Глава 18. Обещай

– Это дневник? Откуда он у вас? Вы его украли?

– Украсть — значит, забрать то, что кому-то очень нужно.

Поверь, теперь это никому не нужно.

– Отдайте.

– Не беспокойся, там нет ничего такого, что могло бы тебя дискредитировать.

Даже напротив… только твоя реакция говорит об обратном.

Тебе есть, что скрывать, Сэми?

– Вы омерзительны.

– Да, давай отбросим любезности.

– И как вам только не стыдно было это читать?

_____________

закадровое интервью c Пэк Наби для шоу «Vocal Divas», 1998 год

      

***

      Под вывеской ресторана острой курочки располагался вход в бойцовский клуб. С порога в нос ударял запах пота и железа. Удушливое облако этих тяжёлых ароматов соединялась над плохо вентилируемым потолком, смешивалось с терпкими нотками крови и табака, а после наслаивалось на каждую трещинку стен и каждое волокно матов. Привинченные цепью к потолку груши терпели сокрушительные удары героев подпольных рингов, которые каждые выходные рисковали жизнью ради мига славы и денег, что только на время могли их обеспечить или покрыть долги. Здесь проливались слёзы — те, что от счастья и те, что от конца. В этом месте закалялись характеры, рождались новые имена и умирали старые легенды. Сюда попадали отверженные обществом, беглецы от судьбы. Каждый вместе с сумкой через плечо приносил с собой историю боли и разочарования. На ринге эти заблудшие души были друг другу соперниками, но за его пределами царило истинное братство, взаимопонимание и поддержка: именно такую основу товарищества заложил в своём клубе Хо Намджун.       Для него главным была не финансовая составляющая схваток, а человеческие качества вытащенных из трущоб парней: честность, верность и уважение. С первого взгляда в Хо Намджуне трудно было разглядеть праведника. Его облик не излучал ни святости, ни кротости, ни того мягкого света, что рисуют на иконах, — скорее он походил на тень, в которой прячется нож — поэтому оставалось лишь гадать: движет ли им искреннее милосердие или же он — виртуозный манипулятор, тонко чувствующий чужие слабости и умело обращающий их в свою пользу. Парни видели в нём покровителя, эдакого старшего брата, который в любой момент защитит их в перепалке с мальчишками из соседнего двора. Благодаря его руке, протянутой в нужный момент, многие сумели вырваться из порочного круга нищеты и страшных зависимостей, а после обрели уверенность и впервые почувствовали тепло настоящей семьи. Хо Намджун дарил им новую жизнь и ничего не требовал взамен — по крайней мере, так казалось со стороны. Ему не нужны были ни деньги, ни слова благодарности. Всё, чего он ждал, — чтобы однажды, когда наступит час сбора долгов, эти безызвестные парни не колеблясь поставили на кон ради него свои жизни. Хо Намджун не просто спасал их: он ковал из них щит, готовый принять на себя смертельный удар.       – Господин, почему вы всё ещё здесь? – в зал вбежал запыхавшийся мужчина: невысокий, полный, с лысиной, которую он пытался спрятать за тонким рядом волос, галстук его перекрутился за спину и нёсся за ним следом, точно большой и шершавый собачий язык. В руках его был футляр с дорогим костюмом.       – А где я должен быть?       – Похороны, господин Хо, почему вы здесь, когда весь город уже там, – мужчина чуть ли не плакал.       – Как хорошо, что наш клуб — не весь город. Так ведь, братишки? – обратился он к присутствующим, которые тут же оторвались от своих тренировочных снарядов и засвистели.       – Господин, так нельзя, – мужчина попытался приподнять ограждение и пролезть через дырку ринга, но тучное тело не позволило ему этого сделать.       – Кёнсик, в самом деле, я же говорил тебе, что нужно подкачаться. Так ты никогда не женишься. Ни одна леди на тебя не посмотрит.       – Да, Кёнсик, девки любят пресс, – крикнул один из парней, который уже больше часа отрывал тяжеленные канаты от пола, образуя волны.       – Девки любят большие члены, – перебил его второй, который сделал бёрпи уже более двухсот раз и даже не запыхался.       – Да деньги они любят, – вмешался третий, который разорвал себе кожу на кулаках, боксируя с грушей, которой тоже сегодня сильно досталось — вся она была разодрана до наполнителя.       – Господин, костюм, переодевайтесь сейчас же. Ещё не поздно, мы успеем, – игнорировал мужчина поднявшийся в зале от пары десятков парней хохот.       – Я не поеду. Чопорные рожи семейки Чхве вечно портят мне настроение. У меня после член неделями не встаёт и еда в глотку не лезет, а я очень люблю трахаться, а ещё больше — есть. Парни может закажем чаджанмён?       – Намджун, мы еле его вчера.       – Тогда Чапчэ?       – Ты, что, в прошлой жизни был итальянцем? Задолбались всю неделю жрать только лапшу. Давайте уже мясца возьмём!       – Мясо будет только после того, как ты выиграешь схватку с парнем из Кобры. Мы же договорились вроде.       – Только чур в этот раз мраморная говядина, а не какая-то дешёвая свинина!       – Если вы не появитесь сейчас, – зашептал Кёнсик, – наше с вами дело может так и не состояться. Я о наследстве... я о последнем завещании председателя.       – Напротив, если они увидят меня сейчас, то могут что-нибудь заподозрить, – совершил парень серию ударов ногами в воздухе. Движения были настолько резкими, что Кёнсику показалось, что он рассердил своего работодателя.       – Мой господин, поверьте: не появиться сейчас — это навлечь на себя гнев совета.       – Я дал свой ответ, и я его не изменю.       – Он не дальновиден, – засеменил мужчина следом за Намджуном.       – Ты что со мной и в душ попрёшься? – покосился на него молодой человек.       – Только раз, послушайте меня только раз.       Кто боится крови, тот не увидит славы — по такому жизненному принципу жил Хо Намджун. С самого рождения он выгрызал своё право на существование. Жизнь была к нему беспощадна: она скупилась на дары и лишь предъявляла счета. Именно несправедливость подарила ему волчий оскал, холодный взгляд и непоколебимую веру в истинность своих убеждений. Кровью определялась высота его личного успеха, ценою чужого счастья мерилось его собственное. Годы жестоких интриг, лжи и манипуляций научили его простому закону: хочешь добиться своего — не проявляй сострадания, давая ответ один раз, не меняй решение после. Уступить — значит, проиграть, поэтому Хо Намджун никогда и никому не уступал. Его нельзя было разжалобить, прижать к стене или заставить упасть на колени. Он не знал жалости ни к старикам, ни к женщинам, ни даже к детям, ибо жалость была слабостью, а слабость в его мире была синонимом смерти. Единственное исключение, о чём он молчал даже перед собой, касался любви. Может быть, только ради одной-единственной женщины, своей будущей жены, он согласился бы сыграть в чужой пьесе. Но почему-то не верил, что эта роль вообще для него существовала. Отец говорил просто: люди созданы, чтобы жить парами и умирать парами, одни они не могут. Любовь — молния. Бьёт с первого взгляда — ослепляет, обжигает, оставляет шрам или свет. Ударила — значит, твоё. Не ударила — значит, так и будешь один до конца дней. А остаться одному до конца своих дней — это ещё хуже, чем смерть. Вот так Хо Намджун и жил в своём парадоксе: спасался от физической смерти, чтобы в конце концов умереть от оглушительной пустоты внутри. Мир потихоньку ему покорялся, но в этой тишине не было того самого электрического разряда, о котором предупреждал отец.       Пространство одного из самых дорогих зданий Сеула заполнил тяжёлый аромат — смесь сладко увядающих хризантем с едва ощутимым оттенком воска из выстроенных вдоль стен многочисленных лампад. Строгое убранство зала дышало властью и богатством. Потолки уходили в такую высь, что казалось, будто сами небеса стали частью архитектуры, гармонично растворяясь в безупречных линиях сводчатого потолка. Свет проникал сквозь витражные окна и играл лучами на стенах. Центральное место занимал гроб, выполненный из редкого дерева и инкрустированный золотом и серебром. Над ним возвышался портрет покойного. Только человек, находящийся в информационной изоляции, мог не знать, что сегодня в Пэкхо Корпорейшн в последний путь провожали его основателя. Накануне своей смерти председателю Чхве исполнилось восемьдесят два года. Он сохранял ясность ума и до последнего часа не покидал рабочее кресло — за столом, среди стопки неразобранных бумаг и открытой бутылки виски, которую секретарь тут же поспешил спрятать, его и настиг первый инсульт. Врачи запретили ему спиртное. Долгие годы жизни глава семьи подчинялся строгому расписанию его супруги, от рациона до распорядка дня. Лишь триумф от новой сделки мог заставить его нарушить правила, а его секретаря не побояться рискнуть рабочим местом.       Госпожа Чхве хватилась его после полуночи. На неделе с благотворительным визитом она должна была посетить церковь, поэтому допоздна упаковывала подарки. Пустую супружескую спальню она привычно оправдала затянувшейся работой. Тревожный звонок раздался лишь на рассвете, когда консилиум врачей уже собирался у больничной койки мужа.       Люди двигались медленно, с осторожностью ступали лакированными ботинками по мягкому ковру. Каждый с почтением склонял головы перед остывшим телом. Лица отражали смесь грусти и смирения, и каждый присутствующий боялся показаться менее причастным к скорби, чем тот, что стоял рядом. В особенности же за свою скорбь переживали те, чьи контракты так и не были подписаны в день приступа председателя и так и остались лежать в стопке на его рабочем столе. В скором времени власть должна была смениться, и никто не знал, чем это может обернуться для одного или другого: велика была вероятность того, что в скором времени враги и друзья поменяются местами.       – Госпожа Чхве, примите мои соболезнования, – Сухёк приехал одним из первых, но не торопился обозначить своё присутствие, пока все важные люди города не отдали вдове почтение. Невежливо было являться раньше государственных министров или членов семьи Великих конгломератов.       – Я тебя заждалась. Где ты был так долго? – жилистая рука женщины дотронулась до локтя Сухёка.       Лицо госпожи Чхве было сухим и строгим, точно ни одна слезинка с начала траура не покинула её глаз. На ней был чёрный ханбок из дорогой шёлковой ткани, волосы собраны в тугую шишку, которая держалась только за счёт шпильки с основанием в виде застывшего в прыжке тигра. Два красных рубина в виде глаз, под любым углом, смотрели на гостей с недоверием. Эта была единственная драгоценность, которую она носила. То был подарок мужа к годовщине их свадьбы, что был особенно дорог для её сердца. Он дарил ей много драгоценностей, но каждая из них складывалась в шкатулку и больше оттуда не доставалась. Шпилька же была единственным аксессуаром, что могла выдать её состоятельность и то, что она в самом деле была женой чеболя.       – Ждал пока суматоха уляжется, – тепло пожал он её руку.       – К чёрту этикет, – отвела она его за резную ширму в виде павлина. За изгородью стояла пища для духов, праздно разложенная на золотые тарелки, как будто духам в самом деле было не всё равно из чего есть.       – Удивлён услышать это от женщины, которая может уйти со званого вечера, если не будет соблюдён протокол рассадки гостей, – сменил он маску равнодушия на приятную улыбку, что делал исключительно только в её присутствие.       Вдова фактически его воспитала. Чхве Инхэ считалась близким другом его деда, хотя в светских кругах десятилетиями ходили слухи об их тайном романе. Главу семьи Ли арестовали за махинации с ценными бумагами, а его жизнь оборвалась в камере от сердечного приступа. Официальная версия случившегося до сих пор вызывала сомнения: семья была убеждена, что убийство было преднамеренным. В то время как родители мальчика пытались спасти остатки разорившейся компании, внук опального магната перешёл под опеку вдовы Чхве. Она стала для него не просто попечителем, а архитектором его будущего. Она дала ему то, чего у него никогда не было — знания, как именно стоит выживать в этом мире. В её доме он впервые понял, что такое настоящее богатство: не деньги, а контроль. Она учила его держать спину, молчать, когда нужно, и бить — когда можно. Каждый её урок был пропитан одной простой истиной: Сеул принадлежит не тем, кто просит, а тем, кто берёт. Ли Сухёк слушал, впитывал и запоминал. Рядом с Чхве Инхэ он чувствовал себя в безопасности, а всё, что даёт безопасность, потом невозможно отнять. Даже если кому-то очень и очень захочется.       Будучи ровесником внука госпожи Чхве, он провёл с ним всё своё отрочество. Это был странный, почти противоестественный тандем — рассудительный и холодный Сухёк был совершенно непохож на балагура Сынхёна, который пользовался влиянием своей семьи как лицензией на безумие. В старших классах голова Сухёка болела не о выпускных экзаменах и поступлении в университет, а о том, чтобы Сынхёна не отчислили за приставания к учительнице и раскуривание травки на территории школы. В студенческое время — вместо работы над дипломом он проводил сделки с совестью и полицией в попытке отмазать друга от тюрьмы после того, как он сделал одногруппника инвалидом и организовал подпольное казино прямо в университетском городке.       – У нас проблемы, – она произнесла с таким доверием в голосе, точно Сухёк был членом семьи, как будто был одной с ними крови. Когда-то в планы старушки, действительно, входило женить его одной из дальних родственниц, хорошенькой, но глупенькой девице. Только вот Сынхён сделал всё, чтобы брак так и не состоялся. Хорошенькую и глупенькую девицу нашли в кровати его друга. И факт призрачной измены был совсем не важен, когда на кону стояла репутация всего дома Чхве. Наркотики и драки Сынхёна меркли на фоне секса со своей дальней кузиной.       – Успокойтесь. Давайте уединимся.       – Завещание, – её руки слегка подрагивали, – он изменил завещание… этот старый дурак… что он натворил?       – Сюда, – он утопил кирпич в кладке, и стена, повинуясь скрытому рычагу, мягко скользнула вбок, открывая путь в скрытый проход, о существовании которого знали лишь избранные. Вдова Чхве и Ли Сухёк прошли вдоль коридора и очутились в кабинете председателя.       – Ты знал про коридор?       – Это я его сделал. Председатель очень боялся заговоров, того что его могут убить.       – Я бы не удивилась, в виду последних событий… – она упала на софу и руки её безжизненно рухнули вдоль тела. – Семейный адвокат связался со мной утром. Признался, что в начале года его неожиданно отстранили от дел, после чего всеми юридическими вопросами мужа занялся другой человек.       – Почему он не предупредил вас раньше?       – Председатель запретил ему.       – А сейчас остывшее тело развязало ему язык?       – Кто-то угрожал его семье. Он пришёл просить защиты. Говорит, до него доходили слухи, что председатель Чхве последнее время был точно под гипнозом: деятельный в сторону людей, от которых раньше старался держаться подальше, благосклонный в сторону проектов, которые раньше повергал критике.       – Вы в это верите?       – Формально я числюсь в совете акционеров, но уже давно не принимаю участи в собраниях. Мне восьмой десяток! Я должна нянчить внуков, а не участвовать в интригах. Со стороны муж вёл себя как обычно, а вот про дела компании я ничего не спрашивала. У нас так давно заведено: дома мы не обсуждаем работу.       – Значит, про сомнительные сделки вы ничего не слышали?       – Я так погрузилась в рутину, что не заметила бы и того, как со счетов снимают большие суммы денег, – потёрла она лоб. – Может, это ранняя стадия деменции?       – Не придумывайте.       – Как я могла доверить всё Гынмину? Мне как матери лучше всего знать, что он глуп и полон праздности, – её откровения могли стоить компании триллионов вон, а семье — доброго имени. Однако Сухёку вдова доверяла больше, чем своим близким, а стоило ли чего-то её доверие, могло показать только время. Сухёк более всего в людях ценил верность и по естеству своему не был предателем, однако любые полученные сведения использовал исключительно для своего преимущества, а не затем, чтобы облегчить кому-то жизнь. Сухёк не был меценатом.       – Выпейте, – он подал женщине воды из графина, но она только сморщилась и выплеснула содержимое в цветок. За рядом красных папок она нашла бутылку виски и, не стесняясь, наполнила стакан.       – Думаешь, я не знала обо всех его заначках?       Старушка залпом опустошила стакан и вытерла тыльной стороной ладони губы.       – Что с завещанием?       – Хо Намджун должен получить тридцать пять процентов акций компании. Это больше, чем у меня, Гынмина и Сынхёна вместе. На троих у нас всего двадцать пять. Оставшиеся проценты у акционеров, ещё кое-какие крохи у моей сестры и её детей. Это моя подушка безопасности...       – Думаете, совет его поддержит?       – Уверена, что так, но для этого им нужен аргумент в виде завещания. Гынмин, – она с силой потёрла виски, – они знают, что он не справится, что он совершенно не компетентен и слаб для этой должности.       Губы её скривились, ей явно было сложно сказать то, что она собиралась.       – И я тоже знаю, что он не годится на эту должность. Можно закрыть глаза на один порок человека, но закрыть на все просто невозможно. Я воспитала чудовище.       – Нельзя воспитать чудовище, ибо зло произрастает изнутри. Мы можем создать благоприятные условия, обеспечить уют, богатство и комфорт, но сердцевину человеческой натуры формирует нечто большее, чем внешние обстоятельства. Зло не приходит извне, оно рождается внутри человеческого естества. Порочные наклонности расцветают там, где душа становится пустыней, а добродетель заменяется жаждой власти и богатства.       – Если бы я была сторонним наблюдателем, то согласилась бы с его решением: отец оставил сыну ровно столько, сколько тот заслуживает… а это ровно ничего! Выросший в роскоши и вседозволенности, полный зла, корысти и низких страстей — всё это мой Гынмин. Председатель решил защитить своё состояние от того, кого сам породил.       – Не корите себя, вашему сыну были даны возможности, знания, внимание и любовь родителей. Это он выбрал путь разрушения.       – Но это моя семья! Какая бы она не была проклятая, я не дам забрать у неё то, что принадлежит ей по праву, – стакан, что был у неё в руке полетел в стену и разбился с такой силой, что Сухёку пришлось отклониться, чтобы осколки его не задели: в руках старушки всё ещё были силы. – То, что я потеряла Гынмина, не значит, что я потеряю и Сынхёна. Да, он имеет те же дурные гены своего папаши. Однако у моего внука доброе сердце. Для председателя Чхве главным в компании всегда были его люди, почти всех в этом здании он знал по именам, будь это менеджер или уборщица. А Сынхён тот, кто никогда не предаст доверие. Он никогда не будет играться с их судьбами. Он простодушный, невоспитанный, с кучей зависимостей, но не злой.       – Что я должен сделать?       – Найди проклятое завещание. Они старательно его прячут, хотят предъявить на собрании акционеров через месяц, когда закончится траур.       – Вы даже не сомневаетесь, что оно существует?       – Председатель давно стал мишенью манипуляций. В последний месяц болезни состояние здоровья позволяло внушить ему всё, что угодно. После череды афер сына, он мог обозлиться на него. Сгоряча сделать ошибку.       – Вряд ли Намджун хранит завещание дома... скорее всего, оно у адвоката или нотариуса, кто составлял документ. Я выясню круг людей председателя за последний год.       – Попробуй обратиться к старым знакомым мужа, финансовым консультантам. Развяжи им язык лаской или угрозами. Узнай, кто сопровождал последние сделки. Но, молю, делай это тихо и незаметно.       – А если мы его не найдём, что будем делать?       – Мы найдём его, Сухёк, – в голосе её чувствовалась уверенность. – В последнюю очередь мне бы хотелось прибегать к суду. Доказать, что завещание составлено под давлением, возможно. Нужны будут свидетели, медицинские заключения о состоянии здоровья, юристы... но я не хочу прибегать к привлечению общественности, пресса — последние с кем я хочу сотрудничать. Недавний скандал Гынмина с вождение в нетрезвом виде стоял мне слишком дорого.       – Я понял.       – Главное — скорость и осторожность. Если они узнают, что мы ищем, могут спрятать завещание ещё надёжнее.       – Ничего не обещаю, но я приложу…       – Нет, ты обещаешь. Обещаешь, что вернёшь Сынхёну компанию. А взамен я помогу протолкнуть в парламент твоего кандидата. Не знаю какую игру ты затеял и как далеко хочешь зайти, но я помогу тебе стать ближе к верхушке, если ты поклянёшься не втыкать мне в спину нож.       Сухёк тяжело вздохнул. Его терпение с каждым годом подвергалось новому испытанию и в скором времени могло рухнуть под тяжестью проблем Чхве Сынхёна. Более неудачливого человека он ещё ни разу в жизни своей не встречал. Когда Сынхён курил с сыном министра травку, на запрещённые вещества проверяли только его. Когда Сынхён решил с мимолётных романов перейти на постоянные отношения, именно его девушка решила проявить непостоянство. Сынхёну не повезло с родителями и окружением, он плохо играл в азартные игры и совершенно ничего не знал о настоящей любви. Быть может, Сынхёну повезло только в том, что он встретил Ли Сухёка, однако то же самое не мог сказать о своём друге Ли Сухёк.              Госпожа Чхве вместе с сыном принимала поклоны знакомых в просторном холле Пэкхо Корпорейшн. Одежда Гынмина была слегка помята и от него чувствовался тонкий запах перегара. Он не выглядел подавленным, напротив — лицо его сияло, как медная монета. Этой ночью и предшествующей ей он выпивал с друзьями, которые заблаговременно поздравляли его с новой должностью. Гынмин не скорбел, Гынмин торжествовал.       – Ну и где ты был? – поймал Сухёк друга у лестницы, когда тот пытался незаметно пробраться в общий зал.       – Потерял счёт времени, – хрипло отозвался Сынхён, голос его был простужен или просто сорван от долгого пения в караоке.       – Выглядишь не лучше отца, – взгляд Сухёка опустился на обувь друга, – протри хоть туфли, ты же знаешь, как она ненавидит небрежность.       – Чёрт, ну ты причитаешь хуже бабули, – натянув на кулак рукав пиджака, Сынхён изогнулся и начал полировать им носок ботинка.       – Я бы дал тебе платок, – закатил Сухёк глаза.       – Ёнсо здесь? Не смог ей дозвониться, думал, вместе приедем.       – Она давно уже тут. Вряд ли хочет получить ещё одну пощёчину от свекрови.       – Последняя, и впрямь, сходила долговато... в отместку она даже поцарапала мою новую машину.       – В скором времени ты получишь компанию. Стоит ли говорить, что сейчас самое время для развода? Нужно было это сделать ещё в тот момент, когда вскрылся обман о беременности. Как ты вообще повёлся на этот дешёвый спектакль?       – А с чего это вдруг компания отойдёт мне? Отец бредит о ней уже не один год. Как начались стычки с дедом, он в открытую желал ему сыграть в ящик.       – Открою тебе очень приочень очевидную вещь: Чхве Гынмин никогда не станет во главе компании, совет этого не допустит. Любые методы, Сынхён. Вплоть до радикального устранения проблемы. Во главе компании в скором времени встанет твоя бабушка и потихоньку начнёт готовить тебя на пост президента. Я не знаю, сколько ей понадобится: пять или десять лет, но она доведёт тебя до этой должности.       – Не глупи, они не поставят во главе кого-то столь, на их взгляд, юного. Мне нет и тридцати, а до моих седых волос она не доживёт. Как понимаю, это ведь главное условие для чопорных старикашек из совета?       – Тогда поседей раньше, чем должен, – дёрнул его Сухёк за галстук на себя. – Детские игры закончились, придурок.       – И начались взрослые?       – Теперь речь идёт о выживании. Счастье, если тебя уберут по тихой. Прострелят башку, к примеру. Но тебя ведь и в психушку можно запихать, а после изводить десятки лет.       – Психушка куда веселее, чем тюрьма.       – Ты чокнутый, – толкнул его Сухёк в плечо, убирая со своего пути. – Спускайся, как приведёшь себя в порядок, и шлюху свою захвати.       – Знаешь ли, моя жена более разборчива в своих партнёрах нежели ты, – кинул он ему в спину. – Чем тебе не угодил лидер партии Чонджан Хангук? Я думал, теннис по выходным и общий ужин вас как-то сдружил, а ты просто взял и грохнул его. Неужели так сильно хочешь залезть в Голубой дом?       Сухёк ушёл злой, но не оскорблённый. Подобного рода перепалки случались с ними часто, и он научился не принимать их всерьёз.       Хёнджин наткнулся на внука председателя Чхве в туалете. Сынхён мыл в раковине ботинки и выглядел при том очень болезненно: из носа его бежала кровь, которую совершенно не пытались остановить. Кровь не походила на исход драки или падение, но при этом бежала настолько интенсивно, что привлекала внимание. Увиденное нисколько не смущало: круг знакомых Сынхёна давно считал, что ему следует показаться врачу, со временем его странности могли навредить не только ему лично, но и окружающим. Один бокал вина мог привести его как к философским беседам среди интеллектуальной элиты коллекционеров редких произведений искусств, так и превратить в бродягу-пилигрима, совершающего паломничество в трущобы Индии. Никто с точностью не мог сказать, к чему приведёт его жизнь в тридцать: к полному отшельничеству в мир собственных иллюзий или же к организатору самых ярких светских карнавалов.       Хёнджин вырос в кругу богачей, сфера влияния председателя Хвана распространялась на индустрию развлечений, знакомство со всеми влиятельными наследниками было предрешено в момент его рождения. Чхве Сынхён не был исключением, только вот свёл их не только общий круг знакомств, но и определённая женщина. Уже как два года жена Чхве Сынхёна.       Ёнсо родилась в семье богатого промышленника, а выросла в руинах. Когда отца обвинили в коррупции, он лишь чудом избежал тюрьмы. Мать же, накануне обысков, собрала чемоданы и вместе с любовником сбежала за границу, прихватив деньги, отмытые на махинациях мужа. Громкий скандал прогремел на всю Корею и заставил Ёнсо в стыде отречься от родителей. Из-за издевательств сверстников она едва окончила школу, а после отучилась на педагога и стала преподавать. Прошлое мешало карьере, от её кандидатуры часто отказывались, но всё изменилось в день, когда Ёнсо решила использовать свою красоту как оружие, став любовницей женатого директора элитной частной школы для мальчиков. В ней же она завязала роман не только с женатым покровителем, но и с одним из её многообещающих учеников. Хван Хёнджин был до неприличия красив и не глуп, а ещё из подростка можно было лепить всё, что только вздумается. Но если Хван Хёнджин был осликом, которого вести за собой можно было с помощью морковки, то его дед оказался самым настоящим драконом, пригрозившим лишить её любой возможности работать. Подавленная, но не сломленная, Ёнсо нашла ослика покрупнее, но куда глупее. И если Хван Хёнджин был несовершеннолетним и полностью зависел от решений деда, то Чхве Сынхён поступал так, как ему заблагорассудится. Свою семью он ни во что не ставил и репутацию ей испортить не боялся.       Корнем влюблённости Хёнджина была опытность Ёнсо, она была куда мудрее всех его сверстниц, а он всегда тянулся к людям, что могли дать ему больше, чем просто общение. А корнем влюблённости Сынхёна была жалостливая история: он видел в Ёнсо нечто особенное, выходящее за рамки обычного круга знакомых. Для Ёнсо связь с обоими стала символом утраченного богатства и статуса, который она стремилась вернуть.       – И ты здесь, – хмыкнул Сынхён, – что, разрешили уйти с последнего урока пораньше?       – Я уже не школьник, – вспыхнул Хёнджин в щеках.       – Надо же, а я всё ещё помню тебя таким, – отмерил Сынхён линию по бедру.       По простодушному лицу Сынхёна можно было подумать, что он не в курсе адюльтера жены. Однако Сынхён знал обо всём и даже о том, что Хёнджин был не единственным. Сынхёну было плевать на свою репутацию, но почему-то во всей этой череде измен не было плевать на репутацию Хван Хёнджина. Ему нравился младший Хван: он отличался от всей той золотой молодёжи, с которой делал вид, что дружит. Он не был извращён деньгами и властью. Он никогда не искал внимания, но при этом люди сами тянулись к нему, подобно пчёлам, что летят к ароматному цветку. Сынхёну казалось, что будь он молод и не испорчен, они могли бы подружиться.       – Ты оставил куртку у нас в прошлый раз. Приезжай, забери. Или я могу закинуть, когда по пути будет.       – Тебя не тошнит?       – Я не ел ничего такого, что могло бы вызвать несварение желудка.       – Плоско и не остроумно.       – Теряю хватку, – он залил не только пол, но и весь свой пиджак. Развёл руки в стороны и посмотрел на себя с сожалением.       – Я должен тебя презирать, но почему мне тебя вечно жалко, – одно за другим начал срывать Хёнджин бумажные полотенца.       – Это ни к чему не приведёт, – проводил он взглядом молодого человека, который начал вытирать под ногами лужи, что от крови окрасились в алый. – Если она от меня уйдёт, вы не сможете пожениться. Никогда. Председатель Хван не даст. Он никогда не примет в семью человека с таким провокационным прошлым.       – А ты у нас, что, в спасители заделался?       – Мы оба пропащие. Ненавидеть, лгать, изменять, разрушать — это всё в нашем ДНК. А ты другой, Хван Хёнджин. Ты лучше.       – Ты ошибаешься на мой счёт. Если бы я был лучше, мы бы все не угодили в этот треугольник, – сердце Хёнджина в самом деле было полно ядовитых цветов, но он старательно прятал их ото всех. Не так уж и сложно научиться причинять боль тихо и незаметно, натягивать на лицо льстивую улыбку — маска ледяного спокойствия, за которой скрывается тьма отчаяния.       – Что ты вообще делаешь? – выхватил у него Сухёк салфетки.       – Там Ким Тэхван снаружи, снова ищет сенсацию. В прошлом году он уже ловил тебя на употребление каких-то таблеток. Как думаешь, раззадорить ли его вид крови? Скажет ещё, что мы подрались.       – В самом деле, почему мы ещё не подрались?       – Лучше прибереги силы для психопата Намджуна. Я бы на твоём месте взял парочку уроков по боксу.       Сынхён с опаской передвигался по коридору. Старательно пытался избегать людей, что встречались ему на пути. Резко сворачивал в сторону каждый раз, когда видел знакомое лицо, а потом точно загнанный зверёк долго плутал среди бесконечных тускло освещённых поворотов и дверей в попытке слиться с тенями. Отражаясь от каменных стен, даже собственные шаги звучали глухо и ощущались, как преследование.       – Ты что снова обдолбался?       Голос Ёнсо был сравним со звуком пенопласта крошащегося под пальцами.       – Здравствуй, солнце.       – Твоя бабка снова метает в меня молнии.       – А когда ты стала настолько робкой, что перестала использовать громоотвод.       – Достойно сражаются лишь те, кому нечего терять, – глядя в лицо напротив, она физически ощущала приступ тошноты. Ей давно уже осточертел Чхве Сынхён и вся его надменная семейка. Она поставила на его деньги и проиграла саму себя. Осознание ошибки пришло сразу же, у брачного алтаря: нужно было выбирать другого.       – Уж твоя честь давно потеряла всякий смысл, – он улыбнулся, и было в его улыбке что-то горькое.       – Ты же сам говорил, прохудившаяся броня выглядит красивее ржавого меча.       – Я несу много бреда, когда выпью. Тебе ли не знать, – пожал он плечами.       Он тоже сожалел, когда смотрел в глаза напротив, ощущая, что обручальное кольцо жмёт палец сильнее кандалов. В её глазах не осталось даже притворства — только голый расчёт и яд. Он смертельно устал от этого брака и от женщины, которая никогда не видела в нём человека. Он думал Ёнсо станет для него фундаментом, однако Ёнсо стала для него не более, чем якорем.       – Выглядишь как посмешище.       – Ах, если бы только твоя холодность была единственной проблемой…       – Не мешай свои развлечения с обязанностями.       – Как удобно прятаться за правилами и условностями, забывая о любви и уважении.       – Любовь умерла раньше, чем мы успели познакомиться поближе.       Они смотрели друг на друга с усталостью, понимая, что их отношения превратились в гордиев узел — неразрешимый клубок проблем и противоречий, распутать который казалось невозможным. Каждый новый разговор лишь усугублял ситуацию. Ёнсо просчиталась: она так и не смогла приручить Сынхёна. Она же для него оказалась неподъёмным камнем, лежащим поперёк дороги его надежд на обычную жизнь. Ту, что была у всех нормальных людей и та, о которой он в тайне очень мечтал.       Сынхён в очередное раз сбежал от разговора, спустился на кухню, нашёл бутылку виски и явился в траурный зал уже слегка подвыпившим. Ёнсо предчувствовала испорченную панихиду, но мужа не остановила. Она выбрала своё самое красивое чёрное платье, которое едва ли можно было назвать траурным, только для определённого человека, того, кого битый час не могла найти среди присутствующих. В попытке отыскать Хёнджина она столкнулась с тем, кого не желала видеть даже больше, чем Сынхёна.       – Порви с ним уже! – шаг Ынби в её сторону был такой резкий и нервный, что Ёнсо показалось будто бы она летит её ударить.       – И ты здесь… самый красивый и самый ядовитый цветок семьи Со. А я думаю, кто так талантливо разыграл слезливую сценку у гроба. Ты не плохо научилась переключаться из аристократки в пиратку, – Ёнсо едва хватало сил натянуть на лицо улыбку.       – Ещё раз повторяю, старуха, все твои попытки захомутать Хвана обречены на провал.       – Нет никаких попыток. Он давно мой, а я его, между нами нечто большее, чем просто страсть. Глубокая привязанность, что не подчиняется правилам, даже таким, как семейные обязательства или общественное мнение.       – Заткнись!       – Я не держу его, он волен приходить и уходить, когда ему только вздумается. Наша связь свободна от эгоизма и желания обладать друг другом целиком. Что толку бороться за официальные отношения? Стремление к власти над чужой жизнью противоречит пониманию истинной любви.       – Любви? Потаскушка чёртова, даже не смей обрамлять свой блуд им святым словом, ты его давно в грязи истоптала, – щёки Ынби пылали.       – Жизнь гораздо сложнее наших представлений о морали и справедливости.       – Ты пожалеешь, что связалась со мной, директорская подстилка! Я знаю, сколько мужиков побывало в твоей вагине. А Хёнджин, когда и он узнает…       – Забавно, даже я об этом не знаю, а откуда об этом знаешь ты?       Вопрос явно смутил Ынби и она ещё сильнее раскраснелась.       – Ему будет противно.       – Тогда он не будет отличаться от всех тех, кого я встречаю каждый день в таких же помпезных залах.       – Ещё раз, – ткнула она её в грудь, – я тебя на тот свет, сука, отправлю, если ты не прекратишь своё распутство.