Глава 21

      ГЛАВА 21       Я ставлю бокал на стол и поворачиваюсь на стуле, чтобы встать. Поднимаю голову и натыкаюсь на его взгляд. Он сидит за столом, все так же опираясь на него локтями, и внимательно смотрит на меня, чуть повернув голову. Даши по другую сторону от него нет.       Мы несколько секунд смотрим друг на друга, а затем я поворачиваюсь к маме.        — Да нет, знаешь, я пока не хочу уезжать. Поеду с классом.        — Точно? — спрашивает она. — Ты уверена, что всю ночь сможешь просидеть?        — Уверена, — быстро отвечаю я.        — Ну ладно, оставайся.        — Ага. Пока, — бросаю я, и наблюдаю, как она выходит из зала.       Едва ее спина скрывается за дверями, я снова поворачиваюсь к нему. Но он уже не смотрит на меня, и вообще выглядит таким безразличным и отстраненным, что я начинаю сомневаться, не показалось ли мне.       Итак, я осталась. Зачем? Наверное, чтобы попытаться все исправить? Только я совершенно не подумала, каким образом буду это делать. Обычно я всегда начинаю примирение с извинений. Но сейчас мне извиняться не за что. В нашей размолвке целиком и полностью виноват он один. Я не должна унижать себя настолько, чтобы извиняться перед ним за то, в чем не виновата, только ради того, чтобы он соизволил обратить на меня внимание.       Мне хватило одного его взгляда, чтобы понять, что я не хочу уходить от него сейчас. Но что с того, если у него такого желания ко мне нет? Хотя почему тогда он так странно на меня смотрел? Я то подумала, что он испугался моего ухода.       Я еще долго остаюсь неподвижной, пристально смотря на него, ожидая, что он, может быть, все-таки что-то скажет. Но он продолжает изображать безразличие.       Что ж, видимо, я ошиблась.       На меня вдруг накатывает странная вялость и усталость. Я отворачиваюсь и откидываюсь на спинку стула, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Такое ощущение, что эмоции меня вымотали. Все тело как будто погружается в какую-то апатию. Двигаться, дышать и даже думать становится невыносимо тяжело. Медленно начинает нарастать головная боль.       Я морщусь и потираю пальцами переносицу и глаза. Снова смотрю на него и опять натыкаюсь на его взгляд.       Хочет что-то сказать?       Мы молча смотрим друг на друга, и он опять отворачивается.       "Как же ты достал!"       Я резко отодвигаюсь на стуле от стола, отчего он мерзко скрежещет по полу, вскакиваю и собираюсь уйти. Но вдруг от этого резкого движения головокружение отдается с такой силой, что я пошатываюсь и едва не падаю прямо на него. Я успеваю удержаться за стол, а второй рукой машинально цепляюсь за его плечо. Его рука дергается, и он хватает меня за талию. Я ловлю его встревоженный взгляд, но быстро отворачиваюсь. С трудом встаю и собираюсь уйти. Он удерживает меня за локоть.        — Погоди. Тебе плохо? — спрашивает он тихо и серьезно.        — Отвали, — грубо огрызаюсь я, вырывая свою руку из его хватки. Он не пытается хватать меня повторно, и я быстрыми шагами выхожу из зала. Странное головокружение не проходит, и каждый шаг дается слишком тяжело, особенно на каблуках. Да что такое?       Я бы сейчас должна радоваться — он удержал меня, снова заговорил со мной. Но почему-то мне совершенно нет до этого дела. Он уже успел обидеть меня слишком сильно, чтобы я сейчас снова радостно бросилась в его объятия после того, как он сказал мне пару слов.       Я выхожу из зала и направляюсь в уборную. Мне жизненно необходимо умыться холодной водой. Плевать уже на макияж. Все равно мне нет нужды выглядеть красивой, если не для кого.       Я протискиваюсь к раковинам через кучку подружек, вставших посередине и без того тесного помещения. Быстро смотрю на себя в зеркало. Тушь уже успела немного размазаться, а лицо кажется непривычно бледным. Когда я наклоняюсь, чтобы умыться, начинает подступать еще и тошнота.       В течение нескольких минут я тщательно ополаскиваю лицо холодной водой и пытаюсь оттереть остатки туши. По итогу все равно остаются едва заметные темные следы вокруг глаз, но я решаю больше не усердствовать. В общем-то, получилось даже неплохо. Этакий готический макияж. Я выключаю воду, еще раз придирчиво осматриваю себя в зеркало и глубоко вздыхаю. Головокружение ослабло, хотя все равно мысли немного плывут. А вот тошнота никуда не делась и, кажется, даже усилилась.       На трясущихся ногах я направляюсь к выходу. Выхожу за дверь и делаю шаг в сторону зала, как вдруг меня хватают за руку. Я поворачиваюсь и вижу его.        — Ты в порядке? — спрашивает он обеспокоенно.        — А тебе какое дело? — огрызаюсь я.        — Переживаю.        — Неужели?        — Я видел, как ты всосала полный бокал залпом. Не стоило так делать, с непривычки может быть плохо.        — И что с того? Какая тебе разница? Ты вообще-то сам заставлял меня выпить. И чем ты теперь недоволен?        — Я недоволен тем, как ты это делаешь.        — Ну прости уж! — рявкаю я, вырывая свою руку из его и разворачиваясь к нему всем телом. — Ты не соизволил мне объяснить, как следует это делать. И вообще был немножко занят, если не помнишь.       Он закрывает рот, и уставляется на меня широко открытыми глазами.        — Если ты не умеешь пить, не стоило этого делать самой, даже не спросив совета, — произносит он тихо и как-то неуверенно.        — Тебе не угодить! — стону я, всплескивая руками. — Не пью — ты недоволен. Пью — опять недоволен! Ты сам-то понимаешь вообще, чего хочешь? Требуешь от меня, требуешь, вечно что-то требуешь, и вечно всем недоволен, что бы я ни делала!        — Я... — начинает он, но запинается, — хотел, чтобы ты выпила со мной.        — Но я отказалась, и ты не придумал ничего лучше, чем обидеться на меня. А затем нашел себе шлюховатую подружку, которая всегда на все согласна, и очень мило проводил с ней время, пока я плакала из-за тебя в туалете в одиночестве. — Я уже кричу на него, совершенно забыв обо всех окружающих и о том, где мы. Слава богу, среди всеобщего балагана никому нет дела до ссорящейся парочки. Из глаз брызгают слезы, но я и не пытаюсь их сдерживать. Пускай видит, до чего он меня доводит.       Он, кажется собирается что-то сказать, но так и не произносит ни слова, продолжая молча пялиться на меня.       Я разворачиваюсь и пытаюсь уйти, но он снова меня удерживает.        — Да отцепись ты от меня! — кричу я, но на этот раз вырваться не получается, потому что он держит крепче. — Что тебе надо?! Я уже поняла, что ты не хочешь проводить со мной время, так что можешь идти по своим очень важным делам. Не надо тут изображать заботливость и раскаяние, я прекрасно знаю, что ты на это не способен по отношению ко мне.        — Хватит бред нести, — говорит он сухо и дергает меня к себе, обхватывая за плечи. Головокружение снова дает о себе знать, и я опять пошатываюсь. — У тебя голова кружится, да?        — Не твое дело, что у меня там кружится! Пусти!        — Еще тошнит, наверное?        — И что с того?! — резко отвечаю я, при этом внезапно начиная успокаиваться.        — А то, что ты напилась, — говорит он серьезно, и чуть улыбается. — Не думал, что у тебя такое слабое сопротивление алкоголю. Одного бокала хватило...        — Полутора, — бурчу я сердито. К щекам приливает жар. Неужели я в самом деле пьяная?        — Все равно это ничтожно мало. — Он обнимает меня за талию, чем очень помогает удерживаться в стоячем положении, и ведет в зал. Я все еще злюсь на него, но сопротивляться уже нет сил. Как бы отвратительно он себя ни вел раньше, его объятия всегда меня успокаивают.       Мы возвращаемся к нашему столу, но он проводит меня мимо наших мест и ведет куда-то вглубь зала.        — Ты куда? — спрашиваю я озадаченно, оглядываясь на оставшиеся позади столы.        — На террасу. Тебе надо свежим воздухом подышать, — отвечает он, подводя меня к окнам.       Только тут я замечаю, что окна в самом деле выходят на обширную открытую террасу. Мы выходим на нее через неприметную маленькую стеклянную дверь.       Меня тут же обдает порывом холодного ночного ветра, и я ежусь и непроизвольно жмусь к нему.        — Холодно? — спрашивает он обеспокоенно. И откуда в нем вдруг взялось столько доброты и заботливости?        — Конечно холодно, — отвечаю я резко, все еще не особо желая разговаривать с ним любезно. Демонстративно повожу обнаженными плечами.       Он молча кивает, отпускает меня и начинает стягивать пиджак.        — Ты чего? Эй, не снимай! Замерзнешь! — тут же начинаю тараторить я, пытаясь удержать его руки.        — Не капризничай, — отвечает он строго, снимает пиджак с плеч и накидывает его на меня, как плащ. Меня тут же окутывает его запах и приятное тепло, и я уже и думать не хочу о том, чтобы снять его. Закутываюсь в него плотнее и наконец позволяю себе заглянуть ему в лицо. Он смотрит на меня с легкой улыбкой.        — Так тепло? — спрашивает он.        — Да. Нормально. Спасибо... Я с любопытством оглядываюсь. В правом конце террасы расположен небольшой уютный уголок с диванчиками, в котором тихо беседуют несколько ребят. Вся остальная терраса пустует.       Я медленным шагом подхожу к ограждению и, оперевшись на него, оглядываю вид, который отсюда открывается. Терраса выходит прямиком на реку. На улице уже совсем стемнело, поэтому водная гладь кажется почти черной. На небе ослепительно сияет чистым светом луна, оставляя белую дорожку на воде. Я поднимаю голову, и у меня на мгновение перехватывает дыхание. Небо здесь, за городом, такое ясное, что отчетливо видно каждую звездочку. Кажется, я впервые вижу столько звезд...       Краем глаза я замечаю, как он подходит ко мне и встает сбоку, тоже опираясь на гранитные перила. Я с трудом отрываю взгляд от неба и смотрю на него с улыбкой. Моей злости как не бывало.        — Я должен извиниться, — заговаривает он, не отрывая от меня внимательного взгляда. — Прости, что заставлял тебя пить. Я и не подумал, что тебе может быть плохо от алкоголя.        — Ты не должен был заставлять меня делать то, чего я не хочу. — мягко, но сурово поправляю я его. — Это неправильно.       Он смыкает губы и виновато опускает голову.        — Ты знаешь, что я люблю тебя, — продолжаю я, — и мне не сложно сделать что-то ради тебя. Но ты не можешь принуждать меня делать что-то, если я считаю это неприемлемым для себя. Думаю, это нормально — иметь свои принципы, даже если кому-то они не нравятся.        — Конечно... — начинает было говорить он, но я прерываю его жестом руки. Мне хочется, чтобы он выслушал меня. Хочется в кои-то веки донести до него свои собственные мысли, отстоять их.        — Не думай, что я не понимаю твоих претензий ко мне. Ты считаешь, что я не хочу и не пытаюсь меняться и становиться лучше. Но поверь мне, это неправда. Я очень сильно изменилась из-за тебя. Может, не совсем так, как ты этого хочешь, но изменилась. И я стараюсь каждый день ради тебя, делаю все, что могу, чтобы ты был доволен. А это не всегда дается легко... И знаешь, мне очень больно и обидно, когда ты говоришь, что я не стараюсь ради тебя. Я не могу требовать у тебя доброты... Но пожалуйста, попытайся хотя бы понять меня.       Он слушает меня, внимательно глядя мне в глаза, не перебивая. И я радуюсь тому, что он такой терпеливый и понимающий сейчас.        — Знаешь, сегодня ты действительно переборщил. — Я грустно улыбаюсь.        — Я понимаю, — отвечает он тихо. — Не настолько я тиран, чтобы действительно считать, что ты обязана ради меня делать все, что я прошу. Иногда на меня находит... Какой-то приступ морального уродства, что ли. Головой то я понимаю, что не прав. Но говорю совершенно другое. Не знаю, что мной двигает, правда. Эмоции, наверное...       Он отворачивается и проводит рукой по волосам.        — В общем, я искренне раскаиваюсь и извиняюсь, — он смотрит на меня виновато и напряженно сжимает губы.        — Извинения приняты. — Я улыбаюсь ему, со всей теплотой и любовью, какие есть в моем сердце к нему. Затем придвигаюсь ближе и тянусь к его лицу. Мягко целую пухлые губы и не спеша отстраняюсь.        — Спасибо, — произносит он шепотом. — Ты и вправду чудесный человек... Я каждый раз поражаюсь, как легко ты прощаешь меня, даже после самых свинских поступков. В тебе столько доброты, столько терпимости... Никак не устаю удивляться. — Он тяжело вздыхает, и вдруг протягивает руку к моему лицу и неуверенно кладет ладонь мне на щеку, при этом вкрадчиво заглядывая в глаза. Его серые радужки сияют таинственным прекрасным блеском от света луны, и я не могу оторвать взгляда от этих глаз. — И поэтому не надо говорить, что ты не имеешь права просить у меня хорошего отношения. Имеешь, как никто другой. Да ты его требовать должна.       — Доброту нельзя требовать. Так же, как и любовь, или помощь. Она должна быть искренней и идти от чистого сердца. Иначе какой в ней смысл? Я хочу, чтобы ты был добрым ко мне потому, что сам чувствуешь это, а не потому, что я попросила.        — Да, пожалуй. Я бы и сам хотел, чтобы меня ценили искренне и от всего сердца. Никогда не стал бы выпрашивать хорошего отношения. И ты тоже не такой человек, я знаю. Извини, не подумав ляпнул. — Он виновато улыбается.        — Ты сегодня слишком много извиняешься, — смеюсь я.        — Потому что слишком много фигни говорю. — Он вздыхает.       Мы оба ненадолго замолкаем и просто стоим рядом в тишине, любуясь одним пейзажем. На душе у меня снова спокойно. Между нами воцарилась прежняя идиллия, и я снова могу спокойно дышать и улыбаться. Вот бы так могло оставаться вечно...       Как удар под дых, в голову приходит мысль, которую я старательно избегала последние сутки. Не будет у нас с ним никакой вечности... Как бы хорошо все ни было между нами сейчас, это не отменяет того, что будущего вместе у нас нет.       Я нервно сглатываю и решаюсь задать вопрос, который мучил меня со вчерашнего дня. Нет смысла его избегать — будущее все равно неминуемо.        — Когда ты уезжаешь? — произношу я внезапно охрипшим голосом. Мне страшно смотреть на него, поэтому я продолжаю пялиться в темноту ночи в ожидании ответа.       На минуту повисает тревожная, дрожащая тишина.        — Через восемь дней, — наконец отвечает он тихо.       Чувствую укол боли в сердце. Так скоро...        — Восьмого, значит? — зачем-то уточняю я. Будто надеюсь, что ослышалась и это окажется неправдой.        — Да. Утром.       Снова наступает тишина. К глазам подступают слезы, но я сердито встряхиваю головой, пытаясь прогнать их. Надоело уже плакать.        — Не хочу, чтобы ты уезжал... — зачем-то говорю я.       Сбоку раздается тяжелый вздох.       Я поворачиваюсь к нему, и он делает то же самое.        — Я знаю, — произносит он мягко. — Но послушай. Подумай о том, какие передо мной откроются возможности, если у меня все получится, если я закончу это чертов университет. Я смогу обеспечивать себя сам. И тебя тоже смогу...        — Меня? — спрашиваю я ошарашенно.        — Именно. — Он протягивает руки и берет меня за локти. — Если вдруг мы еще будем вместе... Ты только подумай. Я смогу забрать тебя, и смогу обеспечить нам счастливую, независимую жизнь. Разве не здорово?        — Не нужно говорить такого. — Я отворачиваю голову, чтобы не смотреть на него. То, что он говорит, слишком похоже на сказку. Прекрасную, несбыточную мечту. А о мечте нельзя говорить вслух.        — Почему?        — Потому что это больно. Я же знаю, что этого никогда не будет. — Я с трудом заставляю себя улыбнуться.        — Не нужно быть такой категоричной, — отвечает он серьезно. — Ты не можешь знать будущего.        — Посмотри на нас. Разве можем мы оставаться вместе так долго? Да еще и на расстоянии. — Странно, почему это сейчас говорю я? Такая речь должна принадлежать ему, разве нет?        — Кто знает. — Он демонстративно пожимает плечами. — Может, расстояние наоборот сблизит нас? Не загадывай заранее самый худший сценарий.        — Я предпочитаю думать о худшем, чтобы быть к нему готовой. Слишком часто мне приходится разочаровываться.        — А ты вообще не думай о будущем. Так жить намного легче, поверь. Давай просто отдадимся течению жизни и стечению обстоятельств и посмотрим, что из этого выйдет.       Я смотрю на него, не отрываясь. Сердце колотится, как бешеное. Улыбка выходит сама собой, и он тоже мне улыбается. Его взгляд — добрый и мягкий. Впервые мы говорим о нашем будущем так спокойно, и я не чувствую боли. Его слова странным образом успокаивают муки у меня в душе.        — Я иногда тебя не понимаю, — признаюсь я. — Ты столько раз напоминал мне, что у тебя нет никаких чувств ко мне, что я не должна надеяться на взаимность и совместное будущее. А сейчас так запросто говоришь подобные вещи. И как мне понять тебя?        — Я не говорил, что у меня нет никаких чувств к тебе, — говорит он серьезно, нахмуривая брови. — Я не могу сказать, что конкретно к тебе чувствую, но точно не безразличие. — Он отворачивается и задумчиво вглядывается вдаль. — Ты важна для меня. Я переживаю за тебя, хочу видеть тебя счастливой и радовать. Хочу знать, что ты в безопасности. Мне нравится проводить с тобой время. И я бесконечно благодарен тебе за то, что ты столько терпишь от меня, и при этом не оставляешь. Мне приятно слышать, что ты любишь меня... Мне приятно, что ты всегда мне помогаешь и всегда готова прийти, если я позову.       Я слушаю с замиранием сердца эти внезапные признания, и с каждым его словом все больше расцветаю внутри. То, что он говорит — это так похоже на мои собственные чувства к нему...        — Знаешь... — продолжает он после заминки. — Думаю, можно сказать, что я люблю тебя. По-своему, правда. Но люблю.       Я так теряюсь, что даже не могу сообразить, что ответить. Просто продолжаю молча смотреть на него. Он поворачивается ко мне, и мы встречаемся взглядами, а затем он наклоняется и нежно целует меня. Я обвиваю руками его шею и прижимаюсь к нему, вся отдаваясь этому поцелую. Его горячие ладони скользят по спине. Пальцы осторожно касаются обнаженной кожи. Он немного меняет положение, и я оказываюсь прижатой к балюстраде. Он отпускает меня и опирается руками на перила, наклоняясь ко мне все ниже.       Он целует меня так жадно, так отчаянно, будто пытается насытить голод. С моих губ непроизвольно срывается стон удовольствия. Я на мгновение допускаю мысль, что он наслаждается этим поцелуем так же, как я, и от этого мое удовольствие преумножается.       Его «люблю» звучит в голове не переставая. Я понимаю, конечно, что любовь эта не такая, как моя к нему. Но все же... Если я дорога ему хоть немного, если я не пустое место для него, если он будет думать обо мне — я уже счастлива. Немногие, наверное, способны понять эту радость. Для большинства любовь — это отдавать человеку все и получать все взамен. Ну а я вот никогда не получала от него всего, и никогда этого не ждала. Но сама отдаю все. Для меня любовь — это в первую очередь отдавать всю себя. Я могу любить его и безответно. Это больно, но все равно приносит радость.       Впервые за долгое время мы целуемся не как партнеры по сексу, а как самые настоящие возлюбленные. Я чувствую это в каждом его движении, чувствую в том, как он прижимается ко мне, как жадно впивается в мои губы, как порывается прикоснуться. И это заставляет меня верить его словам. Будь я безразлична ему — он бы не целовал меня вне постели. Может, и правда в нем есть чувства ко мне? Может, наше будущее не обречено?       Он отрывается от моих губ и медленно отстраняется. Смотрит мне в глаза серьезным, внимательным взглядом и нерешительно улыбается.        — Я люблю тебя, — произношу я.       Ответом мне становится улыбка. Наступает тишина, но она наполнена теплотой и уютом. Мы вглядываемся в ночной пейзаж, дышим свежим прохладным воздухом. На другой стороне реки виднеется россыпь разноцветных огоньков. Я всматриваюсь в них, гадая, на какую часть города мы сейчас смотрим.        — Красивый здесь вид, да? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от реки.        — Ага. — отвечает он, также не глядя на меня. — Утром, наверное, будет еще красивее. Хорошее место, чтобы встречать рассвет.        — А ты будешь его встречать? — спрашиваю я удивленно. — Ты разве не собирался... уехать домой? — Я внезапно вспоминаю его угрозу и холодею. Сейчас у нас все так хорошо... Ни за что не хочу отпускать его.        — Чего? А, нет, нет. Мать уже давно уехала. Она подходила, когда ты ушла первый раз, предлагала с ней поехать. Я отказался.       Я морщусь, вспоминая, как застала его, когда вернулась.        — Из-за Даши? — спрашиваю я тихо, опуская голову.        — Даши? Не говори глупостей. Причем тут она вообще?        — Вам было очень весело вдвоем, — бормочу я, против воли с обиженной интонацией. — С ней явно веселее, чем со мной. Ты из-за нее захотел остаться?        — Что за бред? — Он нахмуривается. А потом вдруг расплывается в широкой улыбке. — Ты что, ревнуешь?        — Ревную, — просто отвечаю я, глядя ему в глаза. — Тебя это удивляет?        — Не удивляет. Я помню, как ты к ней относишься.        — Ну так и что? Ты не ответил на мой вопрос.       Он снова улыбается. Я начинаю немного злиться на эту улыбку.        — Нет, — наконец выдыхает он, — она не при чем. Она просто подошла, поздоровалась, спросила, нет ли ненужного бокала. Мы немного разговорились, вот и все. Я не хотел грубить ей или прогонять — она ведь не сделала ничего плохого.       Я хмурюсь, чем снова вызываю его улыбку.        — Когда ты вернулась, я о ней уже не думал. Все смотрел на тебя, пока ты не видела. Я же сразу, как ты ушла, понял, что перегнул палку. Все думал, как снова заговорить с тобой. Ну а потом увидел, как ты выпила тот бокал, и сразу забеспокоился. Вежливо попросил Дашу уйти, а как подступиться к тебе — не знал. Понимал, что сам довел тебя. Официант еще этот... Ловелас хренов. Интересно, его начальство в курсе, что он к школьницам подкатывает?        — Он не подкатывал, — смеюсь я. На душе становится все легче с каждым его словом. — Просто дал совет, как следует пить вино.        — Это должен был делать я. — Теперь хмурится уже он.        — Почему мне кажется, что теперь ревнуешь ты? — Я добродушно улыбаюсь, говоря наполовину шутливо. Но он в ответ смотрит на меня очень серьезно.        — Не кажется. Он реально меня разозлил. Мне почему-то очень неприятно видеть рядом с тобой кого-то другого. Сразу чувство, что ты становишься чужой. А я не могу тебя такой видеть. Если это называется ревностью — то да, я ревновал.       От его слов к щекам приливает тепло, и я улыбаюсь. Не то чтобы я радовалась тому, что заставила его разозлиться. Но приятно знать, что ему не все равно.       Мы недолго молчим, а затем он снова заговаривает.        — Ты бы знала, как я испугался, когда твоя мама подошла и предложила уехать. Я подумал: «Да нет, не может она согласиться». А потом ты вдруг встаешь, и у меня буквально сердце в пятки ушло. Я то на тот момент уже отказался уезжать. Просто представил, как буду тут один, пожираемый чувством вины, сидеть до утра и бесконечно жалеть о своем поведении. Потом подумал, что сам угрожал тебе тем же самым, и стало еще паршивее. Я вдруг понял, что иногда совершенно не представляю, что ты из-за меня чувствуешь. А это ведь неправильно... Ты всегда так заботишься обо мне, а я отплачиваю наоборот.        — Да, есть такое... — Я тихо смеюсь и гляжу на него.        — Мне стыдно за себя, — вздыхает он.        — Если ты способен понять, что ошибаешься, то все не совсем потеряно. — Я стараюсь ободряюще улыбнуться.        — Наверное. — Он грустно улыбается в ответ и снова вздыхает.       Я нерешительно кладу ладонь на его руку и мягко поглаживаю. Крайне непривычно утешать его за то, что он провинился передо мной. Но если он вправду чувствует за это вину, и она его мучает — я рада. Не потому, что злорадствую. А потому, что это значит, что он способен быть другим, и на самом деле не является тем ужасным монстром, каким становится, когда наносит мне все эти обиды. Настоящий злодей не раскаивается в своих поступках. А он — вовсе не злодей. Он просто парень, который запутался в своих чувствах. Я знаю, что в нем есть светлая сторона, ведь именно за нее я его и полюбила.       Мы еще долго остаемся на террасе и продолжаем разговаривать до тех пор, пока морозный ночной воздух не пронизывает до костей. Даже в середине лета ночи у нас беспощадно холодные. Мне совершенно не хочется уходить из этого островка тишины и спокойствия, который стал обителью наших откровений, но замерзшие руки напоминают о необходимости погреться. Поэтому мы наконец решаем вернуться в зал.       Когда мы входим с холодной террасы обратно в помещение, воздух и атмосфера кажутся необычайно тяжелым и душным. Пространство давит, люди мешаются, громкая музыка раздражает. После часа, проведенного с ним наедине, хочется только одного — оставаться с ним как можно дольше.       Как раз в тот момент, когда мы возвращаемся, заканчивается очередная песня, а затем звучит объявление:  — Внимание, выпускники! А теперь момент, которого ждали все парочки в зале! — Сразу после этих слов звучат первые ноты, и я узнаю одну из самых популярных песен для медленного танца.        — Слушай, — произношу я внезапно дя самой себя, дергая его за рукав, — а не хочешь?        — Нееет! — протягивает он, сразу понимая, о чем я.       Но я вижу, что он улыбается, поэтому решаюсь настоять на своем.        — Да ладно тебе. Всего один танец. Ты танцевал со мной вальс. Неужели откажешься постоять на танцполе в обнимку пару минут под сопливую песню?       Он усмехается, и я решительно беру его за руку и тяну к сцене.       Пространство быстро заполняется парочками, которые распределяются по танцполу и начинают неловко переминаться с ноги на ногу, не размыкая объятий.        — Какой идиотизм... — бормочет он, оглядываясь.       Я веду его в самый дальний угол. Разворачиваюсь к нему лицом и придвигаюсь как можно ближе. Кладу обе руки ему на плечи, но он берет одну мою ладонь в свою и отводит в сторону, совсем как в вальсе, а вторую руку кладет на талию. Не сговариваясь, мы начинаем медленными маленькими шагами танцевать вальсовый квадрат. Я смотрю в его сияющие, глубокие серые глаза, любуюсь его легкой улыбкой, и внезапно все вокруг как-то преображается для меня. Песня, казавшаяся такой же ужасной, как все предыдущие, начинает казаться не такой уж плохой и даже красивой. Люди перестают раздражать — я их просто не замечаю. Исчезает усталость и сонливость, которые начинали потихоньку одолевать меня вследствие позднего времени. Все плохие мысли улетучиваются. Остается только тихое, светлое счастье и любовь к нему.       К середине песни и он, и я уже совсем расслабляемся и просто стоим в обнимку, медленно покачиваясь в такт музыке. Я никогда в жизни не танцевала на школьных дискотеках, тем более медленный танец, и он, я знаю, тоже. Мне это казалось глупым и нелепым занятием. Но сейчас вдруг стало все равно. Я просто наслаждаюсь его близостью, любимым ароматом его тела, и мне нет дела ни до чужого мнения, ни до смысла того, что мы делаем.       Я кладу голову ему на плечо, и замечаю Дашу в другом углу зала. Она тоже здесь, стоит в обнимку с высоким худощавым пареньком из другого класса. От ненависти к ней, которая буквально сводила меня с ума, не остается и следа. Я смотрю на нее, и мне радостно. Радостно, что у нее все хорошо, что она выглядит счастливой и довольной. Радостно, что он со мной, а не с ней. Удивительно, как хорошее настроение способно изменить все твои чувства, даже самые сильные и плохие.       Небо на улице постепенно начинает светлеть. На горизонте медленно загорается полоса света, и тогда нас всех просят выйти на террасу. Пока мы толпимся, дрожа от холода, официанты ловко разносят на подносах бокалы с шампанским. Когда у всех в руках оказывается напиток, ведущий громко поздравляет всех нас с окончанием школы. Далее звучат трогательные пожелания о будущем счастье и благополучии. Наконец общий тост, звон бокалов — и на горизонте появляются первые солнечные лучи.       Он незаметно придерживает меня за талию, прижимая к себе. Мы шутливо чокаемся и вместе выпиваем свое шампанское. Оно, в отличие от вина, оказывается гораздо более легким и приятным на вкус.       Я смотрю на светлое голубое небо, на золотистый свет, который греет лицо и окутывает все мягким уютным теплом, и думаю о том, что, возможно, все и правда будет хорошо.