Глава 17

      ГЛАВА 17        — Чем хочешь заняться? — спрашивает он, когда возвращается из ванной. Я переворачиваюсь на спину и сажусь в кровати, прижимая к обнаженной груди прохладное одеяло.        — Может, посмотрим что-нибудь? — неуверенно предлагаю я.        — Давай. Но выбираешь ты.       Я запрокидываю голову. Он тихо смеется.        — Ладно. — Я поворачиваюсь к нему и сажусь, скрещивая ноги. — Значит, будем смотреть мелодрамы.        — О нет, только не это...        — Да. — Я по-злодейски улыбаюсь. — Сам сказал, чтобы я выбирала. И я выберу самую отвратительную, тупую, клишированную, скучную, сопливую мелодраму. Ну что, договорились?        — Нееет! — стонет он, хватаясь за голову. Я смеюсь, и он тоже.       После некоторых препирательств я все-таки отстаиваю свое право включить один романтический фильм, который давно хотела посмотреть, и мы перебираемся в гостиную. Перед просмотром мы решаем приготовить ужин и на некоторое время застреваем на кухне. Он вызывается приготовить какое-то блюдо, и принимается рыться в холодильнике и шкафчиках, пока я сижу прямо на столешнице в одной только его кофте, едва прикрывающей мои бедра, чем постоянно его отвлекаю.       Через полчаса он вытаскивает из духовки восхитительно пахнущую картофельную запеканку, чем очень меня удивляет.        — Не знала, что ты такое умеешь... — с восхищением произношу я, наблюдая, как он словно торт нарезает и раскладывает по тарелкам блюдо. Поразительно, как даже спустя столько времени знакомства я продолжаю узнавать о нем что-то новое.       Он лишь пожимает плечами.        — Не вижу ничего такого.        — Ну что ты! Парень, умеющий готовить — это же мечта любой девушки.       Он кривится и машет рукой.        — Глупости. Умение готовить — это последнее, что должно волновать в человеке.        — То есть, ты бы стал встречаться с девушкой, которая не умеет готовить? — Я поворачиваюсь и с любопытством смотрю на него.        — Конечно. Мне вообще как-то плевать на это. — Он говорит об этом совершенно легко и беззаботно, продолжая заниматься сервировкой.        — А что тогда важно? — Я вся напрягаюсь. Слишком болезненный и важный для меня разговор.        — Чтобы человек был подходящий.        — А подходящий — это какой?        — Не знаю. — Он снова пожимает плечами, и при этом не отвлекаясь продолжает заниматься своим делом. — Наверное, нужно быть похожими по характеру. Или иметь общие увлечения. Чтобы друг с другом было комфортно.       Комфортно... Ну да, при таком раскладе я действительно ему не пара. Наши отношения можно назвать какими угодно, но только не комфортными. Безумные, страстные, нездоровые, болезненные, но не комфортные. Почему-то я была уверена, что он, как и я, радуется этому безумству, этой пьянящей свободе, буре чувств между нами. Выходит, я самого начала не была той девушкой, которая ему нужна...        — Держи. Унеси в комнату. — Его голос выдергивает меня из мыслей. Он протягивает мне тарелки. Я их забираю и выполняю указание.       Мы располагаемся на огромном диване в гостиной и запускаем фильм. Я давно приметила его по трейлерам, но в кино ходить не люблю, поэтому решила подождать, когда его можно будет найти в интернете. Но признаться честно, не хотелось смотреть его в одиночестве, укутавшись в одеяло и проливая слезы над прекрасными историями любви, которые мне не суждено испытать. Да и вообще такие фильмы хочется смотреть вместе с парнем. И вот наконец мне подвернулся случай, чему я была несказанно рада.       С первых же секунд, с первых слов и кадров я погружаюсь в произведение. То ли это болезненная зависимость, то ли просто совпадение, но история, происходящая на кране вызывает у меня стойкую ассоциацию со мной и им. Девушка, которая влюблена, и парень, который всеми силами ее отталкивает... Я с замиранием сердца слежу за каждым диалогом и каждым событием и совершенно искренне переживаю за главных героев. Когда в собственной жизни ничего не клеится — хочется, чтобы хотя бы у других все было хорошо. Грусти и отчаяния и так слишком много в мире. Пусть хотя бы в фильмах продолжает существовать и властвовать настоящая любовь.       На протяжении всех двух часов я все время поглядываю на него. Обсуждать происходящее на экране я не рискую, поэтому просто наблюдаю за его эмоциями. Интересно, а он видит то же, что и я? Переживает ли он так же сильно? Он смотрит от начала и до конца, но его лицо остается холодным и отстраненным, и я непроизвольно расстраиваюсь. Конечно, он не обязан точно так же, как и я, во всем видеть ассоциации со мной. Но неужели даже сюжет его не трогает? Почему он может оставаться таким спокойным, смотря такие душераздирающие сцены? Рядом с ним, таким серьезным и уравновешенным, я начинаю чувствовать себя полной дурой, всхлипывая над каждой грустной мелодией.       Когда фильм заканчивается и начинают идти титры, я уже по-настоящему плачу. В итоге главные герои так и не смогли быть вместе. Они разошлись, и встретились спустя много лет, уже будучи женатыми с другими людьми, каждый со своей семьей. Но при их взгляде друг на друга стало понятно, что любовь между ними не угасала ни на день. Даже не знаю, почему фильм произвел на меня такое впечатление, и откуда все эти слезы. Как-то глупо плакать над трагедией несуществующих персонажей. Но я никак не могу отделаться от сравнения, которое заметила в самом начале. Стоит мне лишь на мгновение представить на месте главных героев себя и его, как боль в груди многократно усиливается. Я не хочу об этом думать. Даже представлять такого не хочу. Его, и другую рядом с ним...       Резко и внезапно зажигается свет, так что я даже вздрагиваю и тут же лихорадочно вытираю мокрые щеки рукавом кофты. Стоит волшебному полумраку исчезнуть, как все чувства и переживания, которые ты испытывал, из-за которых плакал, вдруг начинают казаться мелкими и глупыми, а тебя накрывает стыд за свою сентиментальность. Часто моргая и протирая глаза, я смотрю на него, стоящего у стены. Я даже не заметила, как он отошел.        — Помоги прибраться. — Он отходит от выключателя, неся в руках пустые тарелки из-под ужина.       Я быстро поднимаюсь и начинаю собирать пустые упаковки от сладостей, которые мы съели во время просмотра, и иду на кухню. Он стоит над раковиной и моет посуду.        — Что, даже ничего не скажешь? — решаюсь спросить я.        — О чем? — спокойно отзывается он.        — О фильме.        — А... — Он медленно переминается с ноги на ногу. — Да нет, ничего.        — Что, совсем? — Я подхожу и встаю рядом, опираясь на столешнцу и вглядываясь в его профиль.        — Ну а что тут говорить?        — Не знаю. Ты всегда делишься впечатлениями о фильмах. А тут ничего не скажешь?        — Да нет. Как-то нечего.       Я недолго молчу, пытаясь придумать, что ему ответить. Меня выводит из себя то, каким он бывает бесчувственным. Ужасно обидно, когда кто-то вот так небрежно, с таким безразличием говорит о том, что тебе нравится.        — Значит, тебе не понравилось? — спрашиваю я разочарованно.        — Вообще нет.        — Почему?       Он криво усмехается.        — Ну так это же полная хрень. Такие бессмысленные диалоги, дешевые приемы на выдавливание жалости, про сюжет я вообще молчу. Такая банальная девчачья сказка, чтобы пробить на слезы. Никакой художественной ценности.       Я начинаю все больше расстраиваться и злиться. Он с таким пренебрежением относится к фильму, который меня заставил плакать... Или я слишком чувствительная, или он чересчур холодный.        — А ты что скажешь? — спрашивает он, усмехаясь.        — Ну... А мне, в общем, понравилось.       Мог бы и не спрашивать. Не поверю, что он не заметил моих слез. Он специально хочет меня унизить?        — И чем же? — со смешком спрашивает он.        — Ну... Очень трогательно, как мне показалось. Очень грустная история, и довольно реалистичная, так что я даже как-то чересчур прониклась.        — Ну да, я заметил. — Он снова усмехается. — Еще скажи, что ассоциировала себя с главной героиней.       Я тут же вспыхиваю. Лицо у меня никогда не краснеет, но я явственно чувствую, как к щекам приливает жар. Не нравится мне, в какое русло заходит разговор...        — Ну... Возможно. Было небольшое сходство, мне так показалось.       Он посмеивается и ничего не отвечает, продолжая сосредоточенно промывать тарелку под струей воды.        — Мне вообще показалось, что герои похожи на нас с тобой. — зачем-то выпаливаю я, и тут же успеваю об этом пожалеть. Это уже явно перебор.       Он поворачивает голову и внимательно смотрит на меня прищуренными глазами. Я стараюсь выглядеть спокойной и равнодушной. Будто бы не сказала ничего серьезного.        — Так, значит, ты из-за этого разревелась? — Голос у него холодный, насмешливый, как и взгляд. — Представила себе идеальную романтическую историю с нами в главной роли?       Я молчу, с отчаянием глядя в его глаза.        — Да, наверное.       Он тяжело вздыхает, шумно втягивая воздух. Выключает воду. Шум, все это время служивший фоном, исчезает, и наступает оглушающая тишина. Господи, и почему у нас даже разговоры о фильме приводят к такой накаленной атмосфере?        — Знаешь... Тебе стоит перестать это делать, — наконец произносит он ровным тихим голосом.        — Делать что?        — Романтизировать наши страдания. — Он делает нажим на последние слова. —             Пора бы понять, что у нас нет и не будет никакой романтической истории.       Все мое тело сковывает холодный ужас. Я смотрю на него во все глаза, боясь пошевелиться. Как, черт возьми, разговор о фильме вылился в это? Я не хочу, не хочу сейчас говорить об этом. Только не сейчас! Я хочу побыть с ним, просто побыть вместе, и чтобы все было спокойно. Я даже не прошу, чтобы все было хорошо. Просто пускай все будет спокойно. Разве это так много? Почему нельзя обойтись без ссор?        — Я могу тебя понять, правда. — Голос его чуть смягчается. Он разворачивается ко мне всем телом и теперь пристально смотрит мне в глаза. — Подобные истории о любви сквозь года вызывают у тебя восторг. Наверняка ты представляешь кучу сценариев о том, как и мы однажды сойдемся. Возможно, тебе от этого легче. Но ты только разрушаешь себя этими фантазиями. Поэтому прошу, перестань. Перестань рисовать себе идеальные романтические картинки о несуществующей любви. Это не про нас. У нас с тобой любовью и не пахнет. Привычка и болезненная привязанность — вот и все.       Он говорит медленно, вкрадчиво, будто пытается втолковать что-то маленькому ребенку. Я все так же стою, опираясь на столешницу, но это становится все тяжелее, так как начинают трястись ноги. Кажется, что еще несколько слов — и я упаду без сознания. Зачем, зачем он начал это говорить? Какая ему надобность устраивать эту воспитательную тираду прямо сейчас? Почему просто не оставить все как есть и не побыть хотя бы день беззаботными и счастливыми?        — Того, что есть между нами сейчас, не хватит, чтобы преодолеть время и расстояние. Мы просто не справимся, понимаешь? — Он закусывает губу, и вдруг слабо улыбается, чуть прищуривая глаза.        — И ты даже не хочешь попытаться? — спрашиваю я тихо с надрывом в голосе.       Он вздыхает. Выражение его лица кажется мне таким несчастным, таким болезненным в этот момент...        — Это бесполезно. Отношения на расстоянии — это полный бред.        — У других ведь получается...        — Но мы — не они. Мы не можем прийти к гармонии, даже находясь рядом. Да у нас даже отношений нет. Если мы окажемся порознь, то скорее разойдемся с концами. Все, что есть у нас сейчас, держится только на том, что нам некуда сбежать друг от друга. Но едва появится возможность — поверь, мы это сделаем.        — Но я не хочу от тебя сбегать.        — Значит, сбегу я. — Он запускает пальцы в волосы, нервно проводя ими между прядями, и смотрит куда-то сквозь меня.       Тишина, повисающая после его слов, убивает меня. Она давит, сжимает, душит. Воздух такой сухой, мне хочется вздохнуть, а я не могу. Минуты кажутся часами. Мысли скачут у меня в голове, чувства смешиваются в кашу. И прежде, чем успеваю подумать, я заговариваю:        — Скажи... А что будет, если ты все же не сможешь поступить в Москву?        — Что? — спрашивает он. Спрашивает очень тихо, едва слышно, но я тут же понимаю, что совершила огромную ошибку. Он не тупой, он сразу понял. Связать эти две мысли не составит труда.        — Нет, ничего. Извини, — спешно отвечаю я. Я буквально молюсь, чтобы он не придал этому значения. Он не должен понять. Ни в коем случае он не должен узнать об этих моих мыслях.        — Нет. Говори. — Лицо у него мгновенно меняется, а голос становится металлическим. И я понимаю, что уже не выкручусь.       Чувствую, как у меня начинают дрожать и холодеть руки. Какая же я идиотка...        — Ну... Я... Хотела спросить... Что ты будешь делать, если не получится поступить в Москву? Ты ведь тогда поступишь в какой-нибудь университет здесь, верно?       Он молча сверлит меня взглядом, и взгляд его полон ярости. Скулы напрягаются, губы сжимаются в тонкую полоску. Мне хочется сжаться в комочек, исчезнуть, только бы не видеть этого взгляда.        — А ты только этого и ждешь, да? — проговаривает он тихо. Я нервно сглатываю. Во рту внезапно пересохло.        — Нет... Я не в этом смысле... — Я говорю все тише и невольно делаю шаг назад. Мне хочется спрятаться от его осуждающего, полного ярости взгляда. Ведь и он, и я прекрасно понимаем, что это ложь. Он уже разгадал мои мысли.        — Так это, значит, твой план? — произносит он ядовито, игнорируя мои попытки что-то ему ответить. Мои слова уже не имеют для него никакого значения. — Все это время ты ждешь моего провала, не так ли?        — Нет...        — Не ври! — выкрикивает он, резко подаваясь вперед. Я отшатываюсь и вжимаюсь в столешницу. — Поверить не могу... Я тут нервничаю, переживаю за свое будущее, и, как идиот последний, обращаюсь к тебе за поддержкой, как к единственному близкому человеку, а ты... Все это время... Вежливо киваешь, улыбаешься, и так нагло врешь мне прямо в лицо! Изображаешь заинтересованность и сочувствие, а сама только и ждешь, когда же я наконец получу долгожданный отказ!       Почти не соображая, что делаю, я протягиваю руку, чтобы коснуться его руки, но он буквально отшатывается от меня и принимается мерить шагами кухню. Я смотрю на него сквозь подступающие слезы, и не могу заставить тело двигаться, чтобы подойти к нему. Все, на что я способна — это провожать взглядом каждый его шаг.        — Ты даже ничего не скажешь?! — рявкает он из другого конца комнаты, и я вздрагиваю.       Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Что я, собственно, могу сказать? Если начну оправдываться — это будет ложью. А его я обмануть не могу. Невозможно обмануть того, чья душа в точности как твоя.       Он закусывает губу и медленно кивает каким-то своим мыслям. И к своему безграничному ужасу я замечаю, что по щеке у него течет слеза.        — Ты... Ты просто настоящая сука. — Он буквально выплевывает эти слова. В них звучит столько презрения, столько ненависти, что мне хочется убить себя, чтобы только больше не вызывать в нем эти чувства. — Поразительно просто. Ты умудряешься так хорошо изображать тихую правильную девочку. Такая милая и невинная, скромница, которая просто хочет любить и быть любимой. И знаешь, тебе поверит кто угодно. Кроме меня.       Меня начинают покидать последние силы. Я уже не могу даже сохранять какие-то эмоции на лице. Слезы просто стекают по неподвижным щекам. Я не могу пошевелиться, не могу отвернуться, не могу уйти, не могу даже отвести взгляд или закрыть глаза. Мне остается только смотреть в его полное ненависти лицо и слушать. Наверное, я просто понимаю, что должна. Я должна выслушать все, что он обо мне думает. Ведь больше никто в целом свете не знает и не понимает моей истиной природы, и никто не выскажет, что я на самом деле за человек и чего заслуживаю. Рано или поздно кто-то должен был раскрыть мои истинные чувства и указать мне на них. И я, наверное, всегда знала, что это будет именно он. Тот, от кого я больше всего старалась их скрыть.        — Видимо, только я один вижу, какая ты на самом деле. Эгоистичная, лживая и двуличная. Можешь сколько угодно распинаться о любви, но как только оказываются под угрозой твои собственные интересы и желания, тебе сразу становится плевать на всех, кроме себя. — Его слова — словно скрежет холодной стали.       Из-за слез перед глазами все расплывается. Его лицо видится мне размытым пятном, но я знаю, что он смотрит на меня. Осуждающе и с ненавистью.        — Что, даже оправдываться не будешь? — зачем-то спрашивает он, горько усмехаясь. Чего он от меня хочет? Заставить унижаться?        — Я могу только одно сказать... — едва слышно заговариваю я после долгого молчания. — Я просто люблю тебя. Все дело в этом, и больше ни в чем. Я люблю тебя, и хочу быть с тобой. Это единственное, что меня волнует. Ничего не могу с собой поделать. — Я буквально выдыхаю эти слова и с отчаянием смотрю в его лицо. Хуже уже не будет. Хуже некуда. Почему бы не говорить все, что на душе, раз мы и так почти на дне?       Словно в замедленной съемке я наблюдаю, как искажается его лицо. Только что такое уставшее и отчаянное, оно внезапно наливается яростью. Он издает смешок, такой пугающе неестественный, что режет слух. А затем начинает кричать:        — Ты издеваешься?! Нет, ты реально издеваешься! Любовь? Какая тут, нахрен, любовь?! Ты вообще понимаешь значение этого слова?!       Кажется, даже воздух звенит от его крика. Сама того не замечая, я начинаю медленно опускаться на пол, а затем изо всех сил вжимаюсь спиной в дверцу кухонной тумбочки. Мне становится страшно. Самое страшное то, что я понимаю его. Я понимаю, откуда эта злость. И понимаю, что это я его довела.        — Разве так выглядит любовь?! Разве можно желать несчастья для любимого человека?! Когда любят, не желают любимому человеку зла! В любви нет места эгоизму, она должна быть беззаветной, бескорыстной... В любви не ищут выгоды, не просят ничего взамен, ничего не требуют и ничего не ждут. Неужели ты и правда этого не понимаешь? — Он говорит быстро, с надрывом и хрипотой в голосе. Кажется, ему сейчас даже хуже, чем мне. — Если в твоем изощренном понимании любовь выглядит вот так — то мне не нужно такой любви. Лучше не люби меня вовсе, чем вот так. Просто оставь меня в покое и перестань врать, что якобы любишь. Потому что это просто отвратительно.       Он наконец замолкает. Яростно вытирает лицо ладонью. Я сижу на полу, поджимая ноги, до боли впиваясь ногтями в кожу бедер. Слез я уже не замечаю — они просто текут не переставая. Никогда еще я не чувствовала себя настолько ужасным человеком... Да и бог с ним, я согласна быть хоть последним чудовищем, но только не в отношении него... Как я могла? Как можно было даже допустить в голову такие мысли? Он прав, как всегда... С любимыми так не поступают. Почему я с такой уверенностью и искренностью говорю о любви, а сама думаю лишь о том, как сделать лучше для себя? Почему я не способна взять ответственность за свои слова? Если правда люблю — то откуда такие ядовитые мысли и желания? А если с самого начала была эгоисткой — то зачем слова о любви? Почему, даже зная об этом, я продолжаю врать, и в итоге привожу к такому?       Он еще раз смеривает меня взглядом — презрительным, полным боли и ненависти, а затем стремительно выходит из кухни, ни разу не оглянувшись на меня. Едва его спина скрывается за поворотом, я зажимаю руками рот и сгибаюсь к самому полу от рыданий. Я стараюсь быть тихой, хотя меня переполняет такая чудовищная боль, что хочется кричать во весь голос. Это не обида, не злость на него. Только безграничные ненависть и презрение к самой себе. Это самый ужасный из всех видов боли. От нее невозможно избавиться, спрятаться, обвинить в ней кого-то другого. Она сидит во мне самой. Все-таки самый строгий критик — это ты сам. Самому себе соврать не получится. В самом себе ты ясно видишь каждый свой недостаток, и потому можешь судить себя по всей строгости. Тебе известная каждая ядовитая мысль, каждое потаенное желание. Кто, как не ты понимаешь, насколько ты на самом деле фальшивый, прогнивший человек... Я могу это скрывать, могу не признаваться, могу не говорить, но скрытность не изменит истины. Внезапно я ясно, как никогда, представляю, что он чувствовал из-за меня. Боль, которую он испытал, будто проецируется на меня, делая сгрызающее чувство вины уж совсем непереносимым. Я лучше кого бы то ни было знаю, как он нуждается в искренней заботе и поддержке. Знаю, что я единственный близкий человек, который способен ему их дать. И вот так запросто предаю его даже в этом.       Не прекращая рыдать, я усмехаюсь. И правда, слово «любовь» из уст такого отвратительного человека, как я, звучит совсем уж омерзительно. Я просто пятнаю это чистое, священное понятие, оскверняю его своим двуличием и ложью. Нет у меня права рассуждать о любви. Нет права любить кого-то. И уж тем более нет права ожидать любви к себе.       Грохот на втором этаже заставляет меня вздрогнуть. Оцепенение, сковавшее тело, мгновенно спадает, сменяясь дрожью и страхом. Я с трудом поднимаюсь и спешно иду к лестнице. Медленно, на трясущихся ногах поднимаюсь по ступеням. Я понятия не имею, зачем иду туда, что надеюсь увидеть, что собираюсь делать. Знаю только, что очень боюсь за него. Что не хочу оставлять его одного. Хотя я сейчас последний человек, которого он хотел бы видеть.       Дверь в его комнату закрыта. Наверное, это она была источником шума. Я застываю в нескольких шагах от нее. В коридоре, на лестнице, в других комнатах темно. Светится только тонкая полоска пола под дверью его спальни.       Я просто стою посреди мрака и сверлю взглядом эту чертову дверь. Пожалуй, это самый тяжелый момент любой ссоры — вот так стоять в нерешительности в нескольких шагах от человека, которому ты причинил боль, и не знать, что делать, как загладить вину, как помочь ему. Больше всего на свете я сейчас хочу увидеть его улыбку. Но знаю, что получу, скорее всего, только оскорбления и увечья, если приближусь к нему.       Я вдруг понимаю, что до сих пор одета в его кофту. Становится невыносимо мерзко за себя. Я не имею права носить его вещи. Не имею права выглядеть так, будто я его девушка — ходить полуголой по его дому, в его одежде. Я должна переодеться. Пожалуй, это хороший повод войти в комнату? Я просто заберу свою одежду. Не буду ничего говорить, не буду раздражать и причинять боль своим присутствием и словами. Что бы я сейчас ни сделала и ни сказала — сделаю только хуже.       Едва ли не на цыпочках я приближаюсь к двери. Медленно и неуверенно нажимаю на ручку. Раздается тихий щелчок, и дверь беззвучно открывается. В глаза бьет яркий свет. Он сидит на своем рабочем месте перед монитором и играет. Будто ничего и не было. Мелькает мысль беззвучно подкрасться к кровати, стянуть свои вещи и так же беззвучно исчезнуть. Может, удастся сделать так, чтобы он вовсе меня не заметил?       Я открываю дверь чуть пошире и проскальзываю внутрь. Медленными широкими шагами подхожу к кровати, не сводя взгляда с его затылка. Моя одежда беспорядочной кучкой лежит на краю постели. Я начинаю подбирать ее, мысленно перечисляя, что вообще на мне сегодня было. Прижимаю комок к груди, но вдруг мешкаю. Я совсем не подумала, что делать с его кофтой, которая сейчас на мне. Не буду же я снимать ее прямо сейчас? Лучше переодеться внизу. Но тогда придется еще раз зайти сюда, чтобы вернуть ее... Эта мысль мне категорически не нравится, но другого выхода, похоже, нет.       Я делаю шаг назад и уже собираюсь развернуться, чтобы так же беззвучно выйти из комнаты.        — Уходи, — вдруг произносит он отрывисто и холодно. От звука его голоса бегут мурашки.       Все-таки он заметил меня... Что ж, это было предсказуемо. Я иногда веду себя как полная идиотка.        — Да... — тихо проговариваю я, — я только за своей одеждой. Сейчас переоденусь и верну твою кофту. И останусь в гостиной.        — Уходи из дома, — говорит он еще жестче, и с этими словами поворачивается на стуле лицом ко мне. Я застываю.        — Что?        — Уходи из дома, — повторяет он. — Я серьезно, проваливай.       Я просто не могу поверить тому, что услышала.        — Ты... прогоняешь меня на улицу? — спрашиваю я дрожащим голосом. Мне хочется удостовериться, что я не ослышалась. Не может ведь этого быть... Не может он на полном серьезе заставить меня уйти сейчас, почти ночью.        — Я хочу, чтобы ты ушла, — все так же холодно и сурово говорит он, опровергая мои мысли. Взгляд серых глаз направлен на меня, но в то же время он будто старается меня не видеть.        — Ты серьезно? Ты правда меня прогоняешь? Прямо сейчас?        — А что, похоже, что я шучу? — Он встает с кресла и делает шаг в мою сторону. — Я не хочу тебя больше видеть сегодня. Поэтому, пожалуйста, просто уйди.       Я вся холодею. Сердце сковывает самый настоящий ужас. Его высокая фигура, мрачное безэмоциональное лицо, сверкающие ненавистью глаза внезапно начинают казаться угрожающими.        — Подожди... Я могу поспать в гостиной на диване. И уйду до того как ты проснешься. Ты больше не увидишь меня сегодня, я тебе обещаю, только...        — Я не хочу, чтобы ты оставалась в этом доме! — рявкает он, заставляя меня отшатнуться. — Я сказал, уходи. Я хочу, чтобы ты ушла. Больше мне ничего от тебя не нужно.        — Ты в самом деле прогонишь меня на улицу посреди ночи? — Я начинаю всхлипывать. Не от обиды — от страха. — Что я буду делать? Я даже домой пойти не могу, что я скажу там в оправдание? Мне даже не на чем добраться! Автобусы уже давно не ходят, и денег на такси у меня нет...        — Мне все равно, — обрывает он меня. — Это не мои проблемы.       Я не отвечаю. Просто не знаю, что сказать. Смотрю на него во все глаза, беззвучно шевеля губами. Не может этого быть... Не может быть, чтобы человек был таким жестоким. Я знаю, он ненавидит меня, знаю, что причинила ему много боли, понимаю, что я для него все равно что чужая и что ему нет дела до моих страхов и проблем. Но как, черт возьми, можно относиться к другому человеку хуже, чем к животному? Просто выбросить на улицу, даже не покоробившись? Разве может человек так поступать?.. Это уже даже не вопрос любви или симпатии. Это вопрос банальной человечности... Неужели в его глазах я настолько низменное, ничтожное существо, что не заслуживаю даже человеческого отношения?        — Лучше поторопись, — резко бросает он. — Если не уйдешь сама, мне придется выставить тебя силой. И поверь, я это сделаю.       Я с отчаянием заглядываю в его глаза, в надежде увидеть в них хоть проблеск чего-то светлого. Но они остаются непроницаемыми и холодными. В оцепенении, не чувствуя, собственных ног, я разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Он, естественно, даже не думает пойти за мной. Уже когда спускаюсь по лестнице, я слышу, как скрипит его компьютерное кресло, а затем начинает громко играть саундтрек игры.       Несмотря на его угрозу, я переодеваюсь до жути медленно. С любовью осматриваю его кофту, не могу удержаться, чтобы не вдохнуть любимый аромат, оставшийся на ней, аккуратно складываю и оставляю на диване. Затем с ужасом вспоминаю, что рюкзак с моими вещами остался в комнате. На секунду я задумываюсь, не оставить ли его здесь. Но все-таки заставляю себя вновь подняться на второй этаж. Обнаруживаю я его, стоящим у стены. Он заботливо выставил его для меня за дверь, чтобы мне больше не пришлось попадаться ему на глаза.       Может, стоит войти? Попробовать поговорить еще раз? Не может он быть настолько бесчувственным. Если я смогу достучаться до его здравого смысла, то можно будет избежать этой ужасной ситуации... Пусть не из любви ко мне, не из доброты, но хотя бы ради простого человеческого понимания он не станет меня прогонять? Разве может парень выгнать девушку на улицу, посреди ночи, ни капли не побеспокоившись о ее безопасности?       Я вдруг сама усмехаюсь своим мыслям. Как будто я его не знаю. Когда это его волновали подобные вещи? Это другие люди вечно делят все на черное и белое. У них есть поступки правильные и неправильные; есть это непонятное, несправедливое деление на «мужское» и «женское». «Мужчина» должен быть джентльменом, должен быть щедрым, сильным, всегда спасать дам из беды и защищать их; «женщина» должна быть нежной, хрупкой, ранимой, немножко капризной и кокетливой, спокойно принимать ухаживания и заботу своего мужчины и платить ему за это своей любовью. Этим людям попросту невдомек, что отношения могут выглядеть иначе. Девушка не обязательно во всем права, всегда невиновна и беззащитна, а парень не обязательно должен быть сильным, терпеливым и добрым. Нужно уметь признавать свои ошибки и уметь отвечать за свои проступки. С ним я научилась это понимать. И теперь, если я в чем-то виновата перед ним — то расплачиваюсь. Всегда. Просто иногда он требует слишком высокой расплаты. Он очень глубоко чувствующий человек, и в плохие эмоции склонен окунаться так же сильно, как и в хорошие. На эмоциях он легко может переборщить с жестокостью, но замечает это уже намного позже. Я могла бы напомнить ему об этом, постараться осадить его пыл, но уже знаю, что этим сделаю только хуже. Он не любит, когда я напоминаю ему о его недостатках.       Я с трудом заставляю себя снова спуститься, не оглядываясь на злополучную комнату. Мне нет смысла пытаться умолять его или давить на жалость. Лучше просто молча исчезнуть. Доставить ему удовольствие хотя бы этим.       Пока обуваюсь, я все же внимательно прислушиваюсь к тишине дома. Во мне все еще теплится надежда услышать, как он вскакивает со своего стула, распахивает дверь комнаты и бежит за мной, чтобы остановить и извиниться. Совсем как было днем. Забавно — он уже второй раз за день прогоняет меня. Видимо, он и правда сегодня не был настроен меня видеть. Впрочем, я не должна сваливать все на его плохое настроение. Я тоже вовсе не ангел.       Я надеваю куртку, закидываю рюкзак на одно плечо. Снова прислушиваюсь — но во всем доме не раздается ни звука. Кажется, что только мое сердце оглушительно стучит. Последний раз мешкаю, положив руку на ручку двери. Может, все же попытаться? Может, он уже достаточно остыл? Может быть, если я встану перед ним на колени, он все же передумает?       Бред.       Я открываю дверь и выхожу на крыльцо.