Глава 17. Губи

Что такое конспирация? На слух — как ругательство.

Ты же не ругала себя?

Во всём виноват глупый Юмин.

Это он привлёк внимание учительницы, когда передавал записку.

Прости, классная вызовет твоих родителей.

А вообще, знаешь... слова совсем не важны.

Когда их нет, мне достаточно кактуса.

Если на нём есть цветочки — всё хорошо.

Если идёт дождь — всё плохо.

Я вот рисую своему много колючек,

потому что зла и собираюсь поколотить Юмина в конце уроков.

Пока!

_____________

записка, найденная уборщицей на полу в конце учебного дня, 1989 год

***

      Всё утро Сэми ходила по дому, точно кошка по горячей крыше, и проклинала себя за язык: она жалела о данном накануне Исыль обещании. В попытке унять предательскую дрожь в пальцах Сэми несколько раз хваталась за чашку с остывшим кофе и несколько раз начинала читать Диккенса в отцовской библиотеке. Желудок скручивало в тугой узел каждый раз, когда взгляд соскальзывал на часы, сердце пропускало удар: стрелки не шли, а бежали, неумолимо приближая к моменту встречи с Исыль. Её мало заботил чужой выбор и его нравственная составляющая: Сэми давно поняла, что не видит смысла ни в какой высшей справедливости, ни в посмертном воздаянии, при этом её очень сильно тревожила собственная роль в готовящемся предприятии и степень ответственности за чужую жизнь. Она предчувствовала, что если план не сработает, посмертного суда ждать не придётся: наказание начнётся сразу, здесь, в этой жизни, в её собственной голове и в глазах той же самой Исыль. От этой мысли у неё холодело под ложечкой сильней, чем от любой мысли о вечных муках. Сэми было всего пятнадцать — и принятое ею решение, не соответствовала её возрасту. Сэми была ещё ребёнком. Она что-то да знала о взрослой жизни, знала и то, о чём не были осведомлены её сверстники. Однако Сэми никогда не переходила черту, и никогда до сегодняшнего дня не делала то, что заставило бы её повзрослеть раньше времени. Сэми нравился её ограниченный знаниями мир. В его границах она чувствовала себя уверенно и сияла особенно ярко.       – Ты не передумала? – с порога спросила Сэми.       – Нет, – покачала Исыль головой.       – Дороги назад уже не будет.       – Я знаю, – в доказательство своих слов она притянула дверь и щёлкнула замком.       – Ты взяла всё, что я сказала?       Исыль кивнула, разулась и поставила на пол рюкзак.       – Голодна? – пригласила её Сэми на кухню.       – Нет.       – А что ела?       – Ничего.       – Так и думала.       – Когда мы начнём? – дрогнул её голос.       – А куда торопиться? – уселась Сэми на табуретку, – у нас с тобой вся ночь впереди. Ты так никому и не рассказала?       – Никому...       – Сказать, что я думаю?       – Не стоит, я читаю твои мысли по лицу… но если тебе станет легче…       – Мне? – рассмеялась Сэми. – Ты серьёзно?       – Пожалуйста, не надо, – две солёные капли упали в ладони.       – Ты чего реветь вздумала? Я тебе даже слова плохого не сказала.       – Просто мне страшно.       – Как и мне, – открыла Сэми дверцу шкафчика, в поисках припрятанного любовником матери заграничного портвейна, за который она точно знала, ей влетит, потому что мужчина следил за уровнем алкоголя в бутылке. – Знала бы ты, как мне страшно, Нам Исыль. Вдруг ты окочуришься в ванной этой ночью.       – Прости меня, – Исыль уцепилась за подол чужой юбки и рухнула на колени, почти сжалась в комок, словно пыталась стать ещё меньше, совсем незаметнее, или вовсе исчезнуть. Ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать ледяного спокойствия, исходящего от стоящей над ней фигуры. Затяжное молчание Сэми било больнее любых упрёков. В нём читалось разочарование, которое ранило острее ножа.       – Прости меня, пожалуйста, прости, но мне больше не к кому обратиться. У меня ведь даже нет подруг. У меня никого нет кроме матери и… – она замолчала и продолжила глотать слёзы.       Сэми холодно смотрела на неё и не просила подняться. Ей было жутко и мерзко от всего происходящего. Она ненавидела всех вокруг: Пак Чанёля, жителей деревни. Всех, кроме одного-единственного человека. Кроме Исыль. Она даже себя почему-то в этот миг ненавидела, что было для неё чувством новым и непонятным.       – И Чанёля, – договорила она за неё. Сэми хотела сказать ещё много чего, что именно думала о своём безответственном друге детства, но промолчала. Чанёль был для Исыль центром мира. Её солнцем. Её морем. Её звёздами. Чанёль был везде. В закатной дымке нового дня и сумраке надвигающейся ночи. Чанёль был для неё той самой непостижимой гранью любви, которую даже и не надеялась когда-нибудь испытать Сэми, поэтому она не имела права разубеждать её в неправоте своего выбора. Чанёль был для неё всем Чуча — и даже больше.       – Прости, – она обхватила её ноги под коленками и, захлёбываясь слезами, повисла на них.       – И у меня нет подруг, – положила Сэми свою руку поверх чужой головы. – Была одна когда-то… и узнай она о том, что мы сегодня сделаем, точно бы от меня отреклась.       Исыль подняла на девушку заплаканные глаза.       – Да тут и рассказывать нечего, – пожала она плечами, – прогнала я её. Нечего ей со мной водиться, не того я поля ягода… я вроде как кислая, а она переспевшая, – Сэми нервно засмеялась, – оценила шутку?       – Люди правду говорят, – прошептала она воспалёнными губами.       – О том, что я конченая? – взмахнула Сэми ресницами.       – О том, что ты переигрываешь. Тебе нравится быть плохой в глазах окружающих.       – Разве нравится?       – Когда-то… – голос её сошёл до хрипа, – я была знакома с одним очень жестоким человеком. Её душа напоминала сосуд, до краёв наполненный ядом. Она застыла в своём зле, и поверить в то, что она когда-нибудь изменится, было попросту невозможно. Казалось, она обречена нести это бремя до конца своих дней, недоступная ни для света, ни для искупления. Вероятно, и сейчас она продолжает творить бесчинства. Одно время мне казалось, что в вас есть что-то общее. Я наблюдала за тобой в коридорах школы, видела, как тебя сторонятся, слышала, как ты ранишь словом. Но, Сэми… ты не такая. Сначала я боялась тебя, не понимала, почему Чанёль с тобой дружит, думала он ошибается, но ошибалась только я. Сэми, в тебе так много света.       – Вот же дура, тебе на голову случаем романтические книжки не падали?       – Я хочу увидеть, – схватила она Сэми за руку, – когда-нибудь я хочу увидеть не только то, как расцветёт Чанёль, но и то, как расцветёшь ты.       – Наивная, – всунула ей Сэми портвейн, – рано или поздно мы все расцветём — и ты в том числе. Выпей и больше не плачь.       – Я выпью. Для храбрости.       – Слушай внимательно: то, что мы будем делать, во-первых, нелегально, во-вторых, может привести к летальному исходу. Если я вижу, что тебе становится плохо, я бегу за взрослыми.       – Нельзя взрослых, – расширились глаза Исыль, – если узнает один, то узнает вся деревня, а это позор на наш с матерью дом на всю оставшуюся жизнь.       – Я бегу за взрослым, который нас не выдаст, который сам... ну, сам когда-то делал такое. Откуда я знаю? Просто знаю. Ан Сэми та, кто умеет хранить секреты. И твой я унесу с собой в могилу.       – Но всё же… – увлажнились глаза Исыль.       – Это исключительный случай.       – Будет больно?       – Чертовски, – сморщилась Сэми, – но знай, в любой момент мы можем остановиться.       – Нет, – прижала девушка к чужой груди, – мы не должны останавливаться, ни в коем случае не должны. Сэми, пообещай мне, если я начну просить остановиться, то ты ни в коем случае не должна меня слушать.       – Но как так?       – Я знаю, что говорю, – плотнее сомкнула она на ней свои ручки, – я испугаюсь, рано или поздно испугаюсь. Я буду просить остановиться, буду плакать. Но ты не останавливайся. Слышишь? Сэми, умоляю, только не останавливайся.       – Да что я изверг какой-то? – пробила девушку дрожь — она была готова остановиться уже прямо сейчас.       – Пожалуйста, – обхватила она лицо Сэми и начала судорожно целовать его в щёки и лоб, – милая моя, Сэми, пообещай, что ты будешь храбрее меня и закончишь, даже если я растеряю всю свою храбрость.       Сэми чувствовала, как по щекам бегут слёзы, но это были не её слёзы: они принадлежали исключительно Исыль.       – Хорошо, а теперь иди в ванную, переодевайся в сорочку и ложись. Как только закипит вода, я приду. Уж не знаю, в каких богов ты веришь, но нам сегодня не помешала бы их помощь.       Стрелка сползла в ту часть циферблата, где уже не ждут звонков в дверь — только тишина и слабый свет луны в окне. Бутылка портвейна была опустошена. Сэми поставила кастрюли на все электрические плиты, зачем-то взяла в руки мамин молитвенник, без интереса пролистала его, не нашла ничего, что могло бы её успокоить и вернула его на место. Увесистый в руке Диккенс давал больше спокойствия.       – Начнём, – в руках её была дымящаяся кастрюля.       – Я готова, – соврала Исыль дрожащим голосом, – я полностью готова, Сэми.       Эмалированные ручки раскалились добела, пробковые заглушки в отверстиях давно истончились и рассыпались трухой, но Сэми нашла в себе мужество взять их голыми ладошками, без полотенца, без единого звука. Пальцы её покраснели мгновенно, но она только крепче сжала зубы и шагнула вперёд. Смотря на эту маленькую и храбрую девочку, самого настоящего ангела воплоти, она хотела разделить её бремя и боль. Ведь в глубине души Сэми знала горькую правду: никакая жертва, даже самая малая, не могла стоить глупого мальчишки и его безответной любви к спорту.       – Я вливаю, понемножку.       Исыль слабо кивнула и сжала руками белоснежную сорочку на коленях. Кипяток коснулся тела. Пар заполнил комнату. Исыль скорчилась, прикусила губу, но не вскрикнула, а только слабо застонала. Капли пота выступили у неё над верхней губой и на лбу. Она закрыла глаза и тяжело задышала. Сэми отвернулась, но потом, переборов себя, посмотрела на девушку. В её истощённом лице было очень много боли, но при этом ни капли ненависти. Сэми прикусила щёку.       – Я… – попыталась оторвать Исыль ноги от дна.       – Нельзя, терпи, – строго приказала ей Сэми, боясь, что девушка от болевого шока может потерять сознание.       – Накануне мне снилась поляна, усеянная цветами, – едва разлепляла она губы, поэтому Сэми казалось, что они общаются больше телепатически. – Знаешь, впервые я встретилась с Чанёлем именно на такой поляне… а ещё мама говорила, что перед моим рождением она тоже видела поляну.       – Молчи, ничего не говори, – побежала Сэми за второй кастрюлей, а когда вернулась, увидела, что Исыль пытается встать.       – Лежи! – надавила она ей на плечи.       – Не могу больше, – захныкала Исыль, – уж лучше удавлюсь где-нибудь в сарае безболезненно.       – Дура, лежи, говорю, – толкнула её Сэми в ванную — и сама ошпарила себе ладони до волдырей.       – Как жаль, что я не увижу сон перед рождением моего с Чанёлем ребёнка, – прикрыла она глаза.       – Будут у вас ещё дети, вот вырастите, поженитесь, и будут, – цыкнула на неё Сэми и схватила вторую кастрюлю.       – Ты в это веришь? – с надеждой глянула она на девушку.       – Верю, иначе я не Ан Сэми, – начала она вливать в ванную ещё кипятка.       Исыль застонала, приподняла ноги, и Сэми увидела сваренные икры, которые бросили её в дрожь.       – А твоей маме, что снилось перед твоим рождением?       – Засуха, – глянула Сэми на пунцовое тело, не зная, стоит ли заходить дальше и выдержит ли девушка ещё порцию боли, – а потом грозу и сильный дождь.       – И что это значит?       – Благодать через страдания, – окатила Сэми ноги девушки кипятком.       Исыль только ойкнула и схватилась руками за чугунные бортики ванной.       – А что может означает цветочная поляна? – попыталась отвлечь она девушку.       – Беззаботное счастье, – слабо улыбнулась Исыль.       – Тебе подходит.       – Скажи, а ты когда-нибудь любила, Сэми? – робко коснулась она её руки.       – Только если себя.       – Обманываешь, знаю, что обманываешь.       – Больно надо.       – Ничего, когда-нибудь ты найдёшь в себе смелость признаться, – прошептала Исыль.       – Вокруг глупых мальчишек мир не крутится.       – Это ты сейчас так считаешь. Любовь — это ведь такое прекрасное чувство… – капли пота блестели над её губой, но сил их собирать у неё уже не было.       – Я за ещё одной кастрюлей, а ты лежи.       – Ох, Сэми, давай уже закончим, – дрожал её голос, – я больше не выдержу.       – Это последняя, потерпи, голубка, – бросила она ей через плечо, – у меня есть дынное мороженое, ты ведь любишь дынное мороженое?       – Очень люблю, – слабо улыбнулась Исыль.       – Тогда радуйся. Припасла целый ящик. Правда, срок годности вышел накануне, еле уговорила дядьку Юна отдать. Вот мы завтра его целый день есть будем и фильмы смотреть, – кастрюля в руках Сэми дрожала, ей было страшно смотреть, во что превратились опухшие ноги Исыль. – Ты смотрела фильм Красотка?       – Никогда, – слабо улыбнулась девушка.       – Я его обожаю. Посмотрела в прошлом году во дворце культуры в райцентре. Пришлось правда применить конспирацию... блин, слово такое чудное, до сих пор слух режет: так вот, надела я мамины красные бусы, огромные чёрные очки, завязать платок и всё такое... сказала кассиру, что забыла паспорт, и, представляешь, пустили, даже не смотря на возраст пустили, – приоткрыла Сэми губы и тихо пропела. – Красотка идёт по улице. Красотка — та, с которой я бы познакомился.       – Ещё, – попросила Исыль, – спой мне ещё. У тебя такой чудесный голос.       – Ты просто бредишь, – рассмеялась Сэми, обжигая свои щёки паром от влитой очередной кастрюли в ванную, – учитель музыки говорит, что голос мой — это трущиеся друг о друга куски пластика.       Исыль прикрыла глаза, ей казалось, что она больше уже не в этом мире, а тело её стало эфемерным и возносится куда-то к потолку.       – Красотка, я не могу поверить, ты — словно мираж. И ни одна не сравнится с тобой, – донеслось из коридора.       Ресницы Исыль дрогнули. Она дышала тихо, почти неслышно. На лбу, на бровях, на верхней губе и подбородке блестели крупные капли пота. Когда Сэми внесла ещё порцию кипятка, Исыль заплакала отчаянно и беззвучно.       – Окати меня ею сразу, полностью.       – Ты можешь потерять сознание, – испугалась Сэми.       – Тогда пой, просто пой, пока я слышу твой голос, я способна мыслить, – прошептала она севшим голосом.       Сэми пела, неуклюже, срывая ноты и коверкая английские слова, но Исыль продолжала ей улыбаться, когда кожа ног отслаивалась кусками. Сэми сделала над собой последнее усилие и вылила на Исыль остатки кипятка, как она и просила, после чего девушка истошно закричала и закрыла глаза. Сэми ударила её несколько раз по лицу, нащупала слабый пульс, собрала в себе остатки сил и вытащила из ванной. Исыль разлепила веки только в коридоре. Ног она не чувствовала, но каким-то образом помогла Сэми дотащить себя до кровати. А потом она провалилась в сон без сновидений. Несколько раз за ночь она просыпалась, чувствуя на лице мокрые компрессы и мягкие девичьи руки. В одно из пробуждений, через дымку света, она увидела в углу комнаты кровавые простыни, а во второе — их там уже не было. Исыль знала, что она сбросила ребёнка, но не знала, каких агоний ей это теперь будет стоить ближайшие двое суток.       Чёрный полог затянул небо. Деревня погрузилась в сон. Ночь выдалась тёмной и несла в себе пугающую тайну, которая была известна только двум подросткам и никому более. Звёзды освещали Сэми путь, который она проложила себе через заброшенный дом и маленькую часовню, крест на крыше которой горел ярким красным пламенем. Сэми часто гуляла по ночам, но никогда до сегодняшнего дня не испытывала страха. Звуки, встречающие её на каждом углу, заставляли вздрагивать и плотнее кутаться в шаль. Ей чудилось, что кто-то идёт за ней попятам, она часто оглядывалась, то прибавляла, то сбавляла шаг, пряталась между строениями и надеялась на удачу, которая должна была уберечь от случайной встречи с соседями.       – И кого чёрт дёрнул стучать в такое время? – дверь настороженно приоткрылась. Старушка Бён высунула нос на улицу, поморщила и тихо чихнула. Волосы её были прилежно убраны под чепчик. Она была в одной ночной сорочке, через которую проглядывалась сухое тело и обвисшая грудь.       Сэми зареклась, что если в доме не будет света, если старушка не поднимет на ноги домочадцев, то она выложит ей всё, как на духу.       – Хорошо, что это вы открыли.       – Сэми, ты ли это? – не поверила своим ушам женщина, распахивая дверь и проливая на пол лунный свет.       – Домашние спят?       – Должны, если ты не разбудила, – посмотрела она через плечо, в темноту, в которой Сэми пыталась кого-то разглядеть. – Ты чего тут, случилось что? Опять хахаль мамку поколотил что ль?       – Это сейчас не важно, бабуль.       – Боженьки, а ладошки-то какие ледяные, – ахнула женщина. – Заходи, замёрзла поди. Ночь нынче недобрая.       – Нет, – покачала Сэми головой, – бабуль, я вас сейчас в одно место отведу, но вы мне поклянитесь, что никому не расскажете о том, что там увидите и никого не захотите больше позвать. Буду знать только я и вы, и больше ни одна душа на всём белом свете. Обещаете?       – Что такое? – удивлённо подпрыгнули щёки старушки.       – Обещайте, – вздрогнула Сэми, пугаясь звука металлической чашки, в которую погрузила морду собака.       – Ты меня пугаешь, ребёнок. Да о чём таком я не должна никому рассказывать? – всплеснула руками женщина.       – Обещайте... поклянитесь, – сделала Сэми шаг в сторону, собираясь удрать в случае отрицательного ответа.       – Кому-то угрожает опасность?       Сэми уверенно кивнула, после чего всё же отступила от двери, давая лунному свету сильнее проникнуть в помещение.       – Ты сделала что-то противозаконное? – сухо произнесла старуха — и слова её прозвучали как приговор.       Сэми с сомнением глянула на свои руки, потом снова посмотрела на женщину, но так ничего и не ответила.       – Каждая минута промедления может стоять кому-то жизни.       – Постой, – перехватила её за локоть старуха, когда Сэми сделала шаг в сторону калитки.       – Я, пожалуй, пойду, мне не нужно было приходить.       – Пойдём вместе, – остановил её скрипучий голос.       – Но вы так и не поклялись!       – Клянусь! – сдалась старуха. – Чтобы я не увидела — это останется между нами. Только одно скажи, мне брать с собой что-нибудь?       – Ваши травки, наверно... даже не знаю как быть...       – Тогда зайдём в летнюю кухню перед уходом, а сейчас я поднимусь наверх и возьму кофту, не молодая стала.       – Нельзя, вы можете разбудить деда или Бэка. Вот, держите, возьмите мою шаль она пуховая.       – Да что же случилось с тобой этой ночью?       Они пошли по ранее проложенному Сэми пути, через часовню и заброшенные строения. Старуха всю дорогу ворчала, сетуя на то, что идут они не по просёлочной дороге, а через высокие заросли сорняка и крапивы, через осыпавшиеся камни и доски с вколоченными гвоздями.       – Уж не убила ли ты кого часом? – раздался сухой голос за спиной девушки.       – Всё может быть, – призналась Сэми, не зная, стоит ли считать тот багряный сгусток крови, который она завернула в простыни, человеком.       Свет в доме не горел. Сэми долго возилась с замком. Сначала усердно искала припрятанный за половицей ключ, а потом пыталась всунуть его в замочную скважину. Когда они поднялись на второй этаж, дверь в спальню медленно ходила из стороны в сторону, а ковёр волнами поднимался над полом. Окно было приоткрыто.       – Что вы наделали? – глянула старуха на кровавый кулёк из простыни у двери.       – То, о чём более не стоит говорить, потому что дело уже сделано, – преступила Сэми уверенно порог.       – Дуры малолетние! – плюнула старуха на пол.       – Давайте, ругаться вы будете после.       – После чего? После того как она на тот свет отправится?       – Для этого я вас сюда и привела, чтобы не отправилась, – топнула ногой Сэми, – вы мне обещали.       – Я обещала только то, что никому и ничего не скажу, а не то, что кого-то спасу, – откинула женщина с Исыль простынь. – Матерь божья… точно в саван одетая… додумались же!       Девушка лежала с закрытыми глазами недвижно, едва дыша. Белоснежная простынь и белоснежная сорочка с рюшами едва ли намекали на то, что она ещё жива, а не готовится ко гробу. Было в её лице что-то холодное, мемориальное, как могильная плита.       – Что вы делали? Опиши без утайки, – бросила на неё старуха взгляд.       – Кипятком, ну… чтобы… – Сэми взмахнула руками, точно прогоняла кого-то непрошенного, – в общем, вы поняли.       – И где только такому нахватались, – покачала она головой. – Небось твоя придумка, Ан Сэми? Это же хватило мозгов ошпарить девку? И как кары божьей только не побоялась?       – Не переживайте, мы с ним позже сочтёмся, – съязвила Сэми.       – Богохульничать мне вздумала, – погрозила ей пальцем старуха, после чего залезла в корзину.       – Что делать будем? – встала Сэми под лунный свет.       – Всё, что можно было, ты уже сделала, – скривила женщина губы.       – Хватит меня обвинять, – щёлкнула Сэми зубами.       – Не переживай, когда эта очухается, я ей тоже устрою, – кивнула она на Исыль.       – Значит, она очнётся?       – Нужен лёд, очень много льда, – начала бубнить старушка Бён себе под нос, – сейчас заварим кой-чего и сделаем холодный компресс. Нужно прогнать жар с тела.       – Лёд… – начала грызть Сэми ноготь.       – Нету?       – Найду, деревню обыщу, но найду.       – И листьев лекарственного окопника нарви. Я видела, он у вас за оградой растёт, у него ещё цветочки фиолетовые такие.       Первое место, о котором Сэми вспомнила, был магазинчик дядьки Юна. У самого его входа тарахтел старый морозильный ларь — белый, с вечным гудением, будто внутри жил усталый шмель, облупившийся, чьё нутро скрывало за мутным стеклом целые залежи ледяной крошки. Иней облепил агрегат такими плотными, рыхлыми наростами, что скрыть пропажу можно было лишь при одном условии: выдернув из розетки шнур и полностью обесточив морозильную камеру. Предприятие это грозило порчей всей продукции, но маленькое зло, совершённое ею ныне, ни шло в сравнении со спасением самой настоящей человеческой жизни. Только вот Сэми не ожидала, что крышка ларя окажется накрепко заперта, добавляя к отчаянному её плану ещё одно преступление — взлом. Девушке пришлось шпилькой открыть дверь, чтобы вытащить из кассы ключ.       – Нужно перевернуть её на бок, – начала командовать старуха. – Принесла? Вижу. И окопник нашла? Молодец, не совсем, значит, дырявая башка.       – Она же ещё дышит? – взволнованно бросила на неё взгляд Сэми.       – Жива твоя подруга, жива, – отмахнулась бабка.       – Она мне не подруга.       – Бинты неси. Они-то есть у тебя?       – Наверно, сейчас в аптечке гляну, – вытащила Сэми из кармана обезболивающее, надеясь на то, что ей не придётся совершать вторую вылазку для кражи.       – Всё, что есть неси, – крикнула ей в след старуха.       Заваренный травяной настой дал горчичный цвет. Теперь в комнате стоял жгучий запах скошенных полевых цветов. Попробовав отвар на вкус, женщина сморщилась, после чего засыпала его стружкой льда.       – Есть бинты, – вбегая в комнату, просияла Сэми, – смотрите как много.       – С таким-то отчимом чего бы им не быть, – окунула она бинты в отвар.       – Он мне не отчим. Спасибо что не ушли, до последнего была уверена, что вы нас бросите, ну, или захотите за матерью с врачом послать.       – А толку от них, – вместе с девушкой перевернула она неподвижную Исыль, – матери это разобьёт сердца, а врач сможет приехать к рассвету и то… что это за врач будет? Общей специальности? К гинекологу её нужно в столицу везти, у нас их отродясь не было, а если вести, то это подсудное дело. Да и спасёт ли он её? Мы только на перевозку потратим сутки, а сколько при этом придётся людей задействовать?       – Тогда спасибо за понимание, – оголила Сэми девичье нижнюю часть тела, которая была сварена в кипятке, – не каждый взрослый позаботился бы о чувствах Исыль в такой ситуации.       – Думаешь, я старая, поэтому из ума выжила? – рассмеялась она противным старческим смехом, прикладывая мокрые листья к ожогам и забинтовывая их. – Я знаю, что заставило вас пойти на этот безрассудный шаг, и вряд ли у вас был другой выбор, не требующий огласки. Только откуда ты о таком изуверском способе узнала?       – От старших слышала, – перевернула девушка Исыль, словно тряпичную куклу, на другой бок.       – На какой она неделе была? Чем позднее скидываешь, тем больше опасность, – продолжала прикладывать старуха листья и натягивать на них бинты.       – Не знаю, она не говорила, но срок точно был маленький, – плечи Сэми затряслись, после чего она нашла в себе силы поднять пальцы на уровне лица, – оно было вот такое.       – Оно? – хмыкнула старуха Бён. – Ребёнок, ты хочешь сказать?       – Разве можно назвать ребёнком то, у чего ещё даже нет души?       – А с чего ты решила, что у него нет души? Сердце у него уже на первых неделях появляется, так откуда в ней не зародится душе? – глянула она на неё из-под смурных бровей, после чего по телу Сэми прошлись мурашки.       – Вы же, как и обещали, никому не расскажите?       – Только если минуем критический период, – покачала старушка головой, – ей может стать лучше, она может начать ходить, а потом снова слечь в лихорадке.       – Но вы же обещали!       – Дура ты, – плюнула старуха, – на кону жизнь человека.       – Разве!? – скользнула девушка пальцами в волосы. – Вы же сами сказали, что если мы отвезём её к врачу, то вся деревня узнает, а это навлечёт только одно — позор. А что следует за позором, бабуль, вы разве не понимаете? Да она верёвку себе намылит, придёт в сарай и спрыгнет с первого гвоздя. Уж не знаю какие у вас там с собой ведьмовские травки, – указала она пальцем на корзину, – но вам лучше сделать всё, чтобы пророчество моё не осуществилось.       – Отец знает? Почему его здесь нет? Почему бедняжка одна мучается? – скинула она с кровати простынь. – Дверь закрой, чтобы сквозняка не было, а окно можешь пошире открыть.       – Не знает он...       – Тоже мне хороши, – закатила старуха глаза, – навыбирают женихов, лягут с ними раньше времени в койку, а потом ответственность за поступок сами несут.       – Вы ничего не знаете, поэтому не вам нас судить, – зло выплюнула Сэми. Ресницы её задрожали.       – Конечно, век прожила и ничего не знаю, – заковыляла старуха в сторону двери, где лежал свёрток, – думаешь, в моё время таких дур не было?       – Куда вы его несёте? – выбежала Сэми следом за женщиной в коридор.       – Похороню, как и полагается, каждому пришедшему в этот мир человеку, – ступила она на скрипучие половицы лестницы.       – Я с вами, – сбежала девушка за ней следом.       – Нет, ты останешься здесь, и будешь следить за её температурой. Каждые пять минут присыпай ноги льдом.       – Но я хочу пойти с вами, – поймала она старческую руку.       – Ты нужна ей здесь, – покачала головой старуха, заглядывая в кухонные шкафы и доставая оттуда фрукты и сладости, – я пойду на Тигровую гору, вернусь к рассвету. Есть что-нибудь из алкоголя?       – Но зачем же так далеко? – удивилась девушка, доставая бутылку макколи из холодильника.       – Чтобы она смогла ещё родить, – только и сказала старуха, после чего растворилась в ночной тьме.       Ночь выдалась тяжёлой. Сэми, как ей и поручили, присыпала компрессы льдом, и протирала лицо и руки Исыль мокрым полотенцем. К рассвету жар спал. Пульс Исыль стал прощупываться лучше. Сэми впервые позволила себе выйти из комнаты и спуститься на задний двор дома, на который открывался вид на туманные горы.       На траве выступила роса. Вымазанные глиной мартовские жуки жужжали в кустах папоротника. Солнце медленно восходило над горизонтом, выплывая из-за крутой горной гряды. Сэми сидела на крыльце и курила, вытащенные из кармана сожителя матери сигареты. На вкус они ей жутко не нравились точно так же, как не нравился сам мужчина, но она слишком сильно нуждалась в никотине: пережитый накануне стресс не помогал собраться с мыслями.       – Как Исыль? – бросила ей старуха из-за плеча.       Сэми вздрогнула, собиралась затушить сигарету, но передумала. Она уже и так была разоблачена.       – Неплохо, – подвинулась девушка, чтобы женщина присела рядом.       – Когда приедет мать? И где она вообще? – потянулась старуха к пачке сигарет, что лежала на ступеньках.       – У этого… ну… мать его умерла, оставила наследство, они поехали дом оформлять, – призналась Сэми, – надеюсь, на недельку задержатся.       – Она собирается за него замуж?       – Это не моё дело, – проследила Сэми за тем, как пепел падает с сигареты, – её жизнь. Пусть что хочет, то и делает. Меня тут скоро вообще не будет.       – Ты тоже часть её жизни, – погладила она девушку по голове.       – Как можно, в самом деле, как можно сравнивать отца и эту свинью?       – Попытки утешиться порой приводят нас к странному выбору, – улыбнулась старушка Бён и затянулась.       – Вы курите? – глянула на неё искоса Сэми. – А ведь деду всю жизнь запрещаете.       – Пусть это будет нашим с тобой секретом, – рассмеялась женщина. – Я буду хранить ваш, а ты мой. Равноценный обмен, не считаешь?       – А вы лучше, чем кажетесь на первый взгляд, – щёки её впали от сильной затяжки.       – Как и ты, – хлопнула она подростка по спине, – кто ещё вздумает помогать своей не подруге в таком положении.       – Вы называете это помощью? Когда вы уходили отсюда ночью, мне казалось, что вы обвиняли меня в детоубийстве.       – Какое право я имею на то, чтобы судить тебя? Я всего лишь старуха на закате своих дней.       – Куда вы отнесли… ну… – Сэми запнулась, снова не зная, как обозначить багряный сгусток, – ребёнка, в общем... куда вы его унесли?       – К своему, – тихо сказала она и устремила взгляд на гору.       Сэми замолчала, не смея больше ни о чём спрашивать. Что значила фраза старушки Бён она едва ли догадывалась, но почему-то чувствовала, что теперь ребёнку Исыль будет не так одиноко в горах.       – Тяжёлый выдался день, – нарушила женщина тишину, – до того, как мои встанут, ещё есть время, я приготовлю тебе чего-нибудь и сварю Исыль отвар, сутки ей ничего нельзя будет есть, но она должна пить то, что я приготовлю. С неё должна выйти вся нехорошая кровь. Тебе нужно раздобыть ещё льда. Я приду в обед, и мы сменим компресс…       Сэми склонила голову. Она едва различала чужие слова, только чувствовала, как веки её разбухают. Что-то тяжёлое давило на сердце, сжимало его своими когтистыми лапами и не позволяло дышать. А потом она заплакала. Громко и безутешно. Накрывая дрожащими ладонями лицо.       – Ну-ну, – обняла её старуха костлявыми руками, – всё уже позади, милая. Всё закончилось, ничего уже не будет. Ты справилась, ты пережила эту ночь.