внучка основателя одного из трёх Великих конгломератов с наркотическим желанием пыталась закурить.       Со Ынби была дьяволом во плоти, родившимся с золотой ложкой во рту, да не просто золотой — платиновой, инкрустированной бриллиантами. Всё, к чему она прикасалась, с детства становилось её. Люди, вещи, репутации. Она не уважала никого, кроме членов своей семьи и приближённых к ней людей. Почти никого не любила и ни к кому не привязывалась. Может быть, только к никотину: он не спрашивал, кто её дедушка, не кланялся ей в ноги и жёг лёгкие одинаково больно и ей, и последней нищенке из трущоб. Её боялись, её проклинали. Она знала. Ей нравилось. Её боялись так, как боятся чёрной кошки, перебежавшей дорогу в полнолуние. Шептались, что если Со Ынби посмотрела тебе в глаза дольше трёх секунд — значит, забрала удачу ровно на три года, если она тебе улыбнулась — значит, уже решила, как тебя уничтожит, а если прикоснулась — значит, оставила с меткой до конца жизни. Девочки переходили на другую сторону коридора, когда она шла навстречу. Учителя отводили взгляд, потому что она могла повлиять на их дальнейшую судьбу. Её называли ведьмой Чунсана. Ей нравилось. Каждый раз, когда слышала своё прозвище, то улыбалась чуть шире. Дома она должна была быть идеальной внучкой: улыбалась на камеры, делала правильные комплименты старшим, надевала скромные платья, ходила в церковь по воскресеньям. Однако в школе она наконец-то могла быть тем, кем хотела. Страшной. Опасной. Потому что равнодушие убивало её быстрее, чем любой никотиновый яд. Со Ынби перестала притворяться ровно три года назад, в тот момент, когда её мать нашли в ванной пентхауса с упаковкой из-под снотворного в руке. До этого времени она была просто злой принцессой. Кусала, но не до крови: боялась испачкаться. Со смертью самого родного человека всё изменилось. Поговаривали, что Со Ынби спала во всём чёрном — настолько сильно её потрясло одеяние матери в гробу. Поговаривали, что по ночам она ездила на том самом гелендвагене, на котором её увезли в морг. Поговаривали, что она гоняла на скорости двести, пока не заканчивался бензин, а потом шла в элитный клуб и отрывалась там с парнями, которые были вдвое её старше. Поговаривали, она курила не просто сигареты, а те самые, что мать держала в секретере. Те, что всё ещё пахли её духами. После её смерти больше не нужно было быть правильной. После похорон Со Ынби сняла маску и сожгла её вместе с трупом. Маска, которую приходилось носить только ради Со Ынхэ — старшей дочери основателя Чхонрён Групп, треснула и осыпалась вместе с последним вздохом в той ванной. Теперь можно было быть собой — той, кем она всегда была под слоем дорогих платьев и вежливых улыбок.       Горячие и тяжёлые слёзы душили горло Джиджу. Серость пережитых недель успела проникнуть под кожу и собралась в тёмных пятнах под глазами. Она уверяла себя в том, что всё не так страшно, что три года пролетят быстро, что если она справится со школьными издевательствами, то ей уже ничего и никогда не будет страшно. Но как же Джиджу ошибалась...       – Фу, от неё воняет, – склонилась Чэюн над девушкой, – эй, деревня, ты вообще голову моешь хоть иногда?       – Чё молчишь? Отвечай, – замахнулась на неё Суён.       – Мою, – сжалась в плечах Джиджу.       – Что-то не похоже, – демонстративно зажала нос Чэюн.       – Ну, в самом деле, девчонки, может быть, мыть-то она и моет... – попытка зажечь сигарету наконец-то удалась — пламя лизнуло фильтр, Ынби втянула дым так жадно, будто это был последний глоток воздуха перед казнью, правда не её, а чужой. – Но вот чем именно — уже другой вопрос. Не её вина в том, что родители — нищеброды.       – А как же дядюшка? – надула Чэюн губы. – Я слышала, что её дядя конгрессмен. Ынби, ты ведь тоже это слышала?       – Да там от конгрессмена одно только слово, – с наслаждением затянулась девушка. – Ничтожная букашка без имени и статуса в обществе. Скоро его вышибут, так мой папа сказал. За ним нет ни денег, ни связей. Простодушный дурак, зачем только вылез из своей деревни? Вы думаете, Сеул вам тут резиновый? Мерзко, – затряслась она на месте, – как же это всё-таки мерзко... Почему Я, внучка основателя Чхонрён Групп, должна учиться вместе с этой свиньёй в одном классе! Кто твои родители? Кто? Какого хрена тебя вообще сюда приняли? Кто проявил такое милосердие?       Чэюн, предчувствуя, что может случайно попасть под горячую руку, спрыгнула с Джиджу и отступила к окну.       – Отвечай, чего заткнулась? – щёлкнула зубами Суён, после чего, вытянув свою ножку, носком туфли небрежно ткнула Джиджу в щёку.       – У нашей семьи ферма, мы выращиваем фрукты и овощи, – тихо и глухо отозвалась одноклассница, никогда, и даже сейчас, не стыдящаяся ремесла своих родителей, – а ещё мы держим скот.       – Скот? – раскраснелась в щеках Ынби.       – А я думаю, чего ты на свинью так похожа. Так ты с ними из одного корыта всю жизнь жрала? – разразилась смехом Чэюн.       – Уродка долбанная, – со всей силы пнула Ынби одноклассницу. – Жирная, дрянная девчонка.       Джиджу не знала, сколько именно терпела удары Ынби по спине и даже, когда девушка ушла, всё ещё чувствовала фантомные боли. Джиджу не находила сил подняться: ей чудилось, что её обидчики всё ещё в классе, когда их давно уже не было в школе. Свет в коридоре потух. Осталась лишь холодная тьма, густая и вязкая, как смола. Каждый звук казался теперь громче обычного, что вызывало тревогу. Пространство вокруг ожило таинственными тенями, которые шевелились, сплетались между собой и бежали вдоль высоких стен и потолка. Джиджу продолжала держать в руках окурок, который вложила в её ладошку Ынби: он всё ещё обжигал её кожу, когда давно уже остыл. Почему-то ей даже не пришло в голову его выбросить. Перед глазами всё ещё стояли перекошенные губы садистки. И сколько же, сколько в этом лице было совершенной красоты, столько же в этом лице было ненависти ко всему вокруг. Ынби была невысокой и стройной, с грацией кошки и с её мягкими лапками. Уже к пятнадцати годам у Ынби сформировалась красивая выпуклая грудь и утончённые изгибы тела. Когда сверстницы её прибывали в том неопределённом возрасте, когда подросток уже давно не ребёнок, но ещё и далеко не девушка, Ынби была самим воплощением пышущей и расцветающей юности, в самых прекрасных её проявлениях. Ынби была невообразимо хорошенькой, а лицо её было настолько свежо и до прелести наивно, с круглыми глазами и удивлённым ртом, что никому бы и в голову не пришло, каким жестоким сердцем обладает его хозяйка. В той же мере, с какой быстротой расцветала её внешность, в той же мере ожесточалось её сердце.       – Букет может выглядеть чудесно, но, знаешь, он будет лишён того запаха, в котором каждый из нас так сильно нуждается, – донёсся из коридора тихий, но твёрдый голос. Джиджу вздрогнула и торопливо промокнула рукавом школьного платья глаза. На дворе было начало декабря тысяча девятьсот девяносто шестого года. Погода стояла такая, сквернее какой вряд ли уже придумаешь. В те дни, когда дождь уже не падал, а выгрызал землю, когда капли пробивали крыши и стекали по стенам, как слёзы по щекам, в жизнь Ким Джиджу вошла Ким Йерим. Без предупреждения. Без громких слов. Она просто появилась в дверях класса — мокрая, с растрёпанными волосами, в старом жёлтом плаще, который светился, как солнце, оторванное от неба и брошенное к её ногам по ошибке. Как солнце, которого не предвещали метеорологи, взошла она на небосводе её жизни и осветила своим светом невыносимые школьные дни.       – Тебе не нужно со мной разговаривать, – Джиджу нашла в себе силы встать и торопливо устремилась к двери на выход из класса.       – Почему? – попыталась Йерим своим хрупким тельцем загородить путь.       – Если тебя увидят рядом со мной, то ничем хорошим это не кончится.       – Ты думаешь, что Ынби мне не докучает? На той неделе, она собиралась к оппе и просила меня закрутить ей волосы. Я отказывалась, боялась немного, да и... если честно, у нас ведь здесь такое не слишком-то и принято. В уставе сказано, что волосы нельзя красить, а их длина должна быть не ниже лопаток, но, как ты могла заметить, это правило распространяется не на всех. В общем… – Йерим запнулась, тяжело сглотнула и небрежно, не выдавая смущения, что вряд ли являлось правдой, задрала рукав платья. Длинный ярко-красный след от ожога проглядывался на бледной коже в районе сгиба локтя. – До сих пор немного печёт.       – Что это? – испугалась Джиджу и кое-как сдержала в себе порыв, чтобы не дотронуться до руки одноклассницы.       – Щипцы.       – Она тебя ими ударила?       – Хорошо, что не по лицу, – прикусила Йерим губу, – тогда бы о мечте своей я забыла на всю оставшуюся жизнь.       – Тебе… тебе, – слёзы начали наворачиваться на круглых щеках Джиджу и оставлять за собой мокрые дорожки, – тебе, должно быть, было очень больно.       – Должно быть, – пожала Йерим плечами, – но я стараюсь об этом не думать, сейчас мне не больно — и я счастлива.       – Ничего себе счастье, – потёрла Джиджу глаза, – радоваться тому, что сегодня тебя никто не трогал.       – Это принцип выживания, – нырнув рукой в кармашек, девушка вытащила из него носовой платок с вышитыми на нём фиалками, такой воздушный, нежно-розовый, какой, Джиджу показалось, носят самые настоящие принцессы. Со стороны Йерим, действительно, казалась причастной к аристократическому роду. У неё была несвойственная кореянкам белая кожа, прозрачная до такой степени, что в некоторых местах проглядывались голубые вены. Она была среднего роста, с маленькой головкой и маленькими ручками, тоненькая, словно веточка персикового дерева. Она походила на балерину из музыкальной шкатулки, которая, изысканно приподняв ножку, готова в любую минуту спрыгнуть с подиума в руки к обладателю. Йерим обладала хрустальной, чистой красотой, которую Ынби ненавидела. Со Ынби не любила соперничать с кем-то за внимание, ей казалось, что все всегда должны смотреть только на неё, но Йерим с недавних пор начала вызывать у окружающих неподдельный интерес.       – С-спасибо, – приняла девушка из рук одноклассницы платок.       – Меня Йерим зовут, – протянула она ей руку.       – Джиджу, – стыдясь своей вспотевшей ладошки, едва касаясь, прикоснулась она к девушке.       – Очень приятно познакомиться с тобой, Джиджу!       – И мне, – зарделась одноклассница, – очень приятно познакомиться с таким смелым человеком.       – Я, смелая? – удивилась Йерим.       – Это чувствуется... в твоём голосе, – призналась Джиджу.       – Это не так, – покачала одноклассница головой, – а такая же, как та девчонка из второго класса, что приносит Ынби каждое утро клубничное молоко или та, из третьего, — что массирует ей ступни после бега на стадионе. Та, кто плачет в туалете, когда не может справиться с эмоциями, та, кто врёт медсестре, что у неё болит живот, чтобы лишний раз не ходить на физкультуру, потому что баскетбольные мячи уже не оставили ни одного живого места на теле. Я та, кто верит, что стоит потерпеть всего три года, что мечта моя совсем близко и даже иногда даёт себя потрогать. Я та, что верит будто бы за пасмурными днями, непременно придут солнечные, и даже мальчик… – она покраснела в щеках, оглянулась через плечо, боясь, что их могут подслушать, а потом перешла на едва уловимый шёпот, – что мальчик, которого я очень люблю, посмотрит на меня как на равную себе. Джиджу, ты когда-нибудь любила так, что сердце в груди бьётся точно не твоё, точно заводная игрушка какая-то? Я вот люблю. Люблю одного человека и молюсь о его здоровье каждый день. Хотя я не исповедую ни одну религию, но я молюсь разом всем богам, что могут меня услышать: пусть только он будет здоров, пусть только он будет счастлив, даже если его счастье никогда с моим не пересечётся.       Йерим говорила с таким жаром, с таким пылом, делилась с ней, с Джиджу, какой-то незнакомкой, тем, что не всегда расскажешь даже самым близким подругам, и Джиджу в какой-то момент поймала себя на мыли о том, что Йерим говорит её словами. Йерим вслух озвучивает то, что вот уже много лет хочет во всеуслышание прокричать Джиджу. Хочет, но боится… и она вдруг вспомнила о Бён Бэкхёне, о своём славном Бён Бэкхёне, с которым её теперь разделяли сотни километров боли.       С моря тянуло холодом. Вода мерно покачивала пришвартованные к берегу лодки. Туман скрывал противоположный берег и оседал на лице каплями влаги. Чанёль, натянув ватную телогрейку, которая не позволяла ему спокойно крутиться из стороны в сторону, сидел, как нахохлившийся воробей, на низенькой детской скамеечке и с особым не свойственным ему усердием, панцирем от мидии, чистил рыбу. После смерти Донсика, он бросил школу и теперь сутки напролёт проводил на рынке у матери, а иногда, дожидаясь полуночного улова, оставался ночевать на судне. К началу весны он договорился с дедом Ылем, что тот обучит его рыболовным премудростям и начнёт брать с собой в море. Впервые в жизни Пак Чанёль поставил перед собой чёткую цель и двигался к ней, едва ли с сильным желанием, но точно без праздности.       – Ты уверен, что это наш Пак Ёль? – упираясь руками о плечи Бэкхёна, выглянула Сэми из-за столба, за которым они оба прятались.       – Да он это я тебе говорю, – схватился юноша за столб, пытаясь поймать равновесие, которого его лишала девушка.       – На бабку Бо похож, ты только глянь на эту куртку в цветочек и эти красные рейтузы.       – Я вас вижу, выходите, – вздохнул Чанёль, отбрасывая очищенную рыбу в тазик.       – Ну и что с тобой не так? – цокнула Сэми языком, заканчивая пришедшую ей по душе игру в шпионов: на самом деле они с Бэкхёном уже три дня подряд приходили на рынок, но никак не решались заговорить с объектом наблюдения.       – Смотри, я отлично постарался на этой неделе, написал конспекты не только себе, но и тебе, – радостно помахал Бэкхён в воздухе тетрадками.       – Ты должен его похвалить, он и свои-то с трудом дописывает, теряет концентрацию сразу после пары предложений.       – Осталось чуть меньше двух месяцев до начала экзаменов, – с беспокойством в голосе проговорил Бэкхён. – Ты ведь придёшь?       – Ёль, в самом деле, это ведь не так трудно прийти и наставить крестиков. Ты должен получить аттестат.       – А дальше? – почесал парень щёку.       – А дальше можно попробовать поступить в старшую школу или техникум, да на крайний случай можно получить корочку каких-нибудь курсов — стать столяром или водителем.       – Сомнительно, – сощурила глаза Сэми, – все варианты звучат сомнительно.       – Эй, ты чего? Ты разве пришла со мной не в качестве поддержки?       – Едва ли вам хватит баллов, чтобы поступить в старшую школу, вы завалили все пробные тесты, а техникум… – тяжело вздохнула Сэми. – Это какими дурочками надо быть, чтобы устроить потасовку с пацанами из соседней деревни. Сами виноваты в том, что себе личное дело испортили. Кто просил вас выбивать зуб сыну председателя приёмной комиссии? Да вас теперь вряд ли в трактористы возьмут. Там такая северокорейская диаспора: сын отца каждое новое поколение сменяет.       – А я посевным трактором и так владею. Меня это, ну, сам председатель обучил.       – Когда это? – не поверила Сэми.       – Летом, у нас что-то вроде профориентационных уроков было, – хмыкнул Чанёль, – девочки — в швейный цех, мальчики — в поля. Так вот, председатель у нас за старшего остался, а когда дошла очередь до обучения Бэка, тот его до такой степени рассмешил, что у старика сердце схватило. Трактор катит, председатель в судороге бьётся, вот и пришлось этому придурку брать управление на себя. Как понимаешь, до техники Бэкхёна больше не допускали, он тогда гектар земли с только высаженной капустой вспахал.       – В твоём стиле, – закатила глаза Сэми.       – Да ладно, с кем не бывает – покраснел Бэкхён. – Поедим чего-нибудь?       – С радостью, – отозвался Чанёль, стягивая розовые перчатки и закидывая их в тазик с рыбой.       – Как насчёт острых токпокки? – облизнулся Бэкхён.       – Обожаю токпокки тётушки Ку, – захлопала в ладоши Сэми. – Ты ведь нас угощаешь, Пак Ёль?       – С чего бы?       – Ну как, ты же теперь больше не школьник, а полноценный взрослый.       – Госпожа Бунчок, приглядите за лавкой, если придёт мама, скажите, что я — на обеде, – крикнул он соседке. – Тогда, знаешь, Сэми, взрослая жизнь — полный отстой.       Они заняли ближайший к морю столик и сделали заказ. Каждый думал о своём, но мысли каждого, так или иначе, возвращались к теме взросления. Всем им казалось, что они начали что-то безвозвратно терять.       – А ты? – бросил Чанёль взгляд на Сэми. – Как понимаю, только и жаждешь, поскорее окончить среднюю школу. Собрала вещи? Ты ведь в город хочешь, я правильно понимаю?       – Я-то собралась, как только отдадут аттестат, – улыбнулась Сэми, – но мать… вы ведь её знаете.       – Не пускает? – обрадовался Бэкхён: он всё ещё не хотел прощаться с Сэми, он всё ещё не был готов и не знал будет ли когда-нибудь способен её отпустить.       – Я планирую бежать, – заправила она за уши волосы.       – Шутишь? – хмыкнул Чанёль.       – Нет, говорю на полном серьёзе, – стукнула Сэми кулаком по столу, – мать грозится запереть меня после выпуска. Строит планы пристроить в школу в соседней деревне, у неё там одноклассница работает училкой. А я вот возьму… – Сэми прикусила язык, стоило только тётушке Ку поставить перед молодыми людьми дымящиеся тарелки.       – И куда ты? – нахмурился Бэкхён. – Пока в твоём решение я вижу одну сплошную глупость.       – Как-нибудь справлюсь, устроюсь на работу, начну ходить на кастинги. Что я, не справлюсь что ли? Я же Ан Сэми.       – Так себе план, – хмыкнул Бэкхён, – кто вообще возьмёт несовершеннолетнюю на работу? Это же уголовной закончится может. Да и в агентство без разрешения родителей тебя не примут.       – А ну повтори, – зло ткнула его пластиковой вилкой Сэми.       – Говорю, что это ты глупая, Ан Сэми, а не я, – вздёрнул он подбородок. – Без денег едешь непонятно куда.       – Ну, денег у меня с собой чуток будет, я коплю и уже давно...       – И всё же, ты уверена в своём решении? – посмотрел на неё Чанёль из-под хмурых бровей.       – Бесповоротно, – огнём вспыхнули её глаза, – и когда-нибудь вам будет стыдно за то, что отговаривали меня.       – Дело не в этом… просто ты делаешь то, что так не хотим делать мы… – откидываясь на стуле, закинул Чанёль голову к небу.       – Что? – не поняла Сэми. – Еду в Сеул?       – Взрослеешь, – слова едва отделились от его губ.       Облака лениво плыли на восток и расползались грязно-серой пеленой вдоль всего горизонта. День был пасмурный и наполненный меланхолией.       – Когда это произошло? – сказал он с грустью, накрывая широкой ладонью глаза. – Скажите, когда это произошло? Когда мы последний раз пошли вместе гулять к берегу? Когда мамы ругались, что вся наша одежда насквозь промокла и коврик в прихожей засыпан песком с пляжа. Когда мы упустили этот последний день. День, который был обыденным и похожим на все предыдущие и следующие за ним, но в одночасье стал неповторимым только оттого, что прервал цепочку. Неужели наша юность и правда начала ускользать?       К вечеру берег стал терять очертания — и только где-то вдалеке, на песчаном островке, перед отмытыми до белизны скалами, можно было распознать каменный маяк. Не моргая, он сиял своим единственным жёлтым глазом, в часы сильных бурь, предостерегая моряков о близости опасных отмелей. Ветер дул с севера, прижимая к песку проглядывающиеся сквозь него травинки. Исыль шла Чанёлю навстречу, придерживая шарф, но лицо её всё равно было красным. Каждый мускул, затвердевший, точно камень, выделялся на её изящных не привыкших к тяжёлой работе и холодному климату руках.       – Ты почему не осталась ждать меня дома? – подбежал к ней Чанёль.       – Соскучилась, – призналась она робко и протянула ему свою ладошку, – очень по тебе соскучилась.       – Я тоже по тебе скучал, – наклонился он к девушке и мягко поцеловал её в щёку.       – Раньше я очень радовалась, когда могла видеть тебя в школьном коридоре во время перемен, – сказала Исыль, а потом очень сильно пожалела о том, что сказало, заметив, как лицо Чанёля сереет, подобно небу над головой. – Прости.       – За что ты извиняешься? – натянул он на лицо улыбку.       – За свою несдержанность.       – Это я должен извиняться, – вздохнул юноша, пытаясь своими длинными ногами подстроиться под короткий шаг Исыль. – Уверен, встречаться с работником рынка — так себе перспектива…       – Ты ведь не стыдишься? – потянула она его за рукав куртки, чтобы заглянуть в глаза. – Чанёль, ты никогда, слышишь, никогда не должен стыдиться. Говоришь так, будто бы работа на рынке — это что-то позорное, противоестественное для человеческой природы.       – А ты говоришь так, как будто в этом может быть что-то хорошее, – пожал он плечами.       – Конечно, – возразила девушка, – ты ведь всё-всё теперь знаешь о морских обитателях, от того, как распознать свежесть, до вкуса. Разве это нельзя считать чем-то особенным, что никто кроме тебя не знает? Ты, можно сказать, обладаешь тайными знаниями.       – Ах, милая Исыль, – улыбнулся он мягко, одаривая её снисходительным взглядом, – то, что мы с матерью продаём королевских крабов, не значит, что мы едим их на ужин. Я пробовал их только однажды, на юбилей дядьки Го, как и все в деревне по маленькому кусочку. Больше половины нашего товара едет в Сеул, и предназначено для людей определённого социального класса, для людей до которых мы вряд ли когда-нибудь дотянемся.       – Ты снова говоришь с грустью в голосе, – положила она голову ему на плечо, – не сожалей ни о чём, а тем более о том, о чём имеешь смутное представление. Сеул и эти люди куда несчастнее, чем мы с тобой.       – Думаешь?       – Я встречалась с некоторыми его представителями и, хочу сказать, несчастнее людей в жизни своей не видела, – ласково потёрлась она о его плечо и ещё сильнее сжала его руку. – Люди не рождаются равными. Всё вокруг построено на жёсткой иерархии, но они, нежели мы, воспринимают всё ближе к сердцу. Что можно отнять у бедняка? Должно быть, только его бедность. А у богача? Понимаешь, на протяжении всей жизни они находятся в жёстком напряжении, конкурентной борьбе, пытаются взлететь ещё выше или хотят удержаться за то место, на котором находятся. Мне кажется, думать каждый день о том, насколько хороши твои оценки, чтобы поступит в Гарвард, насколько твоя одежда всё ещё является модной в этом сезоне, и не пора ли просить машину у родителей только потому, что у кого-то в твоём классе она появилась, – всё это очень утомительно. Вот о чём сегодня была твоя самая большая забота?       – Моя забота? – задумался Чанёль. – Пожалуй, весь вечер я думал о том, как бы мне побыстрее разделаться с тазиком кальмаров, как бы так похитрее, осторожно, достать из печени чернильный мешок, чтобы не испачкать одежду.       – А я думала о том, как бы мне успеть после дополнительных занятий приготовить тебе пулькоги, и если мы прибавим шагу, то непременно успеем попробовать его горячим.       – Ты приготовила пулькоги? – обрадовался Чанёль.       – В честь свадьбы сына соседи закололи телёнка и угостили нас мясом.       – Кто именно женится? – полюбопытствовал Чанёль.       – Ой, кажется, это было секретом, – приложила Исыль к губам руку.       – А теленок взяткой за молчание? – приобнял он девушку за плечо.       – Вероятно, – рассмеялась Исыль, – господин и госпожа Юн нашли сыну невесту в соседней деревне, и они не только пришлись друг другу по душе, но и сошлись по крови.       – Ты веришь в эти глупости?       – А ты нет?       – Нисколько, – покачал он головой.       – А-а... – подняв глаза, Исыль взглядом мысленно обвила профиль молодого человека, – какая у тебя группа крови?       – Вторая положительная.       – О, – выдохнула Исыль, переставая крепко держаться за Чанёля, – и ты даже не спросишь, какая у меня?       – Скажи, но только на всякий случай, упаси нас Будда от несчастий, – улыбнулся Чанёль. – Так какая у тебя группа крови?       – Первая отрицательная, – прикусила Исыль губу.       – И как? Мы идеально друг другу подходим?       – Конечно, – соврала Исыль и опустила ресницы: она всегда так делала и Чанёль разгадал эту особенность, – а ты на что рассчитывал?       – Только на это и рассчитывал: на то, что мы идеально друг другу подходим, – утешительно поцеловал он её в нос. – Так что, ускорим шаг?       – Давай, – побежала она за ним следом, – только мне кажется, я уже и так задыхаюсь. Ты слишком резвый, Чанёль. Сколько ты прошёл от рынка до меня? Километров семь? Автобуса на пути я так и не встретила.       – Не знаю, – пожал он плечами, после чего пальцем указал на небо, – но кажется, вон то пятно, что является солнцем, но больше похоже на яичницу, было во-он там, недалеко от маяка.       – Значит, ты и впрямь прошёл очень и очень долгий путь.       – Присмотрись, там, наверху у дороги, – указал Чанёль рукой на холмистое возвышение в виде петли, – это жёлтая хонда?       – Вроде того.       – Да нам же несказанно повезло! – присел он на корточки и похлопал себя по плечам. – Садись.       – Что? – округлились Исыль глаза.       – Это родители Джиджу, подруги моей, они всегда по вторникам и четвергам развозят молочку и мясо по соседним деревням, и если мы поднажмём, то они и нас до дому подкинут. Залезай скорее.       – Как скажешь, – обхватила она парня тоненькими ручками. – Тебе не тяжело?       – С чего бы? Ты такая лёгкая, Исыль, – рассмеялся он.       – Хорошо, что ветер в спину, а не в лицо, – уткнулась девушка ему в шею.       – Они остановились? Как думаешь, заметили нас?       – Кажется, они помигали нам поворотником, – обрадовалась Исыль.       – Боже, вы чего в такое время гуляете? – приложила госпожа Ким к пухленьким щекам ладошки. – А ну забирайтесь скорее внутрь. Небось замёрзли? Нынче ночью обещали заморозки.       – Их каждую ночь обещают, – потёр господин Ким нос.       – Спасибо, что остановились, – поблагодарила Исыль супружескую пару.       – Ты учишься на класс младше Чанёля? – глянула на неё женщина через плечо. – Дочка госпожи Нам, той, что работает в прачечной на центральной улице?       – Да, всё верно, – предприняла Исыль попытку наклониться в тесной машине.       – Какой чудесный ребёнок! – восторженно отозвалась госпожа Ким, глянув на мужа, чтобы найти в его лице одобрение сказанному.       – Мы еле чапче на ужин, а чем успели подкрепиться вы? – глянул на девушку мужчина через зеркало заднего вида.       – Ничем, – одновременно отозвались молодые люди.       – Тогда едем к нам, невестка должна была уже накрыть стол, – хлопнула в ладошки госпожа Ким.       – Спасибо, но у нас планы. Как-нибудь в другой раз.       – Вы идёте с рынка? – поинтересовался господин Ким.       – Да, – кивнул Чанёль.       – Дорога до него совсем не близкая, а автобус, как назло, ходит только два раза в день!       – Председатель уже как год обещает решить этот вопрос, но он не сдвинулся ни на шаг, – гневно стукнул господин Ким по сигнальной кнопке.       – Ты же знаешь, всему виной — глава района, – покачала головой госпожа Ким, – машина простаиваем слишком долго без дела, а зимой так и вовсе мёрзнет.       – Так на кой чёрт нам председатель, мы его выбрали как раз таки за тем, чтобы это было его головной болью, – причитал мужчина.       – Угоститесь тофу? – отстёгивая ремень безопасности, наклонилась госпожа Ким к ногам, где стояла плетёная корзинка. Достав оттуда два свёртка, перетянутого марлей, она подала его молодым людям.       – Спасибо, – бережно принимая угощение, поблагодарила женщину Исыль.       – Ты ведь из Сеула не так давно к нам перебралась?       – Да, – кивнула девушка и откусила кусочек угощения.       – А мы туда дочку отправили, – гордо расправила госпожа Ким плечи.       – Об этом уже все слышали, – хмыкнул мужчина, – даже корова старушки Бо не обошла эта весть стороной.       – Эй! – пухлым кулачком стукнула его женщина.       – Она хвастается всем, кого встречает, – смеясь, снова глянул он в зеркало заднего вида на молодых людей, – это настолько курьёзно, что иногда она, забываясь, повторяет это несколько раз на дню одним и тем же людям.       – Как дела у Джиджу? – набивая полный рот, поинтересовался Чанёль. – Обжилась на новом месте?       – Мы звонили ей сегодня. У неё всё хорошо, на днях они будут перебираться из съёмного жилья в новый дом. Свой собственный. Представляете? Мы с мужем до сих пор выплачиваем ипотеку. Уже лет двадцать прошло, а брат всего за пять в парламенте смог накопить на собственный, без займов у государства. Ну не прелесть? Они только закончили с Юнджэ делать ремонт и всё ждали, когда приедет Джиджу, чтобы переселиться вместе, – восторженно отозвалась госпожа Ким.       – А как дела в новой школе? Она нашла друзей?       – Ей всё-всё там нравится, одноклассницы хорошие и кормят просто замечательно!       – Я попросил прислать её фотографии, как выпадет случай, – кивнул господин Ким.       – Тогда пусть пришлёт и фото столовой, – не унималась госпожа Ким.       – Ох, милая, это элитная школа, конечно же, её там кормят, – снова глянул он на молодых людей на заднем сидении, – наша матушка переживает, что Джиджу там голодает.       – Элитная школа? – уплетая тофу, пробубнил Чанёль. – Джиджу и впрямь умница, не сомневался, что она сдаст вступительный тест в такое крутое место.       – Одними хорошими оценками тут не обошлось, – сделала самое серьёзное лицо, на которое только была способна, госпожа Ким.       – У моего шурина появились влиятельные друзья, – закивал головой господин Ким, – они-то и помогли пристроить нашу девочку. Джиджу удачно сдала пробные экзамены. Говорят, даже может поднять общий рейтинг успеваемости. Они же там со всеми любят соревноваться в этом Сеуле. Одна школа просто мечтает обогнать ту, что по соседству.       – Офигенно! Теперь Джиджу только и осталось, что протоптать дорогу в сеульский, если не выше… может быть, международные отношения? – искренне обрадовался Чанёль за подругу детства.       – Ты читаешь мои мысли?       – Она хочет, чтобы Джиджу работала в посольстве.       – С её способностями это возможно, – подпрыгнул на месте Чанёль, – а престижная школа только даст ей скачок. Как там она называется?       – Частная женская школа искусств Чунсан, – пропела госпожа Ким.       – Как? – кусок тофу вывалился из рук Исыль и упал ей прямо на коленки. – Как вы сказали?       – Чунсан, – глянула госпожа Ким на руку, что вцепилась в спинку кресла, на котором она сидела.       – Вы не ошибаетесь? – едва шевеля губами, проговорила девушка.       – Нет, – покачала женщина головой, после чего обратилась к мужу, – я ведь не ошибаюсь, милый?       – О, господин Ким, – оборвал Чанёль разговор, – можете высадить нас на этом перекрёстке? У магазина господина Юна.       – Заглядывайте к нам на выходных, будем ждать. Дадим вам хурмы. В этом году хороший урожай.       – Возьмите с собой молока, передадите родителям, – спохватилась госпожа Ким, доставая из корзины под ногами две стеклянные банки.       – И как у вас все в машине умещается? – удивился Чанёль.       – Вот здесь или чуть дальше? – сбавляя скорость, уточнил мужчина.       – Можно здесь, и когда в следующий раз будите звонить Джиджу, передавайте ей от меня большой привет, – проговорил юноша, после чего, подумав, добавил: – от Бэкхёна и Сэми тоже обязательно передавайте.       – Хорошо, передам, она будет рада, – помахала госпожа Ким молодым людям, – пусть госпожа Пак и госпожа Нам тоже заходят к нам в гости.       – Спасибо, – выбираясь из машины, поклонилась Исыль и простояла в поклоне до того, как пыль на дороге не развеялась.       – Хорошо, что мы их встретили, – признался Чанёль.       – Хорошо, – согласилась Исыль, прижимая банку молока к груди.       – Знаешь... ты немного странно отреагировала, когда услышала название школы. Или мне показалось? – заглянул Чанёль в растерянное лицо.       – Да просто… хотела бы я ошибаться… – Исыль запнулась, не зная, будут ли её слова иметь какой-то смысл, вот здесь, на пыльной дороге, за несколько сотен километров от Джиджу.       – Ошибаться в чём?       – В том, что Чунсан — самый настоящий ад на земле.       – Всякая школа — ад, – пожал Чанёль плечами и запрыгнул на ступень крыльца продовольственного магазина. – Зайдём, купим чего-нибудь сладкого на десерт? Сегодня мне выдали первую зарплату.       – Нет, определённо, человек, который выпустится из неё, будет достоин больше, чем просто уважения, – шёпотом отозвалась девушка, – я вот, так и не смогла…

- декабрь 1996 -