Эпилог

      ЭПИЛОГ       Как и говорил, он уехал через восемь дней. После выпускного у нас оставалась ровно неделя. Последняя неделя вместе.       Всю эту неделю я провела рядом с ним. Я вставала рано утром и ехала к нему в гости. Мы проводили у него дома весь день, и уходила я только с закатом. Мы занимались тем же, чем обычно, но чувствовалось, что эти посещения особенные. Мы смотрели фильмы, играли, занимались сексом, или же просто сидели в тишине в обнимку и без конца разговаривали. Он играл мне на пианино, и я как никогда сильно любила каждую ноту.       Два раза нам посчастливилось переночевать вместе. В эти дни мы заказывали пиццу в ближайшей пиццерии и поздним вечером шли, чтобы забрать ее. Придя домой, включали фильмы и смотрели их всю ночь, закутываясь вдвоем в одно одеяло и открывая нараспашку окна, чтобы в комнату проникала летняя ночная прохлада. Во время просмотра мы не удерживались и начинали приставать друг к другу, а после занимались сексом, и этот секс был самым лучшим за все время. Он был пропитан взаимным желанием, отчаянием, болью, а вместе с тем и любовью.       В эти последние дни между нами внезапно все наладилось. Не было ни единой ссоры, ни единого резкого слова ни от кого из нас. Так всегда бывает: только когда расставание нависло неминуемым приговором над нами, мы вдруг стали любить и ценить друг друга в разы больше, чем все время до этого. Будто для того, чтобы осознать, насколько велико твое счастье, нужно понять, что ты вскоре его потеряешь.       Я не хотела расставаться с ним, цеплялась за каждое мгновение, отчаянно желая продлить его, и до ужаса боялась наступления самого последнего дня. Он, напротив, всем своим существом стремился вырваться отсюда и уехать как можно скорее. Он был поглощен предвкушением новшеств, которые ему предстояли. Для него прощальные свидания были пропитаны светлым чувством ностальгии. Нечто приятное и ценное, что будет приятно вспоминать. Эта разница чувств убивала. Но что поделать...       Наш разговор на террасе в ресторане врезался мне в память. Его слова о том, каким может быть наше будущее — они звучали слишком невероятно, но и настолько прекрасно, что я не могла выбросить их из головы. Как это нечестно с его стороны — вот так бросаться моими самыми сокровенными мечтами перед разлукой... Как бы я хотела поверить, что это возможно! Будь у меня хоть толика уверенности в том, что его «любовь» ко мне что-то значит — и у меня бы хватило сил пережить любую разлуку. Я была бы самой счастливой на свете.       Мои чувства здесь ничего не решают. Я сделала все, что могла — я отдала их ему. Дальше все зависело только от того, что он будет с ними делать. Мы столько времени провели вместе, а я так и не смогла понять, что же он все-таки чувствует ко мне. А теперь это было важно, как никогда. Неопределенность ближайшего будущего сводила с ума.       В последний из семи дней мы поехали в город. Он захотел в последний раз прогуляться по родным улицам. Мы провели в городе весь день, с раннего утра и до позднего вечера. Прошлись по всем нашим любимым торговым центрам, маленьким скверам, магазинчикам, книжным. Перекусили в одном из любимых кафе. Зашли на набережную и спустились к воде. Кормили уток, плескались и ходили босиком по берегу. Он учил меня запускать камнями блинчики, чего я раньше никогда не делала.       Мы гуляли так долго, что совершенно вымотались. На остановку мы пришли уже под светом фонарей, и едва смогли втиснуться в последний автобус. Ехали в жуткой давке, как и всегда, но нас это совершенно не занимало. Всю дорогу мы шутили и смеялись, и всю дорогу он крепко держал меня в объятиях. Я прижималась к нему, обнимая за пояс, утыкалась в воротник его рубашки, вдыхала любимый аромат и чувствовала себя самой счастливой и самой несчастной одновременно.       Домой мы добрались так поздно, что он вызвался проводить меня до самой двери моей квартиры. Я знала, что дома его ждет волнующаяся мама и срочные сборы на завтрашний самолет, но возражать и не думала. Хотя бы в последний день, в последний вечер я могла побыть эгоисткой. Мы вышли из автобуса на нужной остановке и направились к моему дому, нарочито медленным шагом и самым длинным путем. Всю дорогу мы держались за руки и не разговаривали. Каждый думал о своем и не перебивал мысли другого. Когда показался мой дом и мой подъезд, сердце забилось чаще и стало трудно дышать. С каждым шагом я старалась идти медленнее, но мы все равно пришли к подъезду и вошли внутрь. Поднялись на лифте и вышли на моем этаже.        — Ну что, пока? — сказала я, останавливаясь у двери своей квартиры и разворачиваясь к нему. К глазам подступили слезы.       Еще с апреля я каждый день, каждую минуту знала, что настанет этот момент, готовилась к нему, и все равно, когда он наступил, хотела расплакаться.        — Да, — произнес он коротко, а затем подошел и заключил в объятия. Я обняла его в ответ, и мы простояли так несколько минут. Как будто пытались запомнить друг друга каждой клеточкой тела.       Он прервал объятия первым. Отпустил меня, медленно опуская руки.        — Будь умницей, — начал говорить он, и голос у него дрожал, а взгляд казался болезненным и грустным. — Поступи, куда хотела, учись хорошо... Пускай у тебя вообще все будет хорошо. Я... желаю тебе счастья. Даже если мы разойдемся с концами... — Тут он запнулся, прикрыл глаза, глубоко дыша, провел рукой по волосам, и снова продолжил, хотя голос у него стал дрожать еще сильнее. — Даже если мы разойдемся с концами, знай: я люблю тебя. По-своему, но люблю.       Я слушала, не сдерживая слез, в отчаяние закусывая губу, чтобы не расплакаться в голос. Когда он замолк, я приблизилась и потянулась, чтобы поцеловать, но он сделал это первым. Наш последний поцелуй — он был совершенно обычным. Не пошлым, не страстным, не отчаянным. Просто соприкосновение губ. Точно такой же, как самый первый.       Он отстранился. Улыбнулся мне.        — Я тоже люблю тебя, — сказала я почти шепотом. — И я тоже желаю тебе счастья. Ты большой молодец, и я верю, что у тебя обязательно все получится.        — Спасибо, — сказал он с улыбкой. — Ну, я пошел.       Он отошел к лифту и нажал кнопку вызова. Двери сразу же открылись. Он вошел в него и еще раз посмотрел на меня.       Я успела улыбнуться ему и помахать рукой перед тем, как двери лифта закрылись.       Его самолет вылетел утром на следующий день. Я не провожала его в аэропорту, ведь это было время, отведенное его семье, и я была бы там не к месту. Перед взлетом я написала ему еще кучу сообщений, как и он мне. Но это все было уже не то.       Весь день я провела как в тумане. Почти ничего не ела и ничем не занималась. Несколько часов я просто лежала в постели и без конца пересматривала немногие фотографии, которые напоминали о нем, и перечитывала переписки. Впоследствии эти занятия стали для меня каждодневным ритуалом.       А вечером в дверь нашей квартиры вдруг позвонили. Я оставалась в комнате, занимаясь своими невеселыми делами, когда мама быстро подошла к моей кровати из прихожей. Она выглядела озадаченной.        — Слушай, там пришел курьер, утверждает, что у него для тебя доставка.        — Чего? — спросила я, нахмуриваясь и приподнимаясь на локте. — Я ничего не заказывала...       Несмотря на мои протесты мама заставила меня подняться с постели и побеседовать с курьером самой.        — Здравствуйте, — поздоровался со мной мужчина, стоящий на пороге. — У меня доставка на ваше имя. От Романа.       Я округлила глаза и попросила показать документы. После того, как мы по нескольку раз перепроверили мое имя и имя отправителя, я все-таки сдалась и согласилась забрать то, что мне принесли. Хотя выглядело все крайне подозрительно. Он ни слова не говорил об этом. Да и что бы он мог мне прислать?       Как только курьер получил разрешение, он ненадолго скрылся за стеной и появился из-за нее снова, с трудом волоча по полу огромную коробку — узкую и высокую. Под ошарашенные взгляды меня, мамы и младшего брата, который вылез из-за компьютера, чтобы узнать, что за балаган происходит у нас в коридоре, несчастный курьер затащил и аккуратно поставил у стены посылку и спешно ретировался.        — Это что еще такое? — спросила мама не то сердито, не то удивленно.        — Понятия не имею, — ответила я. Коробку я утащила к себе в комнату и вскрывала в одиночестве. И как только я увидела, что в ней, тут же расплакалась.       Пианино. В коробке лежал его синтезатор.       Прямо на нем я обнаружила маленький листочек, который оказался коротким письмом.       «Ты, наверное, в шоке, ведь не ожидала. Прости, что не предупредил. Он больше мне не понадобится. Я не смогу забрать его с собой. А стоять без дела и покрываться пылью — худшая судьба для инструмента. Я знаю, он тебе нравится, знаю, что тебе нравятся песни, которые я на нем играл. Я помню, когда-то ты просила меня научить тебя играть на нем. Поэтому я подумал — пускай он будет твоим. Такой вот прощальный подарок от меня».       Сказать, что я была в шоке — ничего не сказать. Мне хотелось стукнуть его — за то, что дарит мне такую дорогую вещь. И хотелось расплакаться. Что я, собственно, и сделала.       С этого синтезатора началась наша любовная история. Это правда — я просила его научить меня играть на пианино. Но музыки в моих мыслях тогда и в помине не было — я только хотела проводить с ним время. А сейчас, когда этот самый синтезатор стоял передо мной в моей комнате, я вдруг подумала — я хочу научиться. Буду играть на нем, и пускай каждая нота напоминает.       Словно в поддержку моих мыслей, под синтезатором в коробке обнаружилась нотная тетрадь. Она вся была исписана, и по названиям композиций я поняла, что это — его музыка. Все композиции, которые он сочинял, которые мы с ним обсуждали. Я с трепетом перелистывала каждую страницу, и мое желание поскорее научиться играть становилось все прочнее.       Синтезатор поселился в нашей с братом комнате. Я пристроила его около единственной свободной стены, и теперь каждое утро, когда просыпалась, первым делом натыкалась на него. Учиться я решила сама, по видеоурокам и советам из интернета. Пианино оказалось совсем не таким простым инструментом, как казалось со стороны. Например, я поняла, что для того, чтобы музыка звучала красиво, нужно играть обеими руками, причем не одно и то же, а каждая рука играет свою часть, совершенно не похожую на вторую. Когда он играл, казалось, что у него все получается легко, само собой, но на деле это оказалось умение, требующее навыка.       Так как шли летние каникулы, мне нечем было заниматься, и иной раз я просиживала над пианино весь день. Нюансов было так много, что я терялась в них и даже не знала, за что браться. Из-за этого мое самообучение сильно тормозилось. Но желание было сильнее. Я могла бы спрашивать советов у него. Но не стала этого делать. Я вообще ничего не сказала ему о пианино, даже о том, что получила его. Просто чувствовала, что это лишнее. Вряд ли он хотел бы обсуждать это.       Конечно же, наше общение не оборвалось с его переездом, и мы каждый день продолжали переписываться. От этого было чуть легче, но не сильно. Первые пару дней мы писали друг другу с одинаковым рвением. Он рассказывал мне, какие у него планы на день, вечером делился впечатлениями. Мы несколько раз созванивались, в том числе по видеосвязи. Он показывал мне свою комнату в общежитии и фотографии города. Я уже начала думать, что все будет хорошо.       Но затем он устроился на работу, и все изменилось. Таков был его план - начать работать сразу же по приезду, чтобы в новом городе начать новую жизнь - взрослую, и независимую от родителей. И он был полон решимости придерживаться этого плана. Всего за неделю он изменился так сильно, что я с трудом его узнавала. Я была в шоке от того, насколько он оказался деятельным, решительным и готовым ко взрослой жизни. Пока я страдала от разбитого сердца, он переехал в другой город, заселился в общежитие и устроился на работу. И меня пугало то, как эта новая жизнь на него влияла.       С каждым днем он становился все дальше и дальше от меня и от того, что нас связывало. Я всей душой возненавидела его новый город, его работу и университет. Он изменился слишком быстро и слишком сильно. Я уже почти не узнавала его. Тот человек, которого я знала, никогда не стал бы работать на такой работе, никогда не бросил бы любимый инструмент и любимое занятие. Он никогда не мечтал о престиже и достатке, а мечтал только быть свободным и творить. Я даже не успела заметить, когда этот человек исчез.        Сообщений от него становилось все меньше, что, в общем-то, было неудивительно. У него появились дела, а я больше не крутилась у него под носом. Теперь он сам выбирал, когда мне писать, если вообще этого хотел, а я уже не могла никак на это повлиять. Моя болезненная зависимость от него никуда не делась, и я то и дело надоедала ему назойливыми расспросами. Меня сводило с ума, что я не знаю, чем он занят, какие у него дела, как он живет, ведь раньше мне было известно, чем он занят каждую минуту. Я как будто ревновала его к этому новому городу и его новой жизни. Просто знала, что кто-то видит его каждый день, знает все, что с ним происходит, а я — нет.       Он же в свою очередь не проявлял и не собирался проявлять ни капли сочувствия и понимания. Новая жизнь полностью его захватила, и он, кажется, даже наслаждался этим. Я и наше общение отошли для него на второй план. А может и дальше. На мои пожелания доброго утра и хорошего дня он отвечал коротко, от всех моих расспросов отмахивался, говоря, что ему некогда, что он слишком устал, или что у него нет настроения.       «Я каждый день все это рассказываю родственникам, которые мне названивают. Пересказывать все это в сто первый раз для тебя мне не хочется» — сказал он однажды после того, как я в немного грубой форме поинтересовалась, почему он не хочет поговорить со мной дольше пяти минут.       А в какой-то из дней, в середине августа, он и вовсе прямым текстом попросил писать ему реже. Мол, я требую от него слишком много внимания и совершенно не считаюсь с его занятостью и усталостью.       Я покорно согласилась и извинилась. Вечером я засыпала в слезах.       Я долго готовила себя к нашей разлуке, но все равно сломалась. То, что он говорил мне на выпускном, никак не выходило из головы. Собственное сознание как будто надо мной издевалось.       «Если вдруг мы еще будем вместе... Я смогу забрать тебя, и смогу обеспечить нам счастливую, независимую жизнь».       Его голос звучал в голове, как извращенная пытка. Эти слова оказали на меня слишком сильное воздействие. Наверное, потому, что это было то, что я мечтала от него услышать. Я понятия не имела, какие чувства и какой смысл он вложил в них, но они стали для меня сродни обещанию.       Он бы не стал говорить такое просто так. Верно?       Я была преисполнена готовности стараться ради нас. Поэтому терпеливо сносила его молчание и безразличие. Я искренне хотела верить, что он не пытается бросить меня, что он в самом деле просто очень занят. Я могу стараться за нас обоих. Но мне бы только хоть крупицу уверенности, что ему это нужно... Что он говорил это не просто так, что он в самом деле верит и хочет, чтобы мы были вместе.       Я надеялась, что мы попытаемся. Еще раз.        Но с каждым днем, с каждым проигнорированным сообщением верить становилось все сложнее. Чтобы построить отношения, нужно стремление обоих. А его стремление, как мне казалось, отсутствовало напрочь. Если бы он дорожил мной хоть немного, если бы вправду хотел общаться со мной, его многочисленные дела не были бы помехой. А пока по всему выходило так, что он вовсе не хотел и даже не собирался поддерживать со мной какую-либо связь.       Каждая минута без него была мучением, и с каждым днем молчания мое состояние ухудшалось. Я думала о нем не прекращая, по ночам беспрерывно плакала. Если становилось совсем плохо — срывалась и писала ему. Он отвечал коротко, и разговор у нас выходил небольшой и незначительный. Иногда и он вспоминал про меня и писал мне. Все оставшиеся месяцы лета мы обменивались короткими, ничего не значащими сообщениями и редкими фотографиями. И я изо всех сил делала вид, что мне этого достаточно.       Шесть лет. Шесть лет должно было длиться его обучение. Шесть лет мы должны были провести порознь. Это вдвое больше, чем мы уже провели вместе. Этот срок казался пугающе огромным. Возможно ли это? Так много времени не быть рядом и оставаться вместе. Возможно ли это для нас? Даже для любящей пары это испытание, которое часто заканчивается расставанием. Тогда что уж говорить про нас с ним? Не прошло и месяца, как наше общение начало сходить на нет. А что будет за целые шесть лет разлуки? Это же почти что целая жизнь.       А когда эти шесть лет пройдут — вернется ли он домой? Даже в этом я не была уверена. За шесть лет, что он проведет в другом городе, за тысячи километров от меня, может случиться что угодно. У него может появиться столько поводов и столько возможностей забыть обо мне, что об этом страшно даже думать. Хватит ли одной переписки, чтобы сохранить наши чувства? Я слишком сильно в этом сомневалась. А если однажды он просто перестанет отвечать на мои сообщения? Сейчас у него было как никогда много возможностей прервать со мной все отношения. И больше всего я боялась, что он ими воспользуется.       Каждый день - одно и то же. Сообщения, оставленные без ответа. Бесконечная пожирающая тоска и бездна отчаяния, в которой я захлебываюсь. Бездушные, холодные, серые, похожие один на другой летние дни. Я будто в пузыре, и сюда не доходят звуки, цвета, эмоции. Меня окружает оглушающая тишина. Апатия душит. Печаль - бескрайняя, черная и глубокая, как океанское дно. И страх... Сковывающий, леденящий, словно колючая морозная северная пустыня. Что, если все это зря? Его слова на террасе ресторана - просто временный наплыв эмоций, за котором не кроется ничего серьезного, а мои мечты и надежды - просто мыльные пузыри, пустые и обреченные на исчезновение? Что, если я больше никогда в жизни его не увижу? Навсегда останусь безликой тенью, призраком собственной любви, обреченным скучать по навсегда ушедшему прошлому? Любовь — самое нерациональное чувство. Я ясно видела, как он с каждым днем все больше отстраняется от меня. И все равно продолжала верить в наше совместное будущее. Не может ведь быть так, чтобы такое огромное, сильное чувство просто кануло в пустоту? Так не должно случаться.       Я бы сделала все что угодно, чтобы мои мечты стали правдой. Я готова была стараться ради нас. Быть с ним было и осталось моим самым заветным желанием.       Но чего же хочет он? Хочет ли вообще хоть чего-то от меня? Он хотя бы думает обо мне?       Неопределенность и молчание сводили с ума. Но он был за тысячи километров от меня, и все, что я могла делать — просто ждать.       Мое собственное поступление мало меня занимало. Конечно я, как и все выпускники, переживала, но все получилось гладко и так, как планировалось. Мы с мамой разобрались в процедуре поступления, отправили нужные документы, пару раз съездили в университет, и в начале августа я получила уведомление о зачислении на первый курс по направлению "Филология". Мне удалось поступить в тот самый университет, в который мы ездили тогда на экскурсию. И мне бы следовало радоваться, что я так легко смогла поступить туда, куда планировала, но я по этому поводу совершенно ничего не чувствовала.       Новый этап жизни казался очень пугающим, и я хотела бы, чтобы он был рядом, чтобы мы вместе его переживали. На деле же я не могла даже написать ему, когда вздумается, чтобы спросить совета или получить поддержку. Впервые за долгое время я оказалась по-настоящему одинокой.       Все оставшиеся летние дни были наполнены тоской и отчаянием. Я осваивала пианино, думала о нем, и без конца плакала. От той любви, страсти и глубокой привязанности, какая была между нами, ничего не осталось. Теперь мы были только друзьями по переписке. Мне уже было очевидно, что ни о какой романтике и речи быть не может. Он не считал меня своей девушкой, и даже любовницей я для него быть перестала. А дружба... Разве может быть дружба там, где была любовь?       В последний день лета я пошла в парикмахерскую, чтобы подготовиться к первому учебному дню. Когда встречалась с ним, я старалась придерживаться его пожеланий в моем внешнем виде. Короткие юбки, чулки, обтягивающие кофты - чтобы быть более соблазнительной и взрослой в его глазах. Длинные волосы натурального цвета - чтобы я выглядела женственнее, а еще можно было держать меня за них в постели. Никакой косметики - она выглядит вульгарно. И прочие мелочи в таком духе. Теперь же его больше не было рядом, и я подумала — почему бы не отыскать в этом хоть какой-то плюс? Попробовать сменить имидж, например.       Парикмахер несколько раз спрашивала, уверена ли я, что хочу такую кардинальную стрижку, и мне пришлось ее едва ли не уговаривать, но в итоге я своего добилась. Теперь у меня была короткая мальчишеская прическа, которую я еще и попросила покрасить в ярко-красный цвет. Если и меняться — то радикально. Уверена, он бы не одобрил — сказал бы, что я похожа на пацана или панка, что-нибудь в этом роде.       Сама я была в абсолютном восторге. Никогда еще я не выглядела так ярко и необычно, и мне нравилось мое новое отражение. Поэтому я все же не удержалась и отправила ему фотографию. И в ответ совершенно неожиданно получила полное восторга и комплиментов сообщение, что заставило меня расплыться в улыбке от удовольствия. Всегда у меня так получается — хочу сделать что-то, чтобы доказать свою независимость от него, но в итоге оказывается, что на самом деле мне хочется получить от него похвалу. И я в тысячный раз пожалела, что его нет рядом, что он не видит меня такой вживую, и я не могу увидеть восхищение в его глазах.       В дополнение к новой прическе мне пришлось пересмотреть и обновить и мой гардероб. Как оказалось, в университете никто не требует носить форму, что меня неожиданно порадовало. В шкафу у меня появились новые футболки, кофты, юбки и джинсы, и почти все черного цвета. Примеряя вещи в магазине я убедилась, что этот цвет сочетается с моими красными волосами лучше всего. Выбирая одежду, я как-то невольно задумывалась о том, понравилась бы она ему - ведь последние пару лет всегда так делала. И только дома я сообразила, что такой критерий больше ни к чему учитывать, ведь он меня в них не увидит. При этой мысли меня брала необъяснимая тоска. Я так привыкла к его присутствию в своей жизни, что теперь совершенно не знала, как это — жить только для себя одной. Это казалось неправильным, словно предательство. Только когда он уехал, я поняла, что он незримо присутствует в каждой части моей жизни. Я переняла его вкусы в еде, музыке, переняла манеру речи, некоторые его привычки, подбирала одежду, опираясь на его предпочтения, и всегда и во всем спрашивала себя: а ему бы понравилось?       Для меня стало очевидно, что я уже никогда не смогу жить как раньше. Никогда не смогу забыть про него, выбросить из головы все мысли, связанные с ним, потому что он присутствовал во всех. Он стал частью моей жизни, и я никогда не смогу избавиться от его призрака, незримо присутствующего в моей душе, потому что наши с ним души — одно. Чувствует ли он то же самое? Вряд ли.