Часть 4

Спустя три часа ада, в который превращается простая разгрузка ящиков с каким-то грёбаным железом, он стоял, прислонившись к дверному косяку лавки, тяжело дыша. — Пиздец… — выдохнул он с горечью. — Лучше бы реально спиздил булку у той крольчихи… Весь в пыли, с царапинами, ссадинами, руки трясутся, ноги подкашиваются, а внутри — пусто. Не потому что голоден (хотя и это, безусловно), а потому что энергия ушла полностью. Аура — на пределе. Мини-генератор еле жужжал внутри, перегреваясь и то и дело сбрасывая давление через крохотные вентиля. «Ты ж, блядь, киллер. Ты убивал, прыгал по крышам, бился с охотниками, сбрасывал гриммов в пропасть… А теперь вот, блядь, ящики.» Но даже в этой обстановке он сумел выудить из мрака один маленький, но приятный момент. Её звали Фан. ( От Fans – Оленёнок). Фавн-олениха. Хрупкая, будто лесная фея, но с телосложением, которое говорило — если надо, и ударит, и понесёт. Светлые волосы в косах, милое лицо, огромные выразительные глаза — и эти маленькие рожки, что торчали над головой, заставляя сердце странно подрагивать. Когда он впервые на неё глянул, было только одно ощущение: «Мать его, это что, олениха-вайфу из местной сказки?» Он подошёл, чтобы хоть как-то отвлечься от усталости. Взял ведро, рядом с которым она стояла, и с ленцой сказал: — Осторожно, милая. Такими ручками только за сердце хвататься, а не железо таскать. Фан вздрогнула, не оборачиваясь. На щеках мгновенно вспыхнул румянец, и уши (острые, пушистые) чуть дёрнулись. — Я… я справляюсь, спасибо, — прошептала она, голос тонкий, мягкий. — И не нужно так… говорить. Неловко… Он усмехнулся, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Что, никто не говорил, что у тебя милый хвостик? Теперь она покраснела по уши. Отшатнулась чуть вбок, прижав ведро к груди, и бросила взгляд, в котором смешалось смущение и угроза. Как будто боялась, что он сейчас её схватит… или хуже того — поцелует. — Не все девушки любят… комплименты, — проговорила она, глядя в сторону. — Особенно от… наёмников. Он кивнул, делая вид, что не заметил, как она при этом задержала дыхание. — Ну… тогда считай, это не комплимент. Это объективная оценка. Медицинская. Научная. Зафиксирована, так сказать. В журнал занесена. Фан коротко фыркнула. Что-то между вздохом и смешком. — Лучше бы ты таскал ящики быстрее, а не языком молол, — пробормотала она, но уже мягко, почти тепло. — Старуха Лили ещё раз тебя застукает — останешься без челюсти. — Она уже пробовала, — усмехнулся он, проводя пальцем по синяку под глазом. — Но у меня челюсть заводская. Меркурианская сталь. И вот, на секунду, он поймал это выражение у неё в глазах: Лёгкая улыбка. Настоящая. Никакой враждебности. Только… тепло. Интерес. И что-то ещё, чего он сам боялся распознать. …Блядь, вот почему я люблю фавнок… Мир рухнул, города сожгли, гриммы жрут людей, а вот стоит — и просто смущается, потому что ей сказали, что у неё милые рожки. Внутри было тепло. И немного больно. Как всегда, когда на секунду забываешь, кем ты был… и кем стал. — Ладно… пошёл я, пока эта старая танковая дивизия мне задницу не поджарила. Ещё свидимся, милая. Он пошёл обратно, глупо улыбаясь. А Фан всё ещё стояла, слегка прижав руки к груди, с румянцем, и украдкой смотрела ему вслед, будто хотела что-то сказать… но не решилась. *** — …ТЫ, БЛЯДЬ, ЭТОТ ЯЩИК ОПЯТЬ КРИВО ПОСТАВИЛ?! — Грохот металла. Молния из слов, что бы и сапёр не расшифровал. Старая как сама Война, Лили, кроет героя так, будто он лично расхуярил ей батальон. Руки в боки, глаза сверкают, шаг уверенный, тяжёлый, будто вгрызается в землю. Он даже не вздрагивает. Просто стоит. Весь в пыли, грязный до самых костей, на лбу капли пота, в глазах — пустота. «Пусть орёт. Я слишком устал, чтобы париться.» Но тут, сквозь мат, слышится уже не гнев, а интерес: — …И где это ты, сука, такие протезы достал, а? Он не отвечает. Только медленно поворачивает голову. — Не притворяйся овощем, я двадцать лет в Атласе была. Это военные протезы. — Модель восьмого поколения. Не с рынка. Не реплика. Настоящая. Куда, сучёныш, дел тот, у кого их спёр. Он лишь медленно, молча протягивает руку, ладонью вверх. — …Чё? — морщит лоб Лили. Пальцы чуть дернулись. Всё понятно: «Деньги. Сначала бабки — потом разговоры.» Лили хмыкает, цедит сквозь зубы: — Ладно. За три часа — вот твои тысяч пятьсот с мордой. Ты, конечно, не солдат, а скорее тележка с дырами, но спину не сломал — уже достижение. Он берёт оплату, кивает. И только у самого выхода из лавки останавливается: — Завтра помощь нужна будет? — Смотря, как шевелиться будешь. Если как сегодня — приходи. Если хуже — хер с два. — Отлично. Я приду. *** Вечер. Улицы пустеют. Торговцы сворачивают лавки, фонари начинают мерцать тусклым светом. Он идёт, пошатываясь — но всё ещё сдержанный, сосредоточенный. Он поворачивает за угол… …и видит ту самую лавку. Маленькая, скромная, с деревянной крышей и табличкой, которую ветер уже почти сорвал. Внутри — уже гасят свет. — Нет… Нет-нет-нет… Он бросается вперёд. Дверь почти закрыта. Крольчиха — та самая, что так испуганно смотрела днём — уже с ключами в руке. Видно, как она вздыхает с облегчением. Рабочий день закончен. — СТОЯТЬ! Рычание. Голос не человеческий, скорее звериный, срывающийся с языка, как взрыв. Она вздрагивает. Поворачивается, и… замирает. Глаза как у загнанного зверька. Уши прижаты к голове. Вся вжалась в дверной косяк, будто сейчас по ней пройдётся танк. Он сбавляет шаг. Подходит медленно, стараясь говорить спокойно: — Простите… Я не хотел напугать. Она всё ещё как статуя. Ни звука. Он вытягивает руку. На ладони — смятые, тёплые Льены. — У вас… не остались, случайно, те… прекрасные пирожки? С капустой. Я днём их… ну… Понюхал, в общем. Она моргает. Один раз. Потом второй. Шестерёнки в голове явно работают на ручной тяге. — Эмм… эээ… — пробормотала она, не отрывая взгляда. — Штука… по пятнадцать… — Отлично. — Беру всё, что осталось. Он улыбается — не волчьей, не хищной, а уставшей, но доброй улыбкой. В первый раз за день. Крольчиха исчезает в лавке. Через минуту возвращается с бумажным пакетом, в котором тепло, запах капусты, укропа и теста будто обнимает изнутри. Он передаёт ей деньги. Даже больше — не отсчитывает. И берёт пакет с тринадцатью пирожками, как будто это священное подношение. — Спасибо, — тихо говорит он. — Правда… спасибо. Она лишь кивает. И уже когда он поворачивается уходить, слышится: — …Вы… тоже… приходите… если что. У нас ещё будут… завтра. Он оборачивается. Улыбка. Настоящая. Такая, что хочется не убивать, а жить. — Обязательно! И с бумажным пакетом на руках, полный еды, запахов и чего-то очень человеческого, он уходит в сумерки. Где-то далеко рычит гримм. Где-то рушится порядок мира. Где-то Атлас летит в тартарары. Но сейчас… у него тринадцать пирожков. И это, чёрт побери, победа. *** Он дошёл до ближайшей скамьи — старая, покосившаяся, с облупленной краской и ржавыми гвоздями, вбитая в землю, будто специально для таких, как он. Уселся с глухим вздохом, как человек, которому просто дали… отдохнуть. Бумажный пакет шуршит. Пальцы дрожат от усталости, но с невероятной нежностью достают первый пирожок. Он даже не жует — просто вгрызается, позволяя вкусу залить язык. Капуста. Укроп. Чуть чеснока. Пирожок неидеальный, но… настоящий. И для измученного организма — это как поцелуй жизни. — Мммм… — едва ли не стонет он, прижавшись лбом к пакету. Один. Второй. Третий. Он ел их не как солдат, не как зверь — как человек, которому очень долго ничего не давали просто потому, что он — не человек. На пятом… подавился. От неожиданности. Слишком жадно, слишком быстро. Кусок застревает в горле. — Твою ж… хргх! Он резко поднимается, кашляя, и быстро идёт в сторону центрального колодца — его он заметил ещё днём. Деревянный, старый, но исправный. Ведро с верёвкой уже висело на перекладине. С усилием опускает его вниз, слышит, как оно плюхается в воду. Поднимает — туго, тяжело, но в конце концов вода плескается в неровных краях ведра. Опускается прямо рядом, на камень. Берёт ковш. Пьёт. Медленно. С жадностью. Только после этого доедает пятый пирожок — теперь уже с удовольствием, без торопливости. И тогда он его замечает. — Голодный, что ли? Голос старческий, хриплый, будто сотни лет прошёл по пустыням Вакуо босиком. Перед ним — старик, сгорбленный, в поношенной одежде, с посохом, на котором болтается колотушка из резного дерева. Усы — как у побитого кота, глаза — живые, серые, чуть насмешливые. Он не отвечает сразу. Просто кивает и продолжает жевать. — Пирожки из лавки Юки? — спрашивает старик, опускаясь рядом. — Угу. — Вкусные, зараза. Молчание. Старик смотрит на него чуть пристальнее. — Только вот не местный ты. Видно по походке. По взгляду. И ноги… Герой отводит взгляд, но не отвечает. — Кто ты? Он глядит в тёмную воду колодца. Его отражение дрожит в волнах. Чужое лицо. Не его. Не то, с которым он жил. "Кто я?" Даже он сам не знал ответа. Меркурий Блэк мёртв. Он — тень. Призрак чужого тела. Убийца, который больше не хочет убивать, но не может нести иного. Он долго молчит, потом говорит глухо: — Никто. Просто... пытаюсь выжить. — Сломался. А теперь чинюсь. По частям. Старик кряхтит, проводит рукой по бороде. — Знаешь, я видел таких, как ты. — Смотрят на мир, как будто он им должен. — А потом находят себя — в воде, в песке, в чужих глазах. Или не находят — и тогда Гриммы приходят первыми. Он поворачивает голову к герою и щурится: — Ты, парень, не один. Но если хочешь остаться человеком — научись нести груз. Не только тела. Память тоже. Он поднимается и уходит так же бесшумно, как и подошёл. Оставив героя наедине — с ведром воды, с пакетиком пирожков и с отражением, которое снова кажется чуть ближе к настоящему.