Глава 14. Презирай

Добрый вечер, дорогие зрители!

Мы начинаем выпуск с цифр, которые больше не пугают. Они — парализуют.

Сегодня утром курс доллара пробил отметку в тысячу девятьсот вон.

Это не экономика. Это свободное падение. Дна больше нет.

Министерство финансов и Банк Кореи официально подтвердили:

экономический кризис, связанный с Международным валютным фондом,

достиг пика. Уровень безработицы в стране впервые превысил семь процентов.

Курс воны удерживается только за счёт жёстких валютных

ограничений и рыночных интервенций.

С начала года более трёхсот предприятий

среднего и крупного бизнеса объявили о банкротстве.

Правительство продолжает сокращение бюджетных расходов,

реструктуризацию банковского сектора и ускоренную

приватизацию государственных активов.

Администрация президента призывает граждан

к максимальной солидарности и финансовой дисциплине.

Наша редакция также настоятельно просит сохранять спокойствие,

поддержать отечественных производителей и

воздержатся от массового снятия наличных.

Голубой дом уверяет: фундамент для стабилизации заложен.

С завтрашнего дня по всей стране открываются пункты сбора золота.

Да, вы не ослышались. Ваше семейное золото — это наш последний резерв.

Это единственное, чем мы можем расплатиться с долгами.

Нас учили быть азиатскими тиграми. Нас учили гордиться.

А сегодня нас учат просить. Просить друг у друга.

_____________

вечерний выпуск новостей TVN, январь 1998 год

***

      Чхве Квансу лежал посередине пустой комнаты. Не у окна, где серое небо давило на стёкла своей свинцовой тяжестью, и не у двери, где скрипела тележка санитарки, что разносила сон в шприцах. Именно по центру, где бездна была самой честной. Ближе к стенам ещё теплилась надежда на выздоровление, там был свет, там были люди, а здесь, в центре, — только зловещая пустота. На двери отсутствовала табличка, с указанием номера палаты, фамилии пациента и лечащего врача, а также график обхода. На двери не было номера — хотя соседние палаты именовались как пятьдесят третья и пятьдесят пятая. Молоденький практикант, перепутав дверь, зашёл внутрь безымянной комнаты и ощутил, что попал в морозильную камеру. Потолок опирался на пожелтевшие колонны, что в несколько слоёв были покрыты старой краской, которая уже давно начала отслаиваться чешуёй мёртвой рыбы. Он сморщился от вида лежащего на серых простынях обгаженного старика. Лицо незнакомца было гладким, как лист бумаги, выбеленный солнцем и временем. За прошедшие недели борьбы оно успело устранить все черты, и даже те глубокие морщины на лбу, которые являлись следствием его дурного характера. Стеклянные глаза смотрели в потолок, но видели не трещины в штукатурке, а что-то за ними — архивы, где хранились биографии чужих жизней и своей собственной. Практикант поторопился покинуть помещение.       Последние дни время для Чхве Квансу текло иначе, чем у обитателей больницы. Оно не отмерялось секундной стрелкой и количеством приёмов еды, оно раскачалось на цепях капельниц и поскрипывало деревянными половцами. Иногда к нему подходила медсестра в белом халате, цвет которого давно перестал быть символом чистоты и стал оттенком того грязного снега, который они с братом сбрасывали с ржавой крыши родительского дома... или то был не снег, а пепел соседской крыши, которую разнесло японской бомбой. Сестра небрежно меняла пакет с жидкостью и, не произнеся ни слово, уходила. Ему очень хотелось с ней поговорить, но она обрывала любые его попытки издать звук своей острой иглой, которая вонзалась в вену. Она будто бы все эти дни лечила не его, а пространство между стеной и кроватью, тишину в комнате и ожидание скорого конца.       Ночью же, в час, когда даже боль засыпала, когда гасли последние светильники в коридоре, старик чувствовал, что становится маленьким. Ему пять, он с братом в гуще леса, в котором просто невозможно потеряться, когда изучена каждая кочка. Он смастерил свой первый лук из веток и бежал за ним следом, изображая великого Ли Сусина. Брат звал его по имени, но он едва ли мог что-то разобрать. Уши давно стали слабыми и не улавливали даже собственного голоса. Тогда старик пытался вспомнить имя сам, имя которое теперь недостойно было даже того, чтобы висеть на двери. Иногда в коридоре его произносили шёпотом, но даже тогда он не мог его расслышать. В том большом и тёмном коридоре, что больше напоминал заброшенный вокзал в час, когда отменяют последний поезд, он всё ещё был кем-то, но стоило персоналу переступить порог его палаты, как личность его сразу забывалась. Ноги и руки его связывал воздух. Бирка на запястье начинала давить слишком сильно. Цифры впивались в кожу. В его имени больше не было букв — были только цифры. Это она так пожелала. Его дорогая Инхэ. Его святая женщина, ради которой он отказался от всего. Он предчувствовал, что скоро за ним придут санитары и на кровати от него останется только вмятина на подушке. Кто-то займёт его место. Кто-то такой же. Без имени. С цифрами на запястье, но уже совершенно другими.       Веки Чхве Квансу сомкнулись. Он собирался вздремнуть, а может наконец-то уйти на вечный покой, когда дверь в его палату неожиданно отворилась. Старик не ждал гостей. Тень подошла к его немощному телу и изучила бирку на запястье. Здесь, в анклаве для тех, кто мог оплатить отдельный этаж, Чхве Квансу не смог купить себе даже человеческое присутствие, имя — роскошь, имя, за которое он боролся на протяжении жизни, раньше его тела кремировали и развеяли по ветру. Теперь Чхве Квансу — всего лишь тело в палате без номера. Он умирал медленно, по частям, однако за дверью не были слышны шаги родственников, готовых с ним попрощаться. Всю жизнь он прожил в окружении людей. Однако теперь умирал в одиночестве. Те, кто не приходил, ждали в своих пентхаусах с бокалом вина своей очереди в кабинет нотариуса. Наследники уже делили его империю, не задумываясь на тем, что император всё ещё дышал, хрипло и жадно цепляясь за воздух, наполненный запахом антисептика и одиночества.       Когда дверь открылась — не с тем скрипом, к которому он привык, а совершенно бесшумно, как будто кто-то прошёл сквозь неё, Чхве Квансу почувствовал, как страх охватил его беспомощное тело. На пороге стоял мужчина, по которому сложно было определить возраст. Фигура была чёрной не потому, что таков был цвет её одежды, — одежды, казалось, и не было на нём вовсе, — просто тусклая лампа не находила в ней опоры. Это был строгий силуэт, вырезанный из самой тьмы коридора. И не та предметная тень, что обычно нуждается в источнике света. Это была особенная тень — обособленная и самодостаточная. Тень даже не шла: она скользила по половицам. Чхве Квансу попытался повернуть голову, но шея отказывалась его слушать. Сердце замедлилось. Что-то знакомое было в очертании плеч, в наклоне головы... но мысль рассыпалась. Тень наклонилась. Из чёрного овала, где должен был располагаться рот, послышался тихий голос.       – Всё ещё не сдох?       Чхве Квансу моргнул. Голос звучал из глубины десятилетий, из-под слоёв забытых снов, где ещё существовали песочницы и воздушные змеи. Ах, как же сильно он любил своего первого и единственного змея, которого смастерил ему старший брат из тряпки. В мире, где у него не было ничего своего, этот лохматый хвост из ветоши был единственным знаменем, которое он мог поднять над своей серой жизнью. Однако он не смог вспомнить, почему голос так сильно ему знаком. Мозг, поражённый болезнью Альцгеймера или просто высохшей от жадности к жизни, отказывался выдать документы из архива. Тень напоминала ему мёртвого брата, но он собственной рукой кинул на крышку его гроба землю, когда того закапывали.       – Ты? – голос его был сорван, как последняя страница забытого в памяти ежедневника. Того самого ежедневника, в котором он запланировал встречу с тенью десятилетьем ранее.       Незнакомец не ответил, только протянул руку к одеялу и осторожно заправил его в стык кровати. Движение было странно знакомым — так, много, очень много лет назад, когда сын ещё был мал, он заправлял ему кровать перед сном, боясь, что тот простудится от сквозняков. Однако старший сын тоже умер давно. Он также кинул на его гроб горсть земли.       – Это ты...       Тень села на стул и продолжила молчать, а Чхве Квансу что-то в её безликости заставляло ещё сильнее нервничать. Тень не могла быть смертью. Смерть приходит с косой. Тень же пришла не забирать, тень пришла ему что-то отдать… вероятно, давно забытый стыд.       – Я знаю, есть много желающих, – протянул незнакомец руку к капельнице и дёрнул её вниз, – чтобы помочь тебе отправиться на тот свет… и я, признаться честно, пришёл поставить точку. Однако, увидев тебя в этом беспомощном состоянии: обоссанным, голодным и забытым даже санитаркой, которой в день платят двести тысяч вон за твой уход, мне больше не хочется тебя придушить.       Старик неловко коснулся пальцами чужой ладони, но пальцы его вместо тепла ощутил сырость — как будто окунул руку в весенний ручей, где они с братом ловили жуков, чтобы после посадить их в стеклянную банку и наблюдать за тем, как они медленно умирают.       – Имя… твоё имя, – хрипел старик.       Тень наклонилась ближе и улыбнулась с ярым наслаждением. Чхве Квансу снова вздрогнул, ему показалось, что тень совершенно лишена зубов, он видел только бездонную пропасть рта. На него снова нахлынули воспоминания. Чхве Квансу почувствовал запах шерсти мокрого щенка, которого он принёс домой с улицы, но отец так и не разрешил ему оставить.       – Ты забыл моё имя? – голос тени не обвинял, в нём слышалась только дневная усталость.       Старик задрожал. В его разрушающемся сознании день, когда он подписывал многомиллиардный контракт, телефон на его столе звонил, не переставая пока он не оторвался и не услышал на том конце провода бездонную тишину.       – Нет… – он сжал чужой палец, как сжимают его только дети, когда переходят с родителями через дорогу. Он также сжимал палец своей матери, когда боялся, что она может потерять его на рынке в шумном потоке людей. Один раз она, и правда, его потеряла, тогда его чуть было не переехала рикша. В тот день из рикши высунулась рука богача и всунула ему в ладонь первую в его жизни монету.       – Ты боишься меня? Не бойся, тебе уже нечего бояться. Всё это скоро кончится. Скоро они придут за твоими деньгами, но мне они совершенно не нужны. Можешь ими подтереть своё говно.       Старик почувствовал, как что-то уходит из него — нет, не душа, что-то иное. Быть может, груз чековых книжек, акций, золотых слитков, которые он так бережно копил, чтобы оставить тем, кто сейчас шептался за дверью о своих долях. Всё это стало ничем, лёгким, как пух, перед лицом этой чёрной фигуры, которая сидела рядом и не требовала наследства.       – Прости… – он всё ещё не знал, чей перед ним призрак. Однако в его извинении было всё — всё из забытого архива.       – Уже поздно просить прощения, – тень наклонилась и коснулась губами его лба. Чхве Квансу ещё не был покойником, но отчего-то с ним попрощались именно так.       – Чончэ? – сказал старик с придыханием, находя в голове имя, которое не произносил уже много лет. С того дня как в третий раз бросил землю на крышку гроба своего единственного внучатого племянника.       – Разве ты не убил его? – усмехнулась незнакомец. – Тридцать три ножевых ранения в брюхе судя по отчёту.       – Я… не я… – глаза его наполнились слезами, он перестал что-либо видеть.       – А у его жены Наын... кажется, дырок в ней было ещё больше. Говорят, она была беременна и плод ещё шевелился, когда её тело накрыли простынёй.       – Не я, – старик задыхался, однако тени не было его жаль.       – А ребёнок… чем он вам не угодил ребёнок? В Корее более трёхсот приютов. Разве нельзя было его просто сдать?       – Не я… – забился старик в судороге.       – Надо было прийти раньше, чтобы подольше насладиться твоими муками... как жаль, что время на исходе, – когда в коридоре послышался торопливый шаг, тень не запаниковала, лишь отделилась от стула и вышла через соседнее помещение. Однако старик всё ещё продолжал тянуть к ней руку.       Чхве Инхэ застала мужа в странной позе, он будто просил милостыню, ладонь его ссохшаяся и костлявая была протянута ей навстречу. Губы её сделались недовольными. Она настаивала на том, чтобы мужа привязали к кровати, но этого никто так и не сделал. Инхэ резво подошла к мужчине, высокая, в чёрном ханбоке, точно траур уже начался, и силой прижала его конечности к постели. Лицо её было белым, как свежая штукатурка, а ноздри — расширенными от частых вздохов. Она остановилась у кровати и долго смотрела на мужа. Чхве Квансу едва дышал. Глаза его были полуприкрыты, но он всё ещё чувствовал присутствие незнакомца, тени из прошлого — холодной, как сквозняк из морга, в который ему было суждено в скором времени отправиться.       – Всё, что мы строили вместе. Всё, что я терпела — твои регулярные измены, твою жадность, твоё вечное отсутствие дома — ты переписал на него! На этого ублюдка. На этого золотоискателя.       Старик открыл глаза и моргнул несколько раз.       – Я никогда не признаю этого выродка. Как ты посмел тайно переводить ему деньги за моей спиной? Ты спятил? Компании, счета, дома, даже дом на Чеджудо с мандариновым садом, который строила я! Мне — ничего. Ни воны! Только эта проклятая палата и счёт за лечение.       Инхэ наклонилась ближе. В её глазах не было слёз — только чистая, обжигающая ненависть.       – Ты умираешь и оставляешь своих детей нищими?       Старик захрипел в попытке что-то сказать. Его пальцы слабо шевельнулись на простыне, словно хотели коснуться руки жены, но она дёрнулось, точно от чумного.       В дальнем углу, где тени были особенно густыми, на него точно фантом, продолжали смотреть два ониксовых глаза, которых в комнате давно уже не было. Призрак прошлого, которого старик всё ещё не мог узнать.       – Врачи считают, что кризис прошёл… однако я не готова ухаживать за твоим разлагающимся телом. Сколько ты хочешь меня мучить? Год… или ещё лет пять?       Она нервно достала из кармана ампулу и шприц.       – Я найду твоего адвоката вместе с этим бесполезным мальчишкой и сверну обоим шею, но прежде нам всё-таки придётся с тобой попрощаться…       Старик дёрнулся при первой попытке вколоть содержимое шприца, но на второй ему так и не хватило сил. Он долго сопротивлялся сну, но глаза постепенно смыкались. Всё воспоминания слились в одно — и он наконец-то вспомнил, достал пыльную папку из архива, к которой не прикасался долгие годы.       – Вонсик… Чуча...       Когда утром вошла уборщица, койка была уже пуста. Бирка лежала на подушке и всё ещё имела только цифры. На полу, у самой кровати, валялась старая, выцветшая фотография — мальчик лет десяти с грязным щенком в руках, а на обороте детским почерком было нацарапано: «Папе, чтобы не скучал». Уборщица наспех прибралась и подобрала фотографию, чтобы положить в ящик к вещам людей без имени. В коридоре она встретила мужчину в строгом костюм, которого видела в больнице впервые. Он стоял у окна, курил и глядел вниз, на улицу, где стояли родственники Чхве Квансу и горячо спорили о завещании.              Подвал под рестораном острой курочки в центре Сеула дрожал от гулкого рёва толпы. Здесь не было правил и судей — только круг, очерченный липкой от крови лентой, и яркий свет прожектора, что выхватывал из темноты двух обезумевших бойцов. Хо Намджун стоял посреди ринга — и в этом кишащем тварями аду выглядел прямо как приложенный к гниющей ране стерильный бинт. Жилистые ноги его облегали лосины, поверх которых были натянуты свободные красные шорты. Майка, растянутая на груди и обнажающая развитую мускулатуру, от пота превратилась в ещё один слой кожи. Волосы молодого человека давно засалились, но он отчего-то всё ещё выглядели так, будто только что сошёл со страницы глянцевого журнала. Казалось, окликни ты его по имени с камерой наперевес шеи — и он подарит тебе самую ослепительную улыбку, прежде чем нанести смертельный нокаут. Противник его — массивный парень с отталкивающими татуировками по всему телу и самой гадкой на лице в виде бензопилы, был выше на голову, здоровый, как буйвол, с бицепсами, размером с голову противника.       – Слабо бьёшь, – обнажил буйвол жёлтые зубы.       – Тебе так только кажется, – вытер Намджун кровь с разбитой губы. Серия ударов прилетала ему в челюсть, рёбра и живот. Боль давно стала плоской, однообразной и совершенно предсказуемой. Она больше не выбивала из него дурь и не возвращала чувство реальности — она просто была. В его глазах не было страха или смирения — только бесконечная, ледяная скука человека, который уже видел финал этого поединка. Он видел, как буйвол утопал в луже собственной крови.       Резкий удар коленом в область печени опрокинул Намджуна на мат. Теперь он лежал под ногами соперника, перекатываясь из стороны в сторону, как клочок старой тряпки, которую случайно затянуло в водосток. Тяжело дыша, буйвол склонился над ним, грудь его вздымалась, глаза лихорадочно блестели. Он видел Намджуна — беспомощного, распластанного на ринге. Одним словом — посмешище для окружающих их зрителей. Буйвол ощущал себя богом. Он облизнулся, убеждая себя в том, что сбил с высокомерного ублюдка спесь. Он занёс ногу, уверенный в том, что бой окончен: оставалось только нанести финальный унизительный удар. Однако он не заметил одной важной детали. Намджун не пытался подняться и даже не закрывал лицо руками. Намджун просто лежал, глядя на противника снизу вверх, — и в глазах его не было ни ужаса, ни боли. Там было только всеобъемлющее человеческое любопытство. Намджун перекатывался под чужими ногами с каким-то странным, почти кошачьим удовольствием, словно изучал текстуру подошвы незнакомых ему ботинок. Намджун наслаждался моментом — тем самым, когда враг настолько ослеплён своей мнимой победой, что перестаёт чувствовать опасность.       Одним взрывным движением, которое едва ли мог предсказать даже самый опытный атлет, Намджун сгруппировался, как сжатая стальная пружина, метнулся вверх, вцепился в лодыжку противника и с силой гидравлического пресса, рывком, повалил громилу на мат. Мир для буйвола перевернулся. Встал верх на голову. Намджун прижимал его к полу своим весом и теперь прожигал глазами.       – Знаешь, в чём твоя проблема? – хищно улыбнулся парень. – Ты перепутал мою скуку со слабостью.       Публика одобрительно засвистела. Когда буйвол снова замахнулся, Намджун ощутил боль в щеке, а после увидел, как капа из его рта вылетела и упала под ноги девчонки в первом ряду. Та завизжала, точно это было самое страшное в её жизни, и прижалась своим стройным телом к толстосуму с золотой цепь на шее, что привёл её на поединок ради забавы, чтобы потом отодрать на заднем сидении своего дорогущего Лексуса. Последнее время таких посетителей становилось всё больше. Намджун смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тошнота, гораздо более сильная, чем от удара в челюсть. Вот они — его зрители. Элита, спустившаяся в подвал, чтобы поглазеть на мясо. Эта девка с накладными ресницами боялась куска пластика, испачканного слюной, но ей было абсолютно плевать на то, что в двух метрах от неё человеку ломали рёбра. Золотая цепь спутника, как ошейник, блеснула в свете лампы. Он приобнял её за талию — не из любви, а из чувства собственности, как придерживают под мышкой породистую собачку, чтобы та не испачкала лапы в грязи. Для него этот бой был просто аттракционом, способом почувствовать себя живым, не рискуя при этом собственной жизнью и белоснежным воротничком. Намджун догадывался даже о том, что от исхода боя будет зависеть то, как толстосум будет её трахать. Если удача будет на стороне буйвола, то он разрешит ей оседлать его. Если на стороне Намджуна — он нагнёт её раком и засунет свой член ей в задницу. Настолько сильно его расстроит не факт проигранных баксов, а то, что ставки он делать совершенно не умеет, как и большинство людей с Каннам, опираясь исключительно на внешние данные бойцов.       – Больше! – крикнул Намджун. – Это всё, на что ты способен?       Противник, ошеломлённый вопросом, замешкался. Намджун воспользовался чужой растерянностью и нанёс серию ударов.       – Ты там уже заснул? – облизал Намджун губы. – Смотри, даже публика уже ковыряется в носу.       – Я размажу тебя по полу, кусок дерьма.       Глаза Намджуна вспыхнули в надежде, что у буйвола проснулся аппетит, и они наконец-то покажут шоу. Однако ничего сверхъестественного после угрозы не последовало. Противник рванул к нему, Намджун схватил его за шею и бросил на землю. Затем он навалился сверху и начал бить кулаками. Не слепо. Исключительно с холодной яростью. Через пару секунд лицо противника походило на мясной фарш. Публика свистела, кто-то даже кидал в их сторону мятые доллары, которые с жадностью впитывали кровь арены. Он слез с буйвола, когда перестал различать его дыхание, перелез через барьер, принял на щёку поцелуй незнакомки и поплёлся в бар. Бой оказался скучным, молодой человек жалел, что вообще решил выйти на ринг.       – Не зови его больше, – Намджун стоял в тёмном углу зала, наблюдая за следующим поединком, на который публика реагировала с большим энтузиазмом, чем на его собственный.       – Ты про буйвола? – в голосе Ёнгвана — заведующего подпольными боями и его правой руки послышалась обида: поиск новых бойцов занимал продолжительное время. Не все удовлетворяли требованиям, не все соглашались. Иногда ему казалось, что друг его не ценит.       – Его мускулы — сплошная бутафория, – отпил Намджун прямо из горла виски, – на стероидах что ли сидит?       – Ты не представляешь, как сложно было переманить его от парней Кобры.       – Тогда зря старался, братишка, – похлопал Намджун парня по плечу. – Верни обратно дурачкам из Кобры.       – Не обязательно лично тестировать каждого новичка, – пропустил Ёнгван мимо себя хорошенькую девушку, которая, засмотревшись на него, споткнулась и едва удержала себя на земле. Он был высокий, с той особенной, хищной статью, которая остаётся у профессиональных атлетов даже тогда, когда они меняют стадионы на подвалы. На нём была рубашка, расстёгнутая слишком смело, почти вызывающе: глубокий вырез открывал вид на накаченную грудь, где, словно выжженное клеймо, сияло солнце. Чёрные линии лучей расходились от центра, превращая его тело в эпицентр какого-то древнего, языческого культа. Ёнгван был чертовски красив той породистой, холодной красотой, которая заставляла девушек затихать, когда он появлялся в их поле зрения. Однако магнетизм его был односторонним. В его взгляде не было ни страсти, ни азарта. За годы знакомства Намджун так ни разу и не увидел его в объятиях женщины.       – На ринге я знакомлюсь с ними быстрее, чем за стаканом виски.       – Времена нынче плохие, публике больше нравятся казино и бордели, зрителей почти нет… кровь нынче мало кого заводит… что-то да грядёт, я чую… можно сказать, каждый боец на вес золота.       – Кризис грядёт, – с аккуратностью педанта расправил Намджун смятый доллар, – надеюсь, чёрная касса у тебя до сих пор в валюте и ты не пустил её на какую-нибудь сомнительную авантюру.       – Как ты и сказал, копил ещё с прошлого года, заставлял всех платить только наличкой и вперёд.       – Парней тоже рассчитывал наличкой?       – Конечно, что я крыса какая-то?       Намджун перевёл взгляд на кольцо. Прожектор в центре стал светить ярче: ринг задрожал, пропуская в круг двух новых бойцов. Один из них — худой парень в рваных шортах, дрожал. Другой — крупный, с лицом человека, привыкшего решать вопросы молотком.       – Где ты находишь этот молодняк? Танк же его порвёт.       – Всех лучших забирает Кобра.       – Давно пора указать им место.       – Хочешь всё-таки поделить территорию?       – Я не хочу делить с ними территорию, она вся скоро будет принадлежать мне.       – Они не уступят…       – Значит, пожалеют, – снова, не морщась, припал он к горлу бутылки, – вырежем всю их гнилую конторку.       Ухо Намджуна уловило звонкий щелчок каблука — он узнал этот раздражённый шаг раньше, чем почувствовал клубничный аромат его обладательницы. Он успел бы увернуться и мог бы увернуться. Однако принял пощёчину с полным смирением. Хотя и не считал, что заслужил.       – Совсем офигел? – прожгла его взглядом высокая и стройная девушка. На ней было розовое платье и розовый жакет в клетку, выписанные из модного дома в Париже, каких в этом городе пока ещё ни у кого не было.       – Ты чего такое творишь? – точно телохранитель попытался загородить Ёнгван собой начальника. На теле Намджуна ни один мускул не дрогнул, что могло означать только то, что в ярость он не впал и, вероятно, стерпел бы прилюдно ещё парочку пощёчин.       – Тебе, что, нисколько не стыдно? – попыталась схватить девушка чужое плечо.       – Мисон, люди кругом, ты в какое положение его ставишь, – опасливо озирался по сторонам Ёнгван, боясь, за чужой нерушимый авторитет в бойцовском клубе.       – Хватит, – наклонилась девушка к парню, – совать свою пипиську во всех моих подруг!       От сказанного Ёнгван сконфузился, а глаза начали метаться по залу, точно он не хотел узнать о подробностях чужой интимной жизни.       – Да было-то всего раз, может два… не были они против. Можно сказать, даже сами проявили инициативу.       – Два раза? – ноздри Мисон расширились. – Умножай на три.       – Да брось, нет у тебя столько подруг, – закатил Намджун глаза. – Я даже не уверен, что Гоын твоя подруга.       – Придурок, какой же ты всё-таки придурок, – начала колотить она парня по спине.       – Сестричка, перестань, – извивался он, точно змея.       – Никакая я тебе не сестричка, – фыркнула Мисон, нога её оступилась, она собиралась уже упасть, но Намджун ловко подхватил её.       – Кто тебя вообще сюда пустил? – закатил он глаза. – У меня тут так-то запрет на пригламуренных. Вечно в обморок падают. Атмосферу портите своими зелёными лицами.       – Ври больше, кто вообще сунется в твою дыру, – брезгливо протёрла Мисон сидение барного стула салфеткой, прежде чем сесть.       – У папиков странные хобби нынче, выгуливают своих кошечек не по бутикам, – развёл он руки в стороны, – а вот... по настоящим трущобам.       – Ужас, что с твоим лицом? – под открывшимся углом девушка увидела царапины и синяки. Следом бросила взгляд на ринг, окружённый восторженной публикой.       – Издержки профессии, – пожал он плечами.       – И что только бабы в тебе находят? – отняла она у парня виски, смочила его салфеткой, которой ранее уже воспользовалась, и прижала её к лицу Намджуна.       Молодой человек возмущённо зашипел, но чужую руку при этом не одёрнул.       – Большой член и природное обаяние.       – Заливай больше, – скривила Мисон губы.       – Эй, Ёнгван, подтверди. Ты же видел. Я не вру. Ну, про член.       – Всем пока, пойду парней рассчитаю, – махнул друг рукой и ретировался.       – Стой, я кому говорю, а ну подтверди! – попытался ухватить его Намджун за плечо, но только навернулся со стула и завалился на пол.       – Какой же ты всё-таки клоун, – ощетинилась девушка. Она выглядела ошибкой в этом уравнении силы. Точно фарфоровая статуэтка, случайно обронённая на свалке металлолома. Вся такая нежная, тонкая, в своём розовом наряде, который ярко контрастировал со всем окружением: с грубыми бетонными стенами, с мрачными лицами мужчин, с запахом железа и терпкого табака. Казалось, одно неосторожное движение дерущихся могло сломать её, как сухую ветку. Однако в её глазах не было страха. Только холодная и звенящая ярость.       – Держи, – подала она ему эластичный бинт — предмет с первого взгляда совершенно ей не подходящий, но тот, который, он знал, всегда есть в её сумочке.       – Как стопа? – во взгляде его было что-то щенячье, когда он посмотрел на её ногу с сожалением и даже попытался дотронуться, но она резко отвела её в сторону.       – Всё в порядке, оступилась... подвернула. К соревнованиям восстановлюсь.       Намджун принялся неловко перевязывать руку, а ей было его совершенно не жаль. Он даже намекнул глазами, чтобы она ему помогла, но Мисон только отвернулась в сторону ринга, решив изучить контингент зрителей.       – Зачем крутишься возле Гоын? У неё скоро турнир... а она и так мажет уже вторые старты подряд.       – Зачем вообще бабе стрелять? Это же мужская тема... лучше бы замуж удачно вышла.       – За тебя? Возьмёшь? – цокнула Мисон зубами.       – А чем я плох? – оскорбился Намджун.       – Всем.       Ему нечего было сказать. Он посмотрел на Мисон, на её тонкие пальцы, сжимающие край платья, на капли дождя, тающие в её волосах — и ему вдруг сделалось стыдно. Гоын была хорошенькой, лёгкой в общении, а ещё никогда не брезговала делать глубокий минет. Намджун, и правда, только поэтому мог бы жениться, но не скажешь же об этом всём, глядя в глаза, девушке, которую считаешь своей единственной подругой. Намджун не умел дружить с противоположным полом, любое его знакомство с ним сводилось к тому, что по итогу они просыпались в одной кровати. Он не мог знать наверняка, был ли виной всему его большой член или его природное обаяние, однако девушки действительно что-то в нём находили. Мисон же давно был известен секрет чужого очарования: Намджун был надёжным мужчиной. Однако раскрывать его, секрет, чтобы потешить чужое самолюбие, она не собиралась.       – Мне всё равно, кто ты здесь, – тихо сказала она. – Чемпион, победитель, король ринга. Для меня ты просто человек, который разрушает всё, к чему прикасается. Поэтому, пожалуйста, закончи это раньше, чем она в тебе разочаруется             – Не прошло и пяти минут, а вы уже собачитесь, – раздался за спиной мужской голос. Его старый приятель — Ким Минсок выглядел так, словно вышел в ближайший магазин за лапшой: растянутые на коленках спортивные брюки, выцветшая бездонная толстовка, из горла которой вылазила маленькая голова. Руки были глубоко спрятаны в карманы и, несмотря на расслабленный вид, он двигался между гостями зала бесшумно и плавно, ловко огибая чужие траектории движения.       – Так это ты её сюда приволок, – с осуждением посмотрел Намджун в сторону гостя.       – Нет, она сама себя приволокла, – пожал Минсок плечами, – она уже сидела в моей машине, когда я спустился на парковку.       – Ты взломала чужую машину? – изогнул Намджун бровь. – Ужас какой, разве леди так делают?       – Эта развалина даже не закрывается, – спрыгнула девушка с барного стула.       – Вызвать такси? Или может дать Ёнгвана? Знаешь... у него в штанах тоже всё хорошо.       – У тебя запоздалый пубертат? – в ответ Мисон показала Намджуна средний палец и вышла из зала, оставляя после себя шлейф сладкой воды и недосказанности.       – Даже не сказала, как у неё дела, – обиженно поджал губы Намджун.       – Всё ещё уступает первому номеру в группе, есть возможность выехать зарубеж, но она не хочет никого кроме тренера Мо.       – Она не умеет проигрывать, если не добьётся результата — это её сломает, – размял Намджун плечи. – Так... чем порадуешь?       – Ты был прав, – занял Минсок место девушки, морщась от яркого шлейфа её духов, – Со Чхольсик не зря поставил госпожу Тэ во главе Чхонма. Дешёвая экипировка, однотипная еда в столовой, аварийные общежития для студентов. Знакомая из бухгалтерии удивлена тому, что за год мы сменили почти всех подрядчиков, качество оказываемых услуг стало намного хуже, однако цена осталось той же, если не дороже. Система замкнута, через местных мы её не вскроем. Как ты и предполагал: официально она привлекает в академию порядка миллиарда долларов международных инвестиции.       – А неофициально?       – Выстроила грандиозную схему хищений, отмывая через сеть карманных фирм деньги с грантов и организации международных соревнований.       – Доказательства?       – Намджун, мы в Корее. Здесь бюрократия вылизана до блеска. На каждую украденную вону у неё есть папка с идеальными отчётами, на которых стоят все нужные печати.       – И никто не задаёт вопросов? Местные аудиторы?       – Аудиторы из министерства — её старые друзья. Из своих никто рот не откроет. Культура иерархии: пойдёшь против старшего по должности — совершишь социальное самоубийство. Копался в отчётах министерства спорта, но так ничего и не нашёл. Вся грязь — в иностранных контрактах. А документы... ну, не знаю. Быть может, у неё в сейфе.       – Выходит, за горло её не возьмёшь? Федрой управляет министерство спорта, а там во главе друзья Чхве Гынмина, дружка нашего — Со Чхольчика. Интересно, сколько бабок успели отмыть эти трое... и как им в этом помогла тварь Чвхе Инхэ.       – Думаю, они готовят подушку безопасности. Что-то должно произойти в скором времени.       – Валютный кризис, – хмыкнул Намджун, – нам тоже следует подготовиться. Вот бы тоже чего урвать с этой схемы...       – Только не говори, что хочешь спереть эти грязные деньги.       – А почему бы и нет? – пожал Намджун плеча.       – Ты неисправим, – покачал Минсок головой.       – Может, преподнесём им Троянского коня? Ну, в качестве иностранного студента.       – Не плохая идея... Корейские гранты контролируются жёстко, при этом иностранные деньги в евро и долларах Тэ конвертирует и пропускает через свои офшоры в Сингапуре. Иностранцы подписывают контракты на корейском, где сложнейшим юридическим языком написано, что школа забирает большую часть их средств. В Чхонма жёсткая иерархия — студент беспрекословно подчиняется тренеру, а тот — директору. Если местный спортсмен заметит коррупцию, он промолчит, как и его старший. Если кто-то заговорит, его просто вышвырнут из спорта навсегда, а его семью опозорят. Влиятельные матери образуют мощные синдикаты. Они скидываются на подарки тренерскому штабу и даже контролируют учебный процесс. Говорят, они тоже в доле с госпожой Тэ. Однако иностранец находится вне этой социальной пирамиды. Они не смогут его контролировать. Особенно, если у него есть влиятельные родители на другом континенте. В твоих силах создать фиктивный спортивный фонд и оформить солидный грант на имя подставного студента?       – В силах. Пусть наш Троянский конь приедет якобы издалека. Будет ходить, улыбаться, подмигивать всем, а по-корейски говорить только два слова — здравствуйте и кимчи.       – Господа Тэ, увидев грант на миллионы долларов, лично его встретит и попытается обработать. Вероятно, даже захочет узнать источник его денег и приманить ещё кого-нибудь.       – Однако наш Троянский конь будет юридически подкован. Оказавшись в академии, он соберёт необходимые нам данных. Аферы с экипировкой, призрачные сборы на тренировки на Чеджудо, медицинское обслуживание, гостиницы.       – Ёнгван ведь всё ещё не получил гражданство Кореи?       – До сих пор живёт по просроченной визе, – расплылся в губах Намджун.       – Вот держи, – сунул Минсок папкой с документами в руки Намджуна, – это всё, что удалось достать по незаконным переводам за границу.       – Это ещё что? Звучит, как прощание.       – Не миновать мне в этот раз скорого призыва. Тренер Ким, вероятно, отсрочит службу ещё на год в связи с соревнованиями, но тянуть уже некуда.       – Армия? Ты специально? Сейчас самый неподходящий момент! Я эту жабу пытаюсь взять уже несколько лет! Почему ты не пошёл со мной в армию, когда я тебе предлагал?       – Уверен, за два года моего отсутствия ничего не изменится, – закатил глаза Минсок.       – Давно через голову не кидали?       – Не помню, чтобы ты вообще меня касался хоть раз.       Не успел Минсок договорить, как Намджун попытался ухватить его за толстовку, но потерпел поражение и едва усидел на стуле. Друг ловко увернулся и уставился на него с самодовольной ухмылкой. Намджун не стал продолжать, снова схватил бутылку и присосался, как к соске.       – Взрывной и сдающийся при потере интереса к сопернику.       – Кто знает, может, я посажу её к тому времени... ну, когда ты вернёшься… или, может, убью.       – Ты обещал без криминала.       – После того, что твой отец с тобой сделал, ты должен быть на моей стороне.       – Наша месть имеет разный вкус.       – Если у меня не получится, не обессудьте, братишка, но я прострелю этой шлюхе башку, а потом скормлю её мозги сыночку...       – Опять ужастиков на ночь пересмотрел? – сморщился Минсок.